FATALITY. Наследники

Глава № 8. The Sixth - 3

Сергей больше не мог этого выносить. Усилием воли вынырнул из псевдосна. Видимо, зря и надо было как-то иначе, потому что череп взорвался болью. Словно засунул голову в царь-колокол, по которому вдарили кувалдой. Начал подниматься и приложился лбом о железную перекладину — забыл, что сам же забрался под кровать Марины перед погружением, чтобы медсестры не нашли его в отключке, не подняли панику.

— Ай! Гвидон, сделай что-нибудь!

— Что я могу сделать? — откликнулся херувим.

— Ну, ты же телепат, сидишь в моей голове… Придумай, что-нибудь, а то меня кондрашка хватит.

— А, ты об этом… — кошко-медведь подскочил к ноге и без предупреждения прокусил джинсы и кожу. — Пожалуйста!

— Твою ж! Ты чего творишь?!

— Ты сам попросил.

Сергей выполз из-под кровати, потирая укус, как вдруг понял, что кроме укушенного места у него ничего не болит, разве что на лбу под пальцами пухла будущая шишка.

— Спасибо.

За окном разгорался новый день. Из коридора слышались шаги, негромкие разговоры, стальной лязг медицинских тележек. Больница просыпалась. Скоро начнётся обход.

— Обход уже был, час назад, — сообщил херувим. — Тебя чудом не нашли, идея спрятаться под кроватью показалась мне неудачной, когда пришла уборщица, но выяснилось, что она с большим рвением шарит по тумбочкам больных, чем делает уборку.

Сергей взглянул на Марину. Выглядела она под бледным светом из окна хуже прежнего. Кожа фиолетово-черная, волосы выбились из-под чепца — потные, грязные. Провел рукой, поправляя прядь. На пальцах остались бурые песчинки — засохшая кровь. Её или Глеба? Он так живо видел всё, что с ними произошло, будто сам побывал. Чувствовал кожей увечья. Чувствовал боль, и намного, намного большее, разрывающее душу горе.

— Сестренка, если бы я только знал! — в груди разгорался гнев, — но ты не думай ни о чем, поправляйся. А я. Я найду гаденыша и…

— И что? — встрял Гвидон, — наваляешь ему? Тебе напомнить, как вы вдвоем с Элайджей на нем и царапины не оставили? А что ты сможешь один?

— Плевать, — сказал Сергей поднимаясь. — По ходу дела что-нибудь придумаем. Надо узнать, где остановились музыканты Rasmuse. Думаю, они еще в городе.

— Нет. — Спокойным голосом, не терпящим возражений, отрезал херувим.

— Что значит «нет»? — опешил Сергей. Никогда прежде Гвидон ему ничего не запрещал, — разве ты не должен мне подчиняться?

— Не сейчас. Посмотри на Павла.

Белый горностай метался под ногами, как молния. Пытался дергать за шнурки. Вспрыгивал на кровать Марины. То трясся, смешно поднимая шерсть на загривке, то возвращался к кроссовкам, вставая в стойку суслика, с глазами полными мольбы. Услышав своё имя, хорек принялся крутиться кольцом. Два-три оборота, и в его лапке очередная зеленая пилюля.

— Ну уж нет, — протестующе отмахнулся Сергей. — Я видел достаточно, что вы мне ещё можете показать? Глеб… Мой друг убит. Марину избили до полусмерти. Во всём виноват Лаури, что ещё? И так всё ясно.

— Мы никуда не уйдем, пока ты не досмотришь, — отрезал Гвидон и пошёл под кровать. — Залезай, почти всю пыль ты протер в прошлый раз.

— Но как же Лаури? Он может смыться, пока мы здесь прохлаждаемся.

— Прими пилюлю и полезай под кровать.

И Сергей, томимый желанием бежать навстречу клятому врагу, почему-то подчинился.

— Я знаю! Деточка, я придумала! — кричала в голове немолодая питерская интеллигентка, то есть херувим Маша. — Месть! Вставай, дорогая, мы ещё можем. Ещё не всё, еще не всё! Ты должна отомстить! Мы должны. Иначе всё напрасно. Сама подумай, между вами было столько настоящего, и ты предлагаешь бросить это! Забыть? Простить? Докажи. Докажи им всем, что Глеб погиб за любимую сильную женщину, а не безвольную дешёвку! Была дурой, так хотя бы не подыхай как дура! Отомсти им за него и за себя!!!

— Месть… — безвольно выдохнула Марина.

— Да, мсти! — надрывалась в голове Маша. — Уничтожь их всех! Прикончи виновного! Месть — больше ничего не имеет значения!

— Но ведь… он там, совсем один… Висит.

— ВСТАНЬ! ОТОМСТИ!

Маре почудилась крупица истины в этих словах. И, правда, почему она должна тупо умереть. Месть. И Глебу бы понравилось… Она даже представила, как бы он кивнул, поддерживая её. Взглянула вверх. Глебушек. Сконцентрировалась. Вдохнула сквозь боль в сломанных ребрах. Вместе с болью вернулась острота восприятия. Мир чуть-чуть ожил. А в нём шум. Гул. Рок. Крики. Крики и поп-рок! Мара лениво полоснула лезвием меча по ногам беснующихся подростков, другой рукой вмазала в нос какой-то размалёванной малолетке. Кулак ноет — сломан палец?

— Ладно, повоюем напоследок! — нахмурилась она, почувствовав, как возвращаются силы, — Маша, термальный удар!

Волна адского жара покатилась во все стороны. А за ним коллективный вой. Секундная передышка. Её не пинают — что-то новенькое. Мара поднялась на ноги, ещё раз взглянув на тело любимого, но на сей раз испытала не беспомощное горе, а прилив испепеляющей злости.

— Паша, максимум мощности! — почувствовала, что херувим осуждает — не желает убивать, но решать ей. Паша подчинился.

Клинок в руке засиял холодным белым светом, слегка потрескивая.

— Ну, держитесь! Вы ответите за то, что совершили! — шепнула Мара, выскакивая на театральную площадь, в толпу.

То, что случилось дальше, херувим Павел действительно не одобрил. Показал во сне обрывки, упуская детали, а деталей было много.

Деталей тел и кровь.

Полчаса спустя, уставшая Мара, окружённая штабелями мертвых и полуживых, остановилась. Пот смешался с кровью, свей и чужой. Скольких она прикончила? Так ли важно. Устроенная бойня, ничего не изменила. Как только адреналин отступил, с ним отступила и злость, обнажая в душе зияющую пустоту. Раненные, но живые фанатики тихо постанывали, отползая к мертвым. Воздух по-прежнему вибрировал от грохота музыки, хотя чудилось, что стоны громче.

— А-а-а-а-а!!! — протяжно заорала Мара в ночное небо.

В этот крик она вложила так много, что когда замолчала, почувствовала полное опустошение. Как раз закончилась одна песня, а следующая начаться не успела. Даже раненные заткнулись.

На театральной площади, повисла театральная пауза.

Мара взглянула на экраны. С них на неё взглянул Лаури, улыбнулся. На его шее напряглись жилы, когда он красноречиво провёл по ним большим пальцем. В следующий миг на её шее сомкнулась рука в удушающем захвате. В глазах потемнело, сразу же захотелось вдохнуть.

— Привет, малышка… Ну, и устроила ты тут! — шепнул Лаури в ухо.

— Но как?.. — смогла выдавить она.

— Ха-ха… Ещё не догадалась? –ткнул он в экран, где другой Лаури затянул грустную «Ten black roses». — Какие же вы, выродки, слабые! Ничего не видите дальше своего носа. Фантомы — это моя способность…

Мара не слушала. Она мысленно спорила с Машей. Маша отказывалась, но она настояла. Херувим молнией взмыла вверх, а следом с неба на них, с урчанием разрывая воздух, обрушился «Импульс пламени». Лаури охнул, его волосы тлели, он согнулся вдвое, харкнул кровью, обхватив руками морозный клинок, пронзивший его насквозь. Мара одновременно взмахнула крыльями, сбивая с перьев пламя и вывернула меч в ране.

Не успев отдышаться, краем глаза заметила движение в стороне. Тут и там вставали новые фантомы Лаури. Они двигались не синхронно, с той же грацией оригинала, будто каждый обладал собственным сознанием. Мара укуталась в термальную защиту, ринулась на врагов. С фантомным клонированием она прежде не сталкивалась. Старый Эллин из штаба предупреждал о чем-то таком, но кто его слушал? Глеб. Глеб наверняка слушал.

Она сплюнула соленую слюну. Заорала во всё горло, набирая скорость, побежала, помогая крыльями. Клоны не успевали отскочить. В стороны летели срубленные головы, руки, одного получилось даже разрубить надвое. Мара вспомнила: чем больше копий создаст оригинал, тем меньше сил у них будет. Действительно, псевдо-Лаури казались медлительны — срезать их всех! И чем больше, тем лучше.

Когда Мара прикончила не меньше десятка фальшивок, со свистом хватая воздух, увидела, как в небе ещё дюжина копий образовали подобие боевого клина. Не мешкая Седьмая взмыла ввысь и уже собиралась было рубануть летящего в авангарде, как клоны, дружно ухмыльнувшись, растворились став чёрным дымом. Запахло горелой серой. Музыка стихла. В небе над центром Новосибирска остались только она и подлинный солист Rasmus.

— Скотина, я тебя убью! — крикнула Мара, взмахнув крыльями.

— Не так быстро, Малышка — мило и мерзко хохотнул враг. — Ты забыла? У нас же поминальная месса. Так помянем павших.

Он прижал крылья, спикировав вниз. Мара за ним, следя взглядом, не успела испугаться, как стало поздно.

Тёмный ангел, завершая полёт, точно рухнул на плечи висящего между колонн Глеба. Руки любимого не выдержали нагрузки… Она готова была поклясться, что даже на таком расстоянии расслышала, как хрустнули его суставы, выворачиваясь. Чертовы верёвки не справились. Та, что держала левую руку, лопнула. Лаури вспорхнул. Глеб ударился о колонну — лопнула вторая верёвка, и он с отвратительным мокрым звуком рухнул с десятиметровой высоты на бетон.

— Что ты творишь?! — орала Мара. — Зачем издеваешься над мертвым? Так нельзя!

— Мертвым? — Лаури захохотал. — Ты недооцениваешь себе подобных — вы — твари живучие, как крысы, столь же плодовиты и тупы. Этот вот жирдяй пока цепляется за жизнь… Но если ты настаиваешь…. Я быстро исправлю недоразумение.

Лаури приземлился, хлюпко выдернул из тела Глеба копьё, которое заискрившись, растворилось. В руке врага блеснуло новое оружие — шило.

Мара сразу догадалась, шило отравлено. Враг брезгливо поднял Глеба.

— Фу, сколько же с него натекло. Мерзость. Знаешь, у людей вот тут — Лаури показал на тыльную сторону шеи Глеба, — между позвонков есть любопытная точка, если попасть в неё, они сразу умирают… Ты не против, — я попрактикуюсь на твоём дружке…

— Урод! Отойди от него! — Мара коряво упала рядом, подвернув лодыжку.

— Стоять! Ещё шаг и клянусь, он подохнет!

Как же ей хотелось его прикончить, омыть руки жиденькой кровью, чтобы визжал… Но замерла, подчинилась, боясь даже дышать. Пока все козыри у него. И пока есть хоть малейшая надежда на спасение Глеба — вопреки принципам и здравому смыслу, Мара будет послушной.

Между тем, Лаури озадаченно рассматривал её любимого человека.

— Единственное, чего я никак не могу понять, почему этот увалень так глупо дал себя распять, почему не сражался? Как-то не похоже это на вас — выродков… Даже не преобразился… — озарение мелькнуло на его лице. — О! Вот это сюрприз… Неужели ты и ваша компашка отсталых ещё тупее, чем я полагал? — певец разразился истерическим хохотом, тряс Глеба за шиворот, а ей оставалось только хлопать ресницами на влажных глазах, крепче сжимая рукоять клинка в побелевших костяшках.

Лаури поднял глаза в беззвездное небо.

— Черная королева, дай мне сил! Неужели ты с ним трахалась…, а ты с ним трахалась. И даже не поняла…

— Хватит скалиться! Говори!

— Какой стыд. Полное вырождение. Вы — животные, а не наследники нашего прошлого. Смотри же! Хотя это так очевидно… — Лаури встряхнул Глеба, не напрягаясь поднял за шею над землей…

И чудо случилось.

Тело Глеба засияло. Сначала нехотя, как гаснущая свеча, а затем сильнее, ярче. Меркнущий, но теплый золотистый свет. Поверх грязной одежды, содранной кожи и изуродованных рук проступил туманный, мерцающий, еле различимый образ Эллина. Невидимый ветер трепал кудряшки рыжих волос, на веснушчатых щеках играл румянец, а за спиной сложенными подрагивали крепкие, опять же рыжие крылья, с мелкими курчавыми перьями.

— Фу, — заслонил глаза Лаури.

А Мара обомлела, упав на колени. Была бы её воля, она глядела бы на рыжего эллина вечность, или сколько им там осталось. Но представление кончилось. Лаури отшвырнул Глеба, впечатав в колонну, на камне остался кровавый смаз, когда тело мешком сползло вниз.

— Знакомая рожа… Я помню его, — Лаури отыскал в кармане влажные салфетки и брезгливо вытер испачканные руки. — Твой кучерявый, кажется, числился Шестым в рубиновой колоде. Дружок Восьмого, то ещё уебище.

— …

— Однажды меня чуть не побил на арене… Да, минувшие времена… Сегодня вы измельчали… Как язык поворачивается причислять себя к эллинам? Даже своего опознать не в силах… Королева права — вытравить всех, срезать под корень.

Мара ничего не слышала и ничего понимала. Возможно ли? Они вместе проехали половину страны, пережили так много, а она не рассмотрела, не почувствовала, не заподозрила. День и ночь вместе, но никакого укола интуиции — ничего. Глеб — человек, хороший, добрый, любимый, но человек. Как же? Почему? Где указующие знаки?

Лаури издевался, бросал злобные взгляды — она не слушала. Шестой… Из памяти далекой-далекой прошлой жизни лились образы. Низкорослый, крепкий малый, неуравновешенный: всё время шутил, никогда не сидел на месте, постоянно кому-то что-то доказывал. Рядом с ним некогда грустить. Отбитый. Сумасшедший. Дикий, адреналиновый маньяк. Гонщик — лучший, конечно. Мастер быстрого стиля — потерял часть крыла на арене. Безумец. Знаменитый боец, знаменитый ловелас. Бесстрашный Шестой. Факел. Да кажется так его называли — Факел Марса. Единственный друг Восьмого. Как же она его проглядела?

— Мне наскучила эта игра. Пора заканчивать! — бесстрастно сообщил Лаури, меняя шило в руке обратно на копьё.

Мара испугалась. Не за себя, конечно. Заорала бессмысленно и ошалело, лишь бы отвлечь, привлечь Лаури на себя, чтобы не понял, не догадался, не узнал — смерть её в Глебе, а на собственное тело ей давно плевать с высокой колокольни.

Вихрем в руках черного ангела вращалось копьё, наполняя пространство свистом. Мара не очень-то умела драться с копейщиками, но разве есть выбор? Термальная защита не поможет — скинула её. «Маша, вся мощь на импульс пламени. Вторая стойка». Заготовка с тренировок. Мара атакует, отступает, а Маша не даёт врагу перестроиться, осыпая градом огненных шаров.

Первый выпад копья чуть не выбил из рук клинок — Лаури силен, слишком силен. Запястье онемело. Тут же ещё удар и ещё — все с разных сторон, Мара еле успевала ставить блоки. Метнулась назад, удивила, подставив Лаури под Импульс пламени, но он легко ушел от атаки, прикрылся щитом из вращающегося копья. Они всего-то обменялись несколькими ударами, а Мара уже ослабла, еле держалась на ногах. Бросилась вперед в атаку, но медленно, слишком медленно — сама знала.

— Давай! Вдарь по незащищенным ребрам! — Машины импульсы автоматной очередью теперь сбоку. — Не мешкай!

— Ок!

Мара побежала. Всю театральную площадь после расправы над фанатами покрыли кучи вещей, тряпок, обуви конечностей. Нога подленько скользнула на чьей-то сумке, Мир перевернулся, копчик откликнулся болью. Импулс пламени сошёл на нет. Лаури всё видел, в миг мог бы её прикончить, да только ухмыльнулся, отвёл копьё за спину и с силой совершенно нежданно метнул в темноту возникшее вместо него шило.

Вдали раздалось непонятное «Мя». Успела моргнуть. Не успела осознать. А следом удар в голову такой силы, что забыла, кто она и где, захлебнувшись в пучине агонии. Словно кто-то вогнал в висок ржавый гвоздь и, издеваясь, водит им туда-сюда. Словно нырнула в жерло вулкана, прямо в лаву, словно тело горит, горит и не гаснет. Алая тьма. Багровый мрак. Мара застонала, повалилась на бок — её вырвало. Начались судороги. Она ослепла, оглохла, возможно, умерла. Тело корчится. Должно быть её схватили за волосы и потащили. Испытав ещё один прилив всепоглощающей боли, сознание не выдержало, отошло.

Сколько она была в отключке? Никто никогда не думает об этом, когда наконец выныривает из обморочного сумрака — потерянный, дезориентированный, больной. Реальность не радовалась ей. И хоть судорога изошла на слабость, хоть агония уступила место боли простой и понятной, назвать себя живой у Мары не повернулся бы язык. Полутруп — это про неё. В голове гудела пустота, словно вырезали часть мозга. Открыла глаза, темнота — повязка на лице. Саднят задранные руки, тянет лодыжки. Она связана и висит, должно быть так. Вниз по шее и груди течет кровь. Её, чья же ещё?

— О, я смотрю, ты очухалась, — молвил в полной тишине Лаури.

Она услышала шелест крыльев, повязка спала. Не так уж долго её не было. На улице прежняя ночь, без признаков рассвета. Перед ней театральная площадь, пережившая, пожалуй, самую жуткую потасовку в своей истории. Фанаты исчезли, оставив после себя кровавые подтёки на асфальте, горы мусора и трупы погибших друзей. Мара подняла глаза. Удивительно, но даже ничего не испытала, рассмотрев собственные руки, прибитые гвоздями к колонне театра. Толстые гвозди, как же они там правильно называются? Торчат из предплечий.

Распята.

Лаури, с любопытством следивший за её реакцией, нахмурился, не заметив отчаянья, но тут же вновь заулыбался.

— Малышка, я, признаться, покорён твоей стойкостью! Такой характер! И такая бесконечная глупость…

— Скотина, — хотела ответить она, но получилось только — свотфина. — Язык распух, онемевшие губы еле ворочаются. Она харкнула во врага — не попала, закашлялась. Ох, как больно. Проговорила более понятно. — Считай последние часы своей грязной жизни! Другие из рубиновой колоды закончат, начатое! — кровь капельками летела изо рта.

Лаури приблизился:

— Ой-ёй-ёй. Тебе, наверное, очень больно? Я даже представить не могу, что ты испытываешь, меня же никогда не били. Никогда, понимаешь? — безумие и восторг на жемчужном лице. Лаури изогнул бровь, — хочешь сделку? Я обещаю всё закончится, тебе лишь нужно… заплакать… Просто немного слёз и всё кончится… Поплачь… Давай, тебе же хочется! — в его медовом голосе звучала искренняя теплота.

— Ты маньяк, — выдохнула она. — Тупой маньяк. Ничего ты не получишь, тем более моих слёз!

— Хм, Седьмая, ты безнадежна. Или всё ещё меня недооцениваешь? Пора бы поумнеть. Впрочем, чего я жду от выродков?

Мара снова чуть не лишилась чувств, когда как удар молота, жемчужный кулак прилетел в лицо, челюсть отвратительно хрустнула ломаясь. Закашлялась. Застонала.

— Ты думаешь мне нечем больше крыть? Что ж, вот ещё сюрприз, готова? — Лаури театрально заулыбался, медленно отлетев в сторону, позволяя разглядеть соседнюю колонну.

А ведь только что она полагала, что ничто уже не сможет причинить ей новую боль. Всё самое плохое уже случилось. Но когда разглядела напротив маленького красного бесенка, пригвожденного серебряным шилом к камню, внутренний стержень надломился. Мара завыла протяжно и безутешно. Изо рта полилось, булькая — слюни, сопли кровь.

Это предел. Вот он её предел. Где-то здесь она и кончилась. Мара перестала быть собой. Мара стала никем. Даже тело обвисло на гвоздях как мокрый флаг капитуляции.

Из последних сил Маша приоткрыла дрожащие веки, пытаясь что-то сказать, но их связь прервалась. Маша грустно посмотрела на бывшую хозяйку. Тоненькая лапка обмякла. Тихо мякнула и умерла.

Больше никогда Мара не услышит её ироничный голос сорокалетней питерской интеллигентки, никогда не удивится остротам, никогда не прикрикнет на херувима. Больше никогда не будет так как прежде.

Никогда.

Несдерживаемые слёзы катились из глаз. У неё ничего не осталось. Ничего, ради чего стоит драться. Да чего уж там, ничего ради чего стоит просто дышать. Громко всхлипов, она заплакала. Её раздавили, размазали, убили, оставив только боль в пустом теле. В груди упрямо постукивало сердце, в жилах бежала кровь, капая из ран, но это ничего не значило.

— Нет… Ничего больше нет… — беззвучно повторяли разбитые губы.

Мары Штей не стало.

Лаури напоследок засадил ботинком под дых, хотел приложиться и кулаком, но с сомнением посмотрев, на нее не нашёл чистого места, передумал, не желая пачкаться. Подлетел, вплотную глядя прямо в глаза сказал:

— Восьмой, я надеюсь, тебе понравилось моё шоу. Теперь твоя очередь. Готовься! Для тебя я расстараюсь. Запомни, когда мы встретимся в следующий раз — ты умрешь.

Подмигнул, забрал тело Глеба и скрылся во тьме.