Двадцать два несчастья – 8

Глава 3

Следующие два часа мы провели на территории санатория. Ева обошла здание по периметру, сфотографировала крышу с четырех сторон, потрогала кладку в местах, где штукатурка отвалилась до кирпича, и долго стояла у котельной, разглядывая ржавый котел через выбитое окно.

Пару раз она задавала вопросы Тайре Терентьевне, и та отвечала что-то вроде:

— Крыша текла в восемьдесят девятом, латали. Котел работал до девяносто третьего. Трубы меняли один раз, при Андропове еще.

Я шел рядом и не мешал, просто наблюдая за работой двух профессионалов: старой советской закалки и новой, с европейским образованием.

Ближе к полудню, когда мы вернулись к моей машине, Ева разложила на капоте распечатанный план территории и принялась чертить зоны.

Япар подошел к нам.

— Вот тут, — ткнула Ева карандашом в схему участка, — оптимальное место для парковки и подъезда. Ровная площадка, подход к трассе короче, но мешает группа деревьев. Придется убрать.

Я проследил, куда она показывала, и напрягся. Священная роща. Япар, разумеется, тоже понял, о чем речь, и лицо его окаменело.

— Рощу трогать нельзя, — сказал он. — И точка.

— Это оптимальная зона для подъезда, Япар, — возразила Ева, не отрываясь от чертежа. — Ну сами посмотрите. Парковка мест на тридцать, разворотный круг для скорой, пологий пандус для маломобильных. Если переносить южнее, потеряем двести метров подъездного пути и увеличим расходы на дренаж.

— Рощу трогать нельзя, — повторил Япар.

Ева подняла голову и потребовала:

— Объясните тогда почему.

— Потому что нет.

Пока Тайра Терентьевна общалась с Япаром, взяв за локоть, я отвел Еву в сторону и тихо объяснил:

— Тут священная роща для марийцев, трогать ее и правда нельзя, и это еще одно условие Карасева. Как я уже говорил, Филипп Петрович — старейшина здешней общины, и слово его в районе значит побольше, чем распоряжения главы администрации. Ну, по крайней мере, мне так объяснили люди, которым я доверяю. Без этих деревьев мы останемся без этих людей, то есть без бригады, без охраны территории, без всего, что мы тут имеем, но хуже того, можем вообще не получить землю.

— Сергей, ну что за ересь в двадцать первом веке, а? — спросила Ева. — Ты строишь бизнес или капище?

— Бизнес, в котором эти люди работают за идею. Сохранность рощи — условие, Ева Александровна, которое не обсуждается.

— Какое-то мракобесие! Вы же ученый!

— Понимаете, Ева Александровна, — это не просто кучка деревьев, на которую они суеверно молятся. Это Храм божий. И уничтожить хоть одно священное дерево — примерно то же самое, что прийти в церковь или мечеть и сжечь их. Эти деревья — точно такой же Храм, просто мы его не видим. А вот они — видят. Когда сгорел Нотр-Дам-де-Пари — весь мир ахнул. Когда талибы разрушили уникальные статуи Будды, все были в шоке. Но почему-то никто даже не почешется, когда уничтожают священные места вот таких народов, как марийцы… А ведь эти рощи — такой же Нотр-Дам…

Она повернулась к роще, которая была небольшой, но густой: старые дубы, несколько лип и берез, под которыми почти не росла трава. Земля была чистая, будто ее регулярно приводили в порядок, но между деревьями темнел круг старого кострища. На ветвях висели выцветшие ленты, узелки ткани и почерневшие от дождей монеты.

— Ладно, перерисую план, — вздохнула Ева. — Но я хочу поговорить с этим Карасевым. Когда можно с ним встретиться?

— Точно не сейчас, — сказал я. — Доверься мне.

Ева поджала губы, но кивнула. Убрав распечатку в сумку, она пошла дальше, а когда я ее догнал и подстроился под ее шаг, сказала:

— Сергей, мне нужен полный реестр обременений по участку. Все деревья, ручьи, тропинки, пасущиеся коровы и воркующие суслики — все, что может остановить стройку. Даже эльфы, если они есть, должны быть в списке. Хорошо? К моему следующему приезду. Чтобы подобных сюрпризов больше не было.

Требование, по правде говоря, было справедливым, и спорить с ним не хотелось.

— Хорошо.

Япар, когда мы проходили мимо, негромко произнес по-русски:

— Деревья стоят дольше, чем люди.

— Я уже поняла, Торук Макто, — фыркнула Ева.

Только через пару минут до меня дошло, что это была отсылка к «Аватару» Джеймса Камерона, где инопланетные аборигены тоже протестовали против вырубки священных деревьев. Что ж, по крайней мере, у девушки все-таки есть чувство юмора.

Мы еще минут двадцать ходили вдоль ограды: Ева фотографировала подъездную дорогу и водоотвод, Тайра Тереньтьевна показывала, где проходит граница участка. Когда вернулись к моей машине, Ева уже ничего не спрашивала и не комментировала — просто молча села на пассажирское и сосредоточенно уткнулась в телефон.

На мои попытки заговорить она отвечала односложно, и я отстал. Ну, бывает такое, когда вот совсем-совсем ничего общего. Ладно, нам с ней детей не крестить.

К дому Анатолия мы вернулись около двух. Ева всю обратную дорогу что-то печатала — видимо, по горячим следам писала отчет об объекте, чтобы не терять времени.

Впрочем, работала она недолго, потому что мы быстро приехали, а там нас уже будто ждала тетя Нина, во всяком случае, у калитки стояла. По тому, как она пошла нам навстречу, едва «Паджеро» показался из-за поворота, я понял, что ожидание далось ей нелегко.

— Ну? — выпалила она, прежде чем мы успели выйти из машины. — Как ей наш санаторий?

Чуть смутившись от такой бесцеремонности, я сказал:

— Нина Илларионовна, познакомьтесь, это Ева Александровна. — Повернулся к дочке Михалыча. — А это Нина Илларионовна, я вам о ней рассказывал.

— Очень приятно, — торопливо проговорила тетя Нина и тут же, не удержавшись: — Ну и как тебе санаторий, Ева?

— Здание в тяжелом состоянии, — отчеканила ледяным тоном Ева. — Дорога непригодна для регулярного движения. Документов нет, лицензий нет. Первая очередь — не четыре месяца, а полтора года минимум. Проект крайне затратный и вряд ли окупаемый.

Тетя Нина побагровела.

— Полтора года? Девочка, — проговорила она тем тоном, каким разговаривают с людьми, не понимающими, чего стоит живая работа, — я вчера там была, своими глазами все видела. Стены крепкие, крыша держит, фундамент на месте. Да там за месяц первое крыло в порядок можно привести, если мешать никто не будет!

Ева выслушала не перебивая и негромко ответила:

— Нина Илларионовна, я не хороню проект. Я считаю, сколько он стоит и сколько займет времени. Это разные вещи.

Тетя Нина открыла рот, закрыла, изумленно повернулась ко мне:

— Сережа, она всегда так разговаривает?

— Она экономист, считает свои деньги, — ответил я. — Это у них профессиональное.

— Ну-ну, — хмуро буркнула тетя Нина. — Пойдемте хоть обедать, экономисты. Я щей наварила, пирожков напекла, остыло все давно, думала, вы раньше вернетесь!

Признаю, ожидал от Евы всякого вплоть до «нет, спасибо, мне пора ехать» или «мне просто воды», но повела она себя в убогом домишке вполне достойно. Не кривилась, не морщилась, не заявляла, что останется в обуви. Нет. Разулась, разделась, сунула ноги в предложенные тетей Ниной войлочные чуни, села за стол и начала уплетать щи за обе щеки, да так, что даже уши порозовели. Видимо, не всю жизнь она как сыр в масле каталась. Был в жизни Михалыча, очевидно, и период попроще. Удивительно, но даже эмпатический модуль показал, что нет в ней ни капли пренебрежения или брезгливости.

Сканирование завершено.

Объект: Ева Александровна Ракицкая, 27 лет.

Доминирующие состояния:

— Усталость накопленная (74%).

— Голод физиологический (69%).

— Настороженность фоновая (52%).

Дополнительные маркеры:

— Кортизол ниже утреннего значения.

— Трапециевидные мышцы: тонус снижен на 40%.

— ЧСС 68, ритм стабильный.

Да, легкая настороженность в новом для себя месте и с незнакомыми людьми, но это было вполне нормально.

В общем, за столом обе оттаяли. Тетя Нина подкладывала Еве пирожков в тарелку, не спрашивая, а девушка, к моему удивлению, доела щи, смолотила штук пять пирожков с кислой капустой, с луком и яйцами да с картошкой и вполне искренне (эмпатический модуль подтвердил) поблагодарила:

— Спасибо большое, Нина Илларионовна, все было очень вкусно!

После чего начала собираться.

— Сергей, предварительный отчет я пришлю завтра к вечеру, — сказала она, надевая темные очки. — Смета первой очереди, реестр вопросов к Наилю, график лицензирования. И список того, чего я не получила сегодня.

— Длинный список?

— Терпимый. — И впервые за весь день скупо улыбнулась.

Я протянул руку. Она крепко, деловито пожала и задержала на пару секунд дольше, чем нужно. Кожа к коже, две секунды, три…

Удар.

Ощущение было такое, будто кто-то резко содрал кожу с ладони и обнажил нервы. Информация хлынула волной, причем это были не данные Системы, а образы и картинки, слой за слоем, как кольца безоара Настасьи Прохоровны.

Свежий, верхний слой: кортизол выжигает надпочечники. Застарелое микронапряжение трапециевидных мышц, как у человека, который контролирует позу круглосуточно, плюс эрозия слизистой желудка от стресса и кофе натощак, месяцев восемь минимум. Хм… А глубже — травма правого голеностопа, полученная года три назад. Срослось неидеально, при нагрузке побаливает. Девочка бегала? Танцевала? Ага, лыжи, полет, неудачное приземление и боль…

А еще глубже запрятанное глубоко-глубоко обнаружилось то, от чего я вздрогнул.

Рубец на эндометрии, то есть, слизистой оболочки матки, обильно снабженной сосудами. Хирургическое прерывание беременности, семь лет назад, когда она училась в Лондонской школе экономики… Вечеринка… Алкоголь… Назойливые ухаживания и…

Ева вырвала руку.

— Ты чего?

Я стоял бледный, с испариной на лбу и тремором в пальцах. Сквозь системный текст перед глазами плыл вязкий перламутровый туман, сквозь который лицо Евы проступало размытым пятном.

— Ничего, — выдавил я. — Устал. Удачной дороги, Ева.

Она секунду смотрела на меня, прищурившись, пытаясь, видимо, понять, что только что произошло. Потом пожала плечами и молча села в Audi, завела мотор и выехала со двора. Красные огни тормозов мигнули на повороте и растаяли в ранних сумерках.

Я опустился на ступеньку крыльца.

Внимание! Функциональность Системы восстановлена до 9%!

Подключен модуль соматической ретроспекции.

Доступны функции: считывание физиологической истории объекта при тактильном контакте.

Ограничение: не более 2 активаций в сутки.

Требуется: прямой контакт с кожей объекта, минимум 3 секунды.

Побочные эффекты: снижение остроты зрения (10–15 мин), тремор, цефалгия.

Предупреждение: при превышении лимита побочные эффекты непредсказуемы!

Соматическая ретроспекция? Это еще что за…

Ага, понял. Считывание физиологической истории при касании. Раз требуется касание — а раньше все диагнозы Системы спокойно считывала с расстояния — значит, что-то ей надо было преобразовать в моих руках, так? Вот, значит, откуда были эти покалывания, которые я уже чуть ли не за предвестники инсульта принял.

Сидя на ступеньке, я ждал, пока перестанет двоиться в глазах и трястись руки, и думал о том, что узнал.

Получается, Еве было всего двадцать, когда она училась в Лондоне, и рядом никого не оказалось. Михалыч, скорее всего, не знал. Значит, Ева тащила весь этот груз сама. Вот откуда ноги растут в ее отчужденности, характере, внешне ледяном спокойствии… а внутри — та маленькая глупая, перепуганная девочка, вынужденная в чужой стране от отчаяния и страха убить собственного нерожденного ребенка. И потом пожизненно нести этот груз, этот грех. Нет, она воевала не со мной и не с отцом, а с собственной жизнью, в которой случилось что-то страшное, после чего она решила, что больше никакой слабости никогда не допустит. А раз так, остается всегда быть только сильной.

Вот только такое не удавалось никому и никогда. Даже самым сильнейшим. Мы не роботы, мы люди.

Ладно, не буду лезть, расспрашивать тем более. Просто запомню на будущее.

Из дома вышла тетя Нина с дымящейся кружкой чая и, обнаружив меня на ступеньке, нахмурилась и раскудахталась:

— Сергей, ты что такой зеленый? Заболел? Тошнит? Неужто пирожками моими траванулся? Так ведь свежее все! Или яйца…

— Давление скакнуло, — перебив, соврал я. — Сейчас пройдет.

— Давление у него скачет, — проворчала тетя Нина, всучивая мне кружку. —Неудивительно. А то работает за десятерых, спит по пять часов, ест черт знает что… Кстати, Наиль звонил, к вечеру приедет из Казани. Говорит, по документам что-то привезет.

Хорошо. Значит, можно будет обсудить с ним и лицензию на воду, и реестр обременений, и Тимофея.

Кивнув тете Нине, я взял кружку, обхватил ее обеими ладонями и отпил. Чай был горячий, крепкий, с малиновым вареньем. И пах так изумительно, что аж в голове прояснилось.

Покалывание в руках прекратилось окончательно.

Тетя Нина не ушла в дом, а устроилась рядом на крыльце, подложив под себя стеганую подушку, которую притащила из спальни. Яростно мяукнув, прискакал Валера и уютно устроился у нее на коленях.

Минут десять мы сидели молча и дышали прозрачным воздухом. Она грела ладони о свою чашку, я — о свою, а между нами на перилах восседал Пивасик и с видом оскорбленного аристократа выщипывал перо из-под крыла.

— Сергей, а чего он такой облезлый? — тихо спросила тетя Нина, покосившись на попугая. — Болеет?

— Линяет, — успокоил я. — Процесс естественный. Через пару недель снова обрастет.

— Линяет он, — проворчала тетя Нина, правда с сочувствием. — Бедная птичка. Точно как мой Гришка-покойник перед отпуском.

Пивасик, видимо, оценив степень внимания к своей персоне, повернул голову, прищурился и отчетливо произнес:

— Балбес!

— Ну вот, — вздохнула тетя Нина. — Вчера же уже знакомились.

Задремавший Валера, свернувшийся тугим полосатым бубликом, приоткрыл один глаз, оценил обстановку и снова закрыл. Все под контролем — на его продувной морде читалось примерно это.

— Нина Илларионовна, вы бы шли в дом, — сказал я. — Холодает.

— Вот еще! — фыркнула она. — Когда в Тюмени жила, там минус тридцать — рабочая температура. А ты мне минус десять за мороз выдаешь…

Остаток дня я перепроверял свои наработки для аспирантуры, к восьми вечера, когда совсем стемнело, приехал Наиль. Он вышел из машины, прижимая к груди толстую папку, и, не успев поздороваться, оглушительно чихнул.

— Будь здоров, — вежливым голосом сказала тетя Нина. — Как раз к ужину. Потушила курочку с картошечкой, давайте мойте руки и оба к столу!

— Нина Илларионовна, я перед дорогой хорошо поел… — начал было Наиль, но тетя Нина посмотрела на него с выражением, мол, мне пофиг, на какую сторону у тебя тюбетейка, и он замолчал на полуслове.

За ужином юрист рассказал, что привез из Казани. Кадастровую выписку на земельный участок санатория удалось получить быстрее, чем он рассчитывал: знакомый в Росреестре ускорил запрос. Также ООО было открыто, свидетельство на руках, а расчетный счет откроют в понедельник.

— Дельно, — уважительно заценил я. — А по Тимофею нет новой информации?

— По нему ничего, — ответил Наиль, макая хлеб в сочную подливку.

Тетя Нина покачала головой и вынесла приговор:

— Не мужик совсем этот Тимоха. То сестре жизни не давал, теперь на нашего Джимми взъелся. Такой в семье как ржавая труба: и починить нельзя, и выбросить совестно. А тянет-то всех вокруг на дно.

— Нина Илларионовна, — осторожно заметил Наиль, — тут все же юридическая плоскость…

— Юридическая, — передразнила тетя Нина. — Я за заводским общежитием, помню, присматривала, так там такие Тимофеи по три штуки на этаже водились.

Мы с Наилем переглянулись, а я пожал плечами.

— Чего непонятного? — спросила она. — Вырождается, говорю, мужик. Давай, Наилька, ешь! А то кожа у тебя да кости, да нос!

Наиль рассмеялся и начал с ней спорить, а я подумал, что совсем недавно сидел на кухне один.

А ведь одиночество — доказанный фактор риска для здоровья, по силе воздействия сопоставимый с пятнадцатью сигаретами в день, это профессор психологии и нейробиологии Джулианна Холт-Ланстад с коллегами показали на трех с лишним миллионах человек. Хроническая изоляция выжигает кортизол, гонит воспалительные маркеры вверх и разгоняет атеросклероз быстрее, чем сидячий образ жизни. Тогда я, разумеется, не задумывался об этом как о клинической проблеме, потому что у меня хватало проблем и без мета-анализов. А теперь…

Теперь за столом сидели тетя Нина, подкладывавшая Наилю восьмой или девятый пирожок, Наиль, который отмахивался от десятого, и я, наблюдавший за ними с тем чувством, которое нормальные люди, вероятно, называют теплотой, а я, как врач с полувековым стажем, квалифицировал бы как снижение базального уровня кортизола в условиях безопасной социальной среды.

Пивасик, забравшийся на спинку стула тети Нины, негромко затянул «Еду в Магадан» — хриплым голосом и почему-то с чудовищным кавказским акцентом. Валера дремал у меня на коленях, и хвост его мерно подергивался в такт пению, хотя, скорее всего, это было совпадение.

— Вот видишь, — тетя Нина кивнула на попугая, — не все у него плохо. Поет вон даже!

— Это он не поет, — пробормотал Наиль. — Это кто-то вилкой по сковородке царапает!

Около десяти тетя Нина убрала посуду, напоила нас чаем, после чего забрала Валеру, взяла на палец Пивасика — тот, к моему изумлению, не цапнул и даже не обругал — и ушла в комнату.

Мы с Наилем, который дал себя уговорить остаться переночевать, перебрались в летнюю кухню.

Помещение было небольшое, добрую четверть занимала печка, у стены стояла кровать, рядом притулились стол с табуреткой, а теперь к ним добавилась еще и раскладушка, которую я притащил из дома. А в дом ее по моей просьбе привез Анатолий.

— Удобства, конечно, так себе, — с иронией произнес Наиль, оглядывая узкую провисшую раскладушку, наверняка помнившую еще Брежнева.

— Зато тепло, — возразил я, пошуршал кочергой в печке, прежде, чем подбросить туда пару поленьев. — И никакого городского шума.

— Городской шум я бы, пожалуй, сейчас предпочел, — заметил Наиль, стаскивая ботинки. — Хотя бы потому, что городской шум не кукарекает в пять утра. Или со скольки они тут орут?

— Петух через два дома, — подтвердил я. — Но он ленивый, раньше шести и клюв не раскроет. Кроме того, Пивасик и Валера его отсюда гоняют.

Наиль скептически покосился на свое ложе, которое просело под его весом до самого пола, вздохнул и лег набок, потянув на себя одеяло.

Я выключил свет, устроился на кровати и минуту слушал тишину. Печка, правда, потрескивала, но это был, пожалуй, единственный звук. За окном, наверное, падал снег, хотя в темноте увидеть это было нельзя.

— Сергей Николаевич, — негромко позвал Наиль, читавший что-то с телефона.

— Что?

— Завтра надо обсудить лицензию на воду. Мне тут Ева Александровна прислала четырнадцать вопросов… Пипец, тут в постскриптуме еще три.

— Семнадцать, значит?

— Ага.

— Ладно. Завтра обсудим.

— И еще, Сергей Николаевич, кое-что. Раскладушка у вас, с вашего позволения, чудовищная.

— Это не моя, а Анатолия. Спи давай, великий юрист, — сказал я, невольно повторив интонацию тети Нины.

Наиль хмыкнул, раскладушка натужно скрипнула, и вскоре дыхание его выровнялось.

А я лежал и поначалу не мог уснуть. В голове, как на разболтанной карусели, крутились Ева, санаторий, лицензия на воду, Тимофей, диссертация, которую во вторник будет смотреть Борис Альбертович, нужно купить билеты в Москву, не забыть про реестр обременений, а еще священная роща, смета Япара, рубец на чужом эндометрии, о котором мне знать не полагалось, Ирина и Михайленко с Лысоткиным, наследство и дети, и что-то давно не было вестей от Лейлы Хусаиновой. Как бы не пропала девчонка почем зря!

Это был так называемый эффект Зейгарник, причем очень наглядный. Блюма Вульфовна Зейгарник, умнейшая женщина, еще в двадцатых годах прошлого века показала в берлинской лаборатории Курта Левина, что незавершенные задачи запоминаются почти вдвое лучше завершенных. Механизм прост и безжалостен: пока дело не закрыто, мозг держит его в оперативной памяти, не давая разрядиться эмоциональному напряжению. Как двадцать открытых вкладок в браузере, каждая из которых жрет ресурсы процессора, даже если ты на нее не смотришь.

Зейгарник, к слову, прожила выдающуюся и трагическую жизнь: мужа арестовали в тридцать девятом, и он погиб в лагере, она осталась с двумя сыновьями, одному из которых не исполнилось и года, саму ее отстранили от работы в пятидесятом, во время борьбы с космополитизмом. И при всем этом стала основательницей советской патопсихологии, получила премию Курта Левина от Американской психологической ассоциации и дожила до восьмидесяти восьми. Вот уж кто знал толк в незавершенных делах.

Впрочем, для борьбы с эффектом существовал, к счастью, простой прием: выгрузить все из головы на бумагу. Записанный план воспринимается как частичное завершение, и хватка ослабевает.

Я встал, стараясь не скрипеть половицами, нашарил на столе блокнот, включил фонарик телефона и быстро написал:

1. Лицензия на воду — обсудить с Наилем.

2. Подготовить реестр обременений для Евы.

3. Тимофей — ждать.

4. Диссертация — все готово, дописать научную новизну и результаты патентного поиска.

5. Смета Япара — к понедельнику.

6. Выяснить статус — иск Алисы.

7. Созвониться с Лейлой.

8. Ирина, встреча в Москве.

9. Годовщина смерти Беллы, Маруся и Сашка. Отдать им деньги.

Закрыв блокнот, лег обратно и с удовлетворением отметил, что карусель замедлилась. Не остановилась совсем, но хотя бы перестала мелькать.

А потом я еще какое-то время лежал, глядя в темный потолок, слушал посапывание Наиля и думал о том, моя новая жизнь, которая начиналась со смертельного приговора через три–пять месяцев, как-то незаметно наполнилась хорошими людьми. И это, пожалуй, было лучшим лекарством из всех, что мне попадались.

Система, впрочем, об этом молчала. Наверное, потому что не все поддается оцифровке.