Двадцать два несчастья – 8

Глава 18

Без багажа и с посадочным в телефоне я быстро прошел досмотр и сел в чистой зоне у окна напротив гейта. За стеклом на перроне техники в оранжевых жилетах возились у самолета. Глаза у меня горели, будто в них насыпали песку, а виной тому были час сна, две чашки кофе и раннее зимнее утро. Тело требовало горизонтали, а мозг не отпускал разговор с Наилем, но тут объявили посадку.

Я подхватил сумку и вышел на перрон, где ударил злой ветер. Желтый автобус довез до самолета, стоявшего поодаль от терминала. Поднявшись по трапу, я прошел мимо стюардессы с резиновой улыбкой и опустился на свое место — девятый ряд, у окна.

Рядом уже сидел грузный мужчина лет пятидесяти с красным, словно обветренным лицом и короткой стрижкой. На нем был дорогой, но мятый темно-синий пиджак. Верхняя пуговица белой рубашки расстегнута, потому что толстая шея в воротник уже не помещалась. В одной руке он держал бумажный стаканчик кофе из аэропортовского автомата, другой сосредоточенно что-то листал на телефоне.

Я убрал сумку наверх, сел и пристегнулся. Сосед покосился, кивнул и вернулся к своим изысканиям.

В этот момент тихо звякнул в кармане уже мой телефон, это Аня написала: «Счастливого пути! Напиши, когда доберешься».

«Уже в самолете. Скоро буду в Шереметьево», — набрал я.

В ответ пришло сердечко и «Я уже скучаю. Когда ты назад?».

Ответив, что примерно через пару дней, я убрал телефон.

Самолет тем временем вырулил на полосу, и на разбеге мой сосед прикрыл глаза и вжался в кресло, а его побелевшие пальцы вцепились в подлокотники.

Когда мы набрали высоту и погасло табло «пристегните ремни», сосед, шумно выдохнув, полез в карман за блистером. Вытряхнул маленькую розовую таблетку и торопливо сунул под язык.

Узнав нитроглицерин, я отвернулся, чтобы не смущать.

Через минуту он пришел в себя, утер лоб салфеткой и перехватил мой взгляд.

— Что, заметно? — спросил он хрипловатым баритоном.

— Нормальная реакция на взлет, — нейтрально отозвался я и для дополнительной аргументации, что ничего ужасного в этом нет, пожал плечами.

— Ага, нормальная. — Он усмехнулся и убрал блистер в нагрудный карман. — Всю жизнь летаю, а вот полгода назад стало прихватывать. Кардиолог говорит — стенокардия. — Протянул широкую влажную ладонь. — Меня Вадим зовут.

— Сергей.

— В Москву по делам? — спросил Вадим и, порывшись в портфеле, достал шоколадку, разломил пополам и протянул мне. — Угощайтесь, Сергей. Жена говорит — нельзя, а я говорю: от одной шоколадки еще никто не помер.

— Спасибо, по делам, — не став отказываться от угощения, ответил я. — А вы?

— Переговоры. Промышленное оборудование, база в Казани. В Москву мотаюсь раза два в месяц. Раньше, бывало, на машине гонял, но в прошлом году чуть не уснул за рулем, и жена запретила. Теперь вот летаю. — Он отпил кофе и поморщился. — А вы чем занимаетесь?

— Хирургией.

— Так вы доктор? — обрадовался Вадим и даже корпусом развернулся, а я мысленно вздохнул, потому что, судя по всему, поспать уже не удастся. Ну что за люди? К доктору не затащишь ни за какие коврижки, но стоит встретить врача в общей компании или вот так, в самолете, как сразу делятся всеми своими болячками. — Вот кстати! Мой-то кардиолог, Рустам Ильдарович, золотой мужик, но зануда невозможный — прописал мне таблетки, диету и чтоб бросил курить. Таблетки пью, когда не забываю. А все остальное… — Он махнул рукой. — Если все убрать, ради чего тогда вообще жить?

Изучив показания модуля диагностики (давление сто пятьдесят на девяносто пять, вес — сто восемь при росте сто семьдесят два), я хмыкнул:

— А «все» — это что? Курите, пьете, любите вкусно покушать?

— А кто же не любит? — хохотнул он, критически оценил мое телосложение и, видимо, признал своего. — Я вот тридцать лет курю, пачку в день, бывает, полторы. По вечерам могу стопку коньячка жахнуть, а то и две, для настроения. А иногда и водочки.

— Это правильно, — подтвердил я. — Когда весь день носишься, домой возвращаешься весь натянутый, как струна. И тут хорошо коньячку или вискарика, чтобы отпустило, потом покушать вкусно, а без этого и жизнь не мила.

— Вот точно! И я так говорю Рустаму Ильдаровичу! — обрадовался Вадим. — Да и жена говорит — ты не толстый, ты представительный. — Он любовно похлопал себя по животу, заулыбался и перешел на ты: — Ну вот смотри, Серег, мне пятьдесят четыре, я с пятнадцати дымлю, с шестнадцати выпиваю. У меня там уже все забито, так какой смысл бросать? В интернете читал, что в таком возрасте вообще уже нельзя бросать, только хуже сделаешь.

— Ну да, смысла нет, получается, — зевнув, ответил я. — Быстрее сдохнешь.

— Чего? — не понял Вадим.

— Ну ты же спросил, какой смысл бросать. Я и говорю, смысла нет, если хочешь поскорее сдохнуть.

— Э… Ты че несешь, Серега? — оскорбился он. — Ты точно врач?

— Вадим, ты мне только что сказал, что сорок лет куришь пачку в день, коньяк у тебя каждый вечер, таблетки пить забываешь, а кардиолога ты послал. Уверен, у тебя и давление зашкаливает. И при этом спрашиваешь, есть ли смысл что-то менять. Ну вот я тебе и ответил: если не менять — ты на верном пути. Осталось недолго, скоро отмучаешься.

— Погоди. — Он выставил ладонь. — Я не просил, чтобы ты мне диагноз ставил. Я просто…

— Просто хотел, чтобы я тебя утешил? Что ничего страшного, дыми дальше, организм привык?

— Ну…

— Черта с два организм к такому привыкнет, он просто терпит, пока может, и пытается восстановиться, пока ты спишь. А когда перестает пытаться — вызывают скорую, и дай бог, если успеет.

Вадим обиженно засопел, открыл было рот, но промолчал. Отпил кофе, поморщился — наверное, остыл — и поставил стаканчик на откидной столик.

— Ладно, — сказал он наконец. — Допустим. И че бы ты сделал на моем месте?

— А я и был на твоем месте. Бухал как не в себя, курил по две пачки. Потом сделал анализы и понял, что осталось мне недолго. Хорошо, если год. Так что я бросил курить. Полностью. Кардинально. Не сократил до трех в день, не перешел на легкие, стики или вейп, а просто взял и бросил.

— Я пытался. Четыре раза пытался! — забожился он. — Неделю держусь, потом переговоры, нервы…

— Значит, в пятый раз продержишься две недели.

— Да ну. — Он отмахнулся, но уже без прежнего задора. — Я так и знал, что ты это скажешь. Все врачи одно и то же твердят.

— Потому что это работает. Если бросишь полностью, вероятность инфаркта за первый год снижается вдвое. Ученые доказали.

— Вдвое? — Вадим перестал вертеть стаканчик.

— Вдвое. Это лучшее, что ты можешь для себя сделать, мощнее любых таблеток. Если бы была таблетка с эффектом, как от отказа от никотина, ее бы продавали за миллионы. Прикинь, Вадим, через пять лет, как бросишь, твои показатели станут почти как у некурящего! Но только при полном отказе.

— Сорок лет дымил, а оно, получается, можно откатить назад? — Вадим посмотрел на меня так, как пациенты смотрят, когда не очень верят, но хотят.

— Частично. Я когда бросил, за два месяца одышка прошла. — Приврал, но не совсем, ибо кардиолога мне заменила Система: — А через полгода кардиолог мой сказал, что сосуды выглядят намного лучше.

— Тебе сколько лет?

— Тридцать шесть, — ответил я.

— Тебе-то легче, — буркнул он ворчливым тоном. — Молодой еще, восстановишься. А мне пятьдесят четыре, там уже все…

— Вадим, я в свои тридцать шесть выглядел хуже, чем ты сейчас. Бухал, курил, весил почти сто тридцать кило, печень еле дышала, доигрался до стеноза коронарных артерий — это когда сосуды забиты. Мне сказали: три-пять месяцев, если ничего не менять.

Он притих.

— И ты чего?

— Бросил пить. Бросил курить. Начал ходить пешком, потом бегать. Убрал из холодильника всякое дерьмо и заставил себя есть рыбу, овощи, зелень, орехи и бобовые. За два месяца скинул четырнадцать кило. Сосуды стали чище. Не идеально, но в правильную сторону.

— Четырнадцать кило за два месяца?

— Ну, у меня было откуда скидывать. Когда много запасов, поначалу сходит быстро. А так, желательно терять не больше двух-трех кэгэ в месяц.

Стюардесса прошла с тележкой, и Вадим привычно дернулся, но оборвал себя на полужесте.

— Хотел коньячку с кофе, — признался он. — Привычка. В самолете всегда беру, чтобы взбодриться.

Я промолчал, хотя подумал, что, если человек пьет и чтобы «отпустило», и чтобы «взбодриться», тут явно проблемы еще и с алкоголем.

Вадим попросил у стюардессы воду и машинально сгреб с подноса сахарный пакетик.

— Ну а жрать-то хоть можно по-человечески? — спросил он с тоской, глотнув воды. — Мне Рустам Ильдарович говорил про какую-то средиземноморскую диету, но это же масло оливковое ведрами и рыба три раза в день. Я в Казани живу, а не в Барселоне.

— В Казани тоже продают оливковое масло. Рыба, овощи, орехи, бобовые… Ты главное пойми, Вадим, это не голодовка, ты так же сытно ешь, просто другой набор продуктов. Было большое исследование — у людей с высоким риском, которые перешли на такое питание, за четыре года инфарктов стало на треть меньше.

— На треть? Просто от еды?

— От привычки. Привыкнешь за пару месяцев. Жена твоя, наверное, уже все уши про это масло прожужжала?

— Откуда знаешь? — Он аж дернулся.

— У всех жужжат.

Вадим понимающе хмыкнул, покрутил в пальцах сахарный пакетик и затих. Заговорил тише, без прежней бравады:

— Слушай, Серег, я ведь все это понимаю. Мне кардиолог говорит, жена говорит, дочка из Питера звонит — папа, бросай курить. А я киваю и ничего не делаю. Потому что кажется, что поздно уже.

— Не поздно. Статины тебе выписали? Таблетки от давления?

— Да, но иногда забываю про них.

— Пей каждый день, не через раз. Снизишь давление и плохой холестерин — считай, еще в несколько раз снизишь риски. И полчаса пешком пять дней в неделю. Не бег, не тренажерка — просто ходьба, чтобы пульс чуть поднялся. Ходи так, чтобы разговаривать было трудно.

— Полчаса, — прикинул он. — Это мне три остановки до офиса.

— Вот с этого и начни. Паркуйся за три остановки от офиса и иди дальше пешком. Когда у тебя день рождения?

— Летом, а что? — насторожился Вадим.

— А то, что вкупе все это приведет к тому, что свой юбилей в пятьдесят пять лет будешь себя чувствовать почти молодым.

— Ладно, дал ты мне повод задуматься… Если и правда ущерб можно откатить, хоть немного… — Подумав, предложил: — Не против, если я посплю? Почти не спал.

— Я тоже, так что целиком и полностью одобряю, — улыбнулся я.

Он натянул маску для сна, повозился, устраиваясь в узком кресле, и вскоре ровно, с присвистом на выдохе засопел. Храпел он размеренно, громко, и при его весе, давлении и толщине шеи стоило бы проверить, не прячется ли за этим храпом апноэ. Впрочем, мне бы со своим разобраться — Наиль в летней кухне жаловался, что я храплю не хуже трактора.

Я убрал телефон, закрыл глаза и, кажется, задремал, потому что следующим, что почувствовал, было снижение. Уши заложило, я сглотнул, выравнивая давление, и посмотрел в иллюминатор. Внизу лежала утренняя Москва — огни по равнине от горизонта до горизонта, и где-то там в одиннадцать утра меня ждал мой бывший ученик Борька, то есть Борис Альбертович.

***

Из аэропорта, поняв, что заселиться в отель не получится, так как слишком рано, я сразу направился в институт.

В аэроэкспрессе до Белорусской я снова вырубился, привалившись виском к стеклу, и проснулся от объявления конечной. Пересел на кольцевую, доехал до Проспекта Мира, перешел на оранжевую ветку.

В вагоне было тепло, народу после часа пик немного, и я занял крайнее место у двери, вытянул ноги и достал телефон. В приземлившемся самолете, пока ждали, когда нас выпустят, я наткнулся на итоги йельского исследования — группа Бекки Леви двенадцать лет наблюдала за одиннадцатью тысячами людей старше шестидесяти пяти, и почти половина за это время улучшила хотя бы один показатель. Кто-то физический, кто-то ментальный, не суть. Главное, что не замедлила ухудшение, а именно улучшила! И это в возрасте около семидесяти!

Я хотел дочитать, но тут над головой раздалось:

— Геша, держись за поручень. — Сказано было достаточно громко, чтобы услышал весь вагон. — Молодым нынче не до нас.

Подняв глаза, я увидел перед собой невысокую женщину лет шестидесяти–семидесяти с чем-то в аккуратном темном пальто и вязаной шапке, из-под которой выбивались короткие седые волосы. Через плечо висела матерчатая сумка с надписью «Библиотека №47 приглашает». Рядом, придерживаясь за поручень левой рукой, стоял высокий, худощавый мужчина примерно такого же возраста, в сером пуховике и клетчатой кепке. Держался он прямо, но левое плечо сидело заметно ниже правого, а пальцы левой кисти обхватывали хромированную трубу не так крепко, как следовало бы. Скорее всего, последствия ишемического инсульта, левый бассейн, давность года три–четыре — определил я автоматически, уже вскакивая с места.

— Присаживайтесь, пожалуйста. Извините, зачитался.

Женщина строго посмотрела на меня снизу вверх, и лицо ее смягчилось.

— Да ладно, бывает. — Она села, поправив пальто. — Геша, садись.

— Мне полезно постоять, — ответил дед, и по голосу я понял, что он не рисуется.

— Геша, — повторила жена тоном, не терпящим возражений.

Он сел. Левой рукой оперся на подлокотник осторожнее, чем правой — компенсировал разницу в силе хвата, скорее всего, не замечая этого.

Вагон качнулся. Я стоял, держась за верхний поручень, и телефон в руке еще светился экраном со статьей. Женщина покосилась на экран.

— Геша, он про нас читает! — заявила она.

— А что там? — заинтересовался дед и представился: — Геннадий Сергеевич.

Мы познакомились. Как я и подумал, это были супруги с более чем полувековым стажем: Зинаида Павловна и Геша — так она его называла, и он, похоже, давно смирился.

— А читаю я результаты исследования Йельского университета, — ответил я. — Двенадцать лет наблюдали за одиннадцатью тысячами людей старше шестидесяти пяти.

— Выборка серьезная, — заметил Геннадий Сергеевич. Голос у него был негромкий, с хрипотцой, но ровный, выдавая человека, привыкшего формулировать. — И что выяснили?

— Почти половина за двенадцать лет улучшили хотя бы один показатель. Когнитивный или физический. Что важно и очень интересно, не замедлили ухудшение, а именно улучшили!

— Это как? Память, что ли? — Бабушка подалась вперед.

— У части — да. Запоминали и воспроизводили больше слов, чем на предыдущих этапах тестирования. У других улучшилась скорость ходьбы. Не просто замедлилось ухудшение, испытуемые прошли контрольную дистанцию быстрее, чем несколько лет назад!

— Погоди. — Дед прищурился. — Это же не усредненные цифры по группе? По группе-то они, наверное, падали.

— Именно. Средние снижаются, это как средняя температура по больнице: один горит, другой остыл, а в итоге нормально. Но исследователи разобрали каждого участника отдельно и увидели, что у значимой доли людей кривая шла вверх.

— А что отличает этих людей? — спросила Зинаида Павловна. — Ну, тех, у которых вверх?

Вагон загрохотал на стрелке, и я переждал пару секунд.

— Несколько факторов. Самое очевидное — ежедневное движение. Даже просто ходьба.

Дед кивнул и вспомнил:

— Я после инсульта первые полгода вообще лежал. Зина подняла. Сначала до кухни, потом до подъезда, потом до сквера и до набережной.

— Еще бы, — фыркнула она. — Инженер-мостостроитель, а валялся пластом, будто мост на него обрушился.

— Мне невролог заявила: вам семьдесят шесть, какое восстановление, привыкайте, — продолжил дед. — Зина ее чуть не убила.

— Я не ее, а заведующую отделением, — уточнила Зинаида Павловна. — Невролог хотя бы не хамила, а заведующая выдала: «Ваш муж в своем возрасте и так ходит — скажите спасибо».

— На следующий день Зина притащила из библиотеки стопку распечаток про нейропластичность, — усмехнулся дед. — Она, видите ли, биолог по образованию.

— Учитель биологии, — гордо поправила жена. — Это, Геша, разные вещи.

— Ну вот, учитель биологии. Она мне объясняет: мозг перестраивается, обходные пути создает. Ты же инженер, тебе должно быть понятно, как мост построить в обход поврежденного участка.

По сути, она описала компенсаторную нейропластичность точнее, чем тот невролог.

Объявили Тургеневскую, часть народа вышла, кто-то зашел, а когда двери закрылись, Геннадий Сергеевич добавил:

— И я построил себе эти обходные пути. Три года строил! Каждое утро зарядка, кроссворды, шахматы на телефоне, прогулка. Левая рука до сих пор слабее, но я ей пишу специально и с эспандером занимаюсь.

— Шахматы — это, между прочим, серьезная нагрузка на мозг, — одобрительно заметил я. — Стратегическое мышление, удержание нескольких вариантов одновременно, зрительная память.

— Вот видишь, Зина, а ты говоришь — опять в телефон уткнулся.

— Я говорю, что ты по два часа сидишь и пялишься в экран, — чуть сварливо парировала она. — Шахматы — полчаса. В остальное время ты читаешь форумы про мосты, которые строил когда-то.

— Вот это, кстати, тоже работает, — подтвердил я. — То, что вы сейчас делаете. Живое общение. Хроническое одиночество по вреду сопоставимо с пятнадцатью сигаретами в день.

— Пятнадцать сигарет? — вытаращилась Зинаида Павловна.

— Ну, это же статистика, — осторожно возразил дед. — Поди проверь.

— Мета-анализ на трех миллионах человек. Проверяли серьезно.

— Ну, у нас с этим, слава богу, проблем нет, — заявила Зинаида Павловна. — У меня рукоделие по вторникам и четвергам, бассейн по средам, а в пятницу клуб книголюбов при сорок седьмой библиотеке. — Она похлопала по матерчатой сумке. — Вот, девочки сделали для всех.

— Да ее дома не застать, — пожаловался Геннадий Сергеевич. — Звоню — не берет. Пишу ей, а она то в клубе своем, то в бассейне. Иной раз думаю: может, роман крутит.

— Геша!

Проехали Китай-город, вагон наполнился. Парень в пуховике протиснулся мимо, задев меня рюкзаком.

— А правда, что память к старости совсем… ну… — Зинаида Павловна не договорила.

— Скорость обработки снижается, это да. Кратковременная память тоже. Но словарный запас, накопленные знания, способность делать выводы на основе опыта — это часто не ухудшается, а растет. И эмоциональная регуляция, кстати. После шестидесяти люди в среднем управляют эмоциями лучше молодых.

— Это потому, что у нас уже нет сил на истерику, — со смешком отозвался дед.

— Нет, это потому, что мозг учится компенсировать. Молодой решает задачу одним путем — быстро, но хрупко. Если путь заблокирован — теряется. А опытный мозг идет несколькими путями параллельно. Медленнее, зато надежнее. Один путь отказал — остальные держат.

— Как мост с несколькими пролетами вместо одного, — усмехнулся Геннадий Сергеевич.

— Именно.

— А Геша год назад кран в ванной починил! — похвасталась Зинаида Павловна и с нежностью посмотрела на мужа.

— Двумя руками, — гордо уточнил дед. — Левой держал, правой крутил.

Объявили Третьяковскую.

— И вот, наверное, самое неожиданное. — Я убрал телефон в карман. — Та же Бекка Леви больше двадцати лет занимается одной идеей: убеждения человека о старении способны влиять на его физиологию. Она называет это «воплощением стереотипов» — во что веришь, тем и становишься. Если человек верит, что старость равна неизбежному упадку, это работает как хронический стресс: повышается кортизол, усиливается воспаление. Человек начинает меньше двигаться, мол, какой смысл в мои годы, перестает учиться, потому что «поздно», да и общается все реже, ведь привычный круг общения редеет. И организм послушно подтверждает прогноз.

— А те, кто не верит? — заинтересованно спросила Зинаида Павловна, глаза ее блеснули от любопытства.

— Те ведут себя иначе. Продолжают ходить, читать, поддерживать контакты. И на тестах объективно выступают лучше. В одной из ее ранних работ люди с позитивными установками жили в среднем на семь с половиной лет дольше.

— Семь с половиной лет? — переспросила она.

— Связь, строго говоря, наблюдательная, причинность не доказана. Но данные копились двадцать лет, и их много. По сути, авторы говорят вот что: если бы общество перестало воспринимать старение как движение только вниз, это само по себе могло бы улучшить здоровье. Потому что ожидания формируют поведение, а поведение — биологию.

— То есть, — заговорил Геннадий Сергеевич, — та невролог, которая сказала «привыкайте», по сути, ухудшила мне прогноз?

— Если бы вы ее послушали, вполне возможно.

— Вот видишь, Зина, — откликнулся он. — Оказывается, ты мне не просто нервы мотала, а прогноз улучшала.

— Ты и без прогнозов развалина, — деланно-ворчливо ответила она. — Но, надо признать, работоспособная. — И рассмеялась.

Вагон затормозил на Октябрьской. Зинаида Павловна встала, одернула пальто и взяла мужа под руку.

— Вставай, мостостроитель. Наша.

Дед поднялся, опершись правой рукой о подлокотник, и выпрямился в полный рост — оказался выше меня на пару сантиметров, хотя когда-то, наверное, был еще внушительнее. Обернулся.

— Спасибо, Сергей, за интересную беседу. Ты же не только развлек, но и сил придал! Веры! Дорогого стоит. Будь здоров!

Я кивнул.

Они вышли, и я смотрел через стекло, как он вел жену к эскалатору. Шел Геннадий Сергеевич ровно, медленнее потока, левое плечо было по-прежнему ниже правого, но с прямой спиной. Она что-то сказала, и он наклонил голову, ответив сдержанной усмешкой.

Двери закрылись, и вагон тронулся в сторону Шаболовской. Я убрал статью в закладки и пересел на освободившееся место.

Из метро на Профсоюзной я вышел в десять с четвертью. Небо стояло низкое, серое, изо рта шел пар, под ногами хлюпала снежная каша пополам с солью, но настроение у меня было приподнятым. После всех моркинских дел снова оказаться в Москве, в привычной институтской среде… В общем, соскучился я капитально.

Вскоре из-за голых лип проступило массивное желтое здание с колоннами. Я остановился.

Мимо прошла девушка в белом халате поверх куртки, с картонным стаканчиком кофе и телефоном между ухом и плечом — вроде бы ничего необычного, но я почувствовал, как сердце ускорило ход.

Удивляясь своему волнению, я постоял еще минуту, потом поправил лямку сумки и пошел ко входу.