Двадцать два несчастья – 8

Глава 7

Павел Косолапов дернулся, словно его ткнули шилом, и, отступив на полшага, уставился на меня.

— Хорош врать-то, — буркнул он, правда, голос был уже совсем не тот, каким он пару минут назад чеканил свои передастовские угрозы. — Откуда тебе вообще знать?

— Да видно по тебе сразу, что тут не знать-то? — сделал вид, что удивился, я и спокойно продолжил: — А ты вот что мне лучше скажи, Павел Петрович. Ты когда в последний раз нормально поел и потом от боли не мучился?

Косолапов, разумеется, промолчал. Ну а что ему сказать, если я прав? Мужики вокруг тоже притихли, и в этой внезапной тишине было отчетливо слышно, как в доме дребезжит музыка и кто-то заливисто смеется.

— Вот видишь, даже вспомнить не можешь. Поел, и через час, скорее всего, начинает тянуть вот здесь, — я показал на свой эпигастрий, — тяжесть, распирание, будто камень проглотил. Так?

— Ну… — буркнул он.

— А часа через два–три, судя по всему, подкатывает тошнота, и тебя выворачивает наизнанку. Причем выходит не только то, что ты ел сегодня, но и вчерашнее, потому что желудок уже не может нормально протолкнуть пищу дальше, и она стоит в нем, как в кастрюле. Прав я?

Косолапов угрюмо буровил меня взглядом, будто я зачитывал ему приговор. Впрочем, в каком-то смысле так оно и было.

— Ты, видимо, похудел килограммов на десять за этот год, — продолжил я. — Пожалуй, даже на двенадцать. Ремень затягиваешь уже на другую дырку, штаны висят, так? Да и жена, скорее всего, спрашивает: в чем дело, Павлик? А ты наверняка отмахиваешься, потому что к врачу идти не хочешь. Боишься. И правильно боишься, потому что у тебя рубец на рубце сидит и рубцом погоняет.

— Какой рубец? — побледнел он.

— Такой. У тебя луковица двенадцатиперстной кишки деформирована так, что просвет едва пропускает пищу. Это, если тебе интересно, называется пилоростеноз. Субкомпенсированный, то есть организм пока еще кое-как справляется, но это ненадолго.

— Ну и хватит! — огрызнулся Косолапов, хотя в голосе, надо сказать, было куда больше растерянности и испуга, чем злобы. — Нашел тут… кого лечить! Иди читай свои лекции в Дом культуры!

За моей спиной послышались шаги. Обернувшись, я увидел Анатолия с Генкой, которые, видимо, вышли по наводке Васьки. Анатолий, оценив обстановку, молча встал справа, а Генка, само собой не говоря ни слова, пристроился слева. Никто, разумеется, ничего не сказал, но Косолапов их появление, конечно же, заметил и непроизвольно сглотнул. Еще бы — у Анатолия в руках зачем-то была кухонная скалка, а Генка вообще явился с тесаком.

Впрочем, их помощь мне была не нужна.

— Я тебе, Косолапов, не лекцию читаю, — сказал я, понизив голос. — Я тебе ведь, дурачок, жизнь спасаю. Прямо сейчас, бесплатно и без записи. Потому что с таким давлением и с такой язвой ты можешь в любой момент или заработать инсульт, или получить кровотечение, с которым тебя, пожалуй, и скорая не успеет довезти. Пока вызовут, пока приедет, пока суд да дело, минут сорок, правда? Так вот, при желудочном кровотечении из язвы такого размера у тебя этих сорока минут, к сожалению, может и не быть.

Тишина стала еще гуще. Один из мужиков, стоявших за Косолаповым, тихо отступил назад. Другой, видимо, нервничая, торопливо затушил окурок о забор и еле слышным шепотом выматерился.

— В понедельник приходи в больницу, — сказал я уже совсем другим тоном, спокойно, по-врачебному, как говорил бы с любым пациентом на обычном амбулаторном осмотре. — Меня не будет, но я и не нужен пока. Скажешь врачу, что я рекомендую тебя направить на ФГДС в Йошкар-Олу, посмотрим, что там у тебя творится, и решим, как быть. К тому же таблетки от давления начинай пить уже сегодня. Если дома нет, зайди в аптеку, купи самый обычный «Эналаприл», десять миллиграммов, утром одну таблетку. Не завтра, а прямо сегодня. Понял?

— Так аптека закрыта уже, — растерянно сказал Косолапов.

— Значит, прямо с утра!

Косолапов кивнул. Люди вообще быстро становятся сговорчивыми, когда чувствуют угрозу жизни. Я лично ему не угрожал, но мои слова стали подтверждением того, о чем он сам давно догадывался. Впрочем, ему ничего не оставалось, кроме как соглашаться, ведь язва, к сожалению, без лечения никуда не денется, с ней шутки плохи, и он это, судя по побелевшему лицу, знал лучше всех присутствующих. Ну и, смею надеяться, мои слова, как доктора, какой-то вес в Морках уже имеют.

— Пашка, ты че кочевряжишься? — все еще злой от того, что трезвый, рявкнул Анатолий. — Тебе Сергей Николаевич вопрос задал!

— Хорошо, — мрачно проговорил тот. — Куплю таблетки и приду на осмотр.

— Вот и славно, — подытожил я, развернулся и пошел обратно в дом. А обернувшись, добавил: — А ижевским скажи, что духи решили отдать санаторий мне. Не веришь, загляни к Карасеву.

Анатолий молча двинулся за мной. Генка, правда, чуть задержался, видимо, одарив Косолапова на прощание каким-то особенным взглядом, потому что сзади раздалось чье-то приглушенное «Ну ты, Пашка, и нарвался…».

— Что хотели-то? — негромко спросил Анатолий, когда мы обогнули дом.

— Так, глупости, — отмахнулся я. — Местная самодеятельность и народное творчество.

— Глупости, как же, — недоверчиво хмыкнул Анатолий. — У нас тут, Сергей Николаевич, глупостей не бывает. Бывает либо мелочь, которая сама рассосется, либо такая, после которой стекла вставлять. Так что смотри, будь аккуратнее.

— Учту, — пообещал я. — Буду.

Они с Генкой остались покурить на улице, а я вошел в дом и пошел искать залу с гостями самостоятельно и, конечно же, слегка заблудился. Комнат было не так чтоб и много, но почти все они являлись проходными и располагались как-то тупо по кругу. Я свернул, видимо, не туда, потому что шел по коридору как раз мимо какой-то комнаты.

Дальше я должен был, скорее всего, пройти через нее, но тут услышал любопытный разговор. И так заинтересовался, что остановился. Болтали девчонки, явно Оля и еще несколько ее подружек.

— А вот это тоже «Дольче Габбана», — хвасталась она. — Доктор Сергей Николаевич мне привез все это из Казани. Лично для меня! И у меня теперь все будет только «Дольче Габбана». А когда выйду за него замуж, буду жить в Италии. В настоящем замке, на берегу моря. И у нас будут слуги, и чизбургеры можно будет лопать хоть каждый день сколько хочешь! И пиццу сколько хочешь, и даже картошку фри!

В комнате послышался слаженный завистливый вздох.

Я не выдержал и открыл дверь, войдя в комнату. При виде меня девчонки мигом умолкли, покраснели и смутились.

— Здравствуйте, девочки, — сказал я.

Они нестройно поздоровались и быстренько, бочком-бочком, прыснули в разные стороны. В комнате остались только я и Оля. Она смотрела на меня, вся красная от смущения, аж до слез, а потом не выдержала и буркнула:

— Ну а что такого?! Когда вырасту, вы на мне женитесь, разве неправда? — И посмотрела на меня вызывающе.

Это было так смешно: смотреть на двенадцатилетнюю пигалицу, которая строила из себя взрослую невесту. Но вместе с тем у нее был день рождения, и ломать праздник не хотелось, поэтому я ответил:

— Здесь надо хорошенько посмотреть и все тщательно взвесить. Ты же понимаешь, Оля, что моя жена не должна быть какой-то там обычной?

Оля кивнула — она это понимала и себя обычной явно не считала, тем более курточка сейчас на ней была, как она считала, «Дольче Габбана».

— Вот у тебя, к примеру, по физике какая отметка за четверть?

Оля покраснела и отвернулась.

— А вот у моей будущей жены должна быть только пятерка, — сказал я категорическим голосом. — А у тебя по физике, небось, даже не четверка, а вовсе тройка?

Я явно угадал, потому что у Оли уши аж побагровели, она тяжко вздохнула и опустила голову.

— Физичка меня невзлюбила, — проворчала она, пытаясь оправдаться.

— Ну и что? — равнодушно пожал плечами я. — Меня это вообще не касается. Пока не исправишь отметки, о женитьбе и речи быть не может. Это раз. Давай смотреть дальше: как у тебя с английским?

Оля опять вздохнула и посмотрела скучающим взглядом на стенку.

— Ну вот видишь, английский ты не знаешь. А, к примеру, итальянский? Вот только что ты девочкам рассказывала, что жить мы с тобой будем в замке, в Италии. Хорошо, я не против. Но если не знаешь итальянского, как ты там будешь со слугами разговаривать? А если я вдруг приведу в гости своих коллег, профессоров из Рима, из Лондона? Как ты будешь с ними беседовать, как хозяйка дома? А?

Оля посмотрела на меня испуганным олененком, и подбородок ее дрогнул. Я понял, что слегка перегнул палку, и примирительно сказал:

— Ну, в общем, сама посуди, Оля: если ты сможешь хорошо учиться, закончить школу с золотой медалью, поступить в университет, причем сама, на бюджет. Вот тогда мы к этому разговору с тобой в будущем и вернемся. Если же нет… ну, ты сама понимаешь, я тоже позориться с такой супругой не буду…

Оля со вздохом согласно кивнула и тихо сказала:

— Понимаю…

— Вот и хорошо, — подытожил матримониальный разговор я. — Еще раз тебя поздравляю с днем рождения, Оля. И очень надеюсь, что у тебя все будет хорошо.

Я улыбнулся и вышел. В коридоре стояли девчонки, которые явно чутко подслушивали. Когда я вышел, они прошмыгнули обратно в комнату, и та моментально наполнилась оживленной девчачьей болтовней.

Среди этих разговоров я услышал, как одна из них хвастливо крикнула:

— А у меня по физике все пятерки!

Но что ей ответила Оля, я не понял из-за поднявшегося возмущенного шума и гвалта.

«Хоть бы не подрались они там», — невольно подумал я и покачал головой.

Эх, если бы я только знал, чем вот этот мимолетный шуточный разговор с Олей обернется через несколько лет…

И в этот момент навстречу мне выскочила Фролова. Одновременно с улицы зашли Анатолий со скалкой и Генка с тесаком.

— Что там? — деловым тоном спросила она. — Была драка?

— Не было, — мотнул головой Анатолий и хохотнул: — Николаич их словами раскидал.

— А чего хотели-то? — спросила Фролова.

— Да все тот же санаторий покоя им не дает, — отмахнулся я. — Косолапов сказал, чтобы я держался подальше от санатория, и на этом все.

— М-да, дела… Косолапов же работает на ижевских, — вздохнула Полина и посмотрела на меня со сдержанной жалостью. — Лучше с ними не связываться.

— Ну, если взять ижевских и казанских, тут еще надо посмотреть, кто кого, — хмыкнул я. — А вообще, уверен, что решать будет ваша местная община.

— Это да. — Геннадий и Анатолий переглянулись. — Как Карасев скажет, так оно и будет.

И мы вернулись в залу, где праздник и не думал утихать. Григорий Лепс надрывно орал из колонок про рюмку водки на столе, народ топтался на пятачке, а тетя Нина увлеченно втолковывала кому-то из соседок принципы правильного засола зеленых помидоров.

Я наконец-то сел на свое место, плеснул себе минералки и сделал большой глоток. В груди что-то неприятно ныло — не сердце, нет, а осознание того, что ижевские ребята, на которых шестерит Косолапов, от моих диагнозов не отступят. И санаторий их интересует ничуть не меньше, чем меня… Черт, лишь бы без крови обошлось.

Отмахнувшись от этих мыслей, я вдруг заметил Венеру. Она стояла у стенки возле окна, одна, со стаканом компота в руках, и смотрела на танцующих. Темно-вишневое платье с аккуратной вышивкой на воротнике — видимо, сама мастерила — сидело на ней так хорошо, что не хватало только кинокамеры и надписи «Мосфильм» в правом углу кадра. Словно попал в свою молодость.

Я встал, подошел к ней и сказал:

— Венера Эдуардовна, разрешите?

Она чуть вздрогнула, подняла на меня темные глаза и, помедлив, кивнула. Поставила стакан на подоконник, и мы вышли на пятачок.

Первые секунд двадцать под «Младшего лейтенанта» Ирины Аллегровой танцевали молча. Ладонь у нее была горячая и немного влажная, может, от волнения.

Не зная, о чем заговорить, я спросил о первом, что пришло в голову:

— Кстати, Венера Эдуардовна, а как ваша собака? Чиф, кажется? Все собирался спросить.

Она не удивилась, что я помню, но что-то в глазах дрогнуло.

— Отдала соседям еще тогда, когда… Ну, вы помните. Соседи люди хорошие, они его давно подкармливали, когда у меня руки не доходили, а Тимоха с постели не вставал… Ну, то есть я так думала, что не вставал.

— Ну и слава богу, — сказал я. — Главное, что Чиф в хороших руках.

— Да, ведь пока я с жильем не разберусь, куда мне его? — Она тихо вздохнула. — Чиф-то привыкнет, ему лишь бы двор и миска. Но все равно жалко. Он же ко мне выполз на животе тогда, после этого ихнего… — Она не договорила и отвернулась.

Я понял, о чем она. После той оргии, которую устроил Тимофей с дружками, собаку то ли пнули, то ли ударили — Венера потом рассказывала, что Чиф поскуливал и жался к земле. Хорошо, что хоть у соседей ему спокойно.

— Разберетесь, — сказал я. — Времени на это много и не понадобится.

— Вы так уверенно говорите, Сергей Николаевич… — недоверчиво протянула Венера. — Прямо как будто все от вас зависит.

— Не все, — честно признался я. — Но кое-что.

Она промолчала и только чуть крепче сжала мою руку. А еще прижалась чуть сильнее, чем полагалось на таком мероприятии и при таком уровне отношений. А там и песня закончилась.

И тут из-за моего плеча раздался знакомый голос:

— Разрешите?

Наиль возник рядом и смотрел на Венеру так, как смотрят на последний кусок торта, когда очень хочется, но совесть еще не совсем отключилась.

Венера вопросительно глянула на меня. Я с полупоклоном отпустил ее руку и сказал:

— Передаю в надежные юридические руки.

Наиль подхватил партнершу с энтузиазмом начинающего танцора и увел в дальний угол пятачка, а я направился к своему месту…

…но не дошел. Дорогу мне перегородил Игорек.

Он явно ждал удобного момента. Для храбрости успел опрокинуть пару стопок самогона, о чем красноречиво свидетельствовали мутноватый взгляд и густой сивушный дух.

— Серега, — сказал он хрипловато, стараясь казаться внушительным. — Надо поговорить. По-соседски.

— Слушаю, Игорь.

— Вот вы ей голову-то не морочьте, Венерке, — выпалил Игореша и побагровел до ушей. — Вы же все равно уедете. Сначала в свою Казань, потом в Москву, потом еще куда-нибудь. А она тут останется. И что? Она нормальная баба, ей нормальный мужик нужен, а не… не…

Он запнулся, подыскивая слово.

— Не заезжий гастролер? — подсказал я.

— Ну да! — обрадованно подтвердил Игорек. — Именно! Гастролер!

Я посмотрел на него. За всей этой дерзостью и самогонной храбростью стоял обыкновенный мужик, которому скверно от того, что красивая соседка танцует с кем угодно, только не с ним. И который набрался духу, пускай и из стопки, чтобы сказать это мне в лицо.

— Игорь, — сказал я ровным голосом. — Венера Эдуардовна — взрослый человек. Она сама решает, с кем ей танцевать и с кем разговаривать. Я ей голову не морочу. Но и ты пойми: если она тебе нравится — действуй. Только по-человечески, а не через левые предъявы. Понимаешь?

Игорек засопел, переминаясь с ноги на ногу. Видно было, что он ожидал скандала или хотя бы спора, а получил нечто такое, к чему готов не был. Потом буркнул:

— Ладно. — И отодвинулся, пропуская меня.

Я прошел мимо, а про себя подумал, что Игорек хоть и несуразный, но чувства у него, похоже, настоящие. Другой бы промолчал и просто зыркал из угла, а этот вот решился. Правда, для решимости пришлось заправиться, ну да на трезвую голову такие подвиги в Морках, видимо, не совершаются.

Вернувшись за стол, я решил отведать всего понемногу. Все эти танцульки и разборки изрядно меня вымотали, и я с удовольствием принялся уплетать обалденные трехслойные блины с разнообразной начинкой. Грибная аж таяла на языке, такой вкусноты я не едал очень давно, еще с тех пор, как Белла делала подобное, но у нее все равно было немного не такое.

— Это наше национальное блюдо, коман мелна, — с приятной улыбкой сказала полненькая черноглазая женщина, которая сидела чуть поодаль, слева от меня, и обнаружила, что я прибалдел от этого блюда.

— Вкуснотища! — закивал я.

— Вам правда нравится? — спросила она, и ямочки на ее пухленьких щечках стали еще глубже.

— Очень, — сказал я, торопливо прожевав кусок блина. — Это амброзия, а не еда.

— А вот, значит, надо жениться на нашей марийке! И тогда такая амброзия у вас будет каждый день, — довольно хохотнула она.

Остальные женщины, сидевшие за столом, чутко прислушивались к нашему разговору, и после этих слов одобрительно рассмеялись и лукаво заблестели глазами.

Рядом раздалось сердитое многозначительное покашливание, и девчата моментально сникли. А я мысленно порадовался: не зря взял тетю Нину с собой, одного они бы меня прям здесь и женили.

А так тетя Нина, словно цербер, отгоняет от меня всех этих озабоченных бабонек.

Тем более уже завтра я рвану в Казань, а оттуда — в город-герой Москву.