Двадцать два несчастья – 8

Глава 23

Когда Маруся прислала сообщение со временем и местом встречи, я задумался. Планировал поехать на кладбище с могилой Беллы с ними, а потом понял: ну вот как я объясню моим ребятам, что тоже хочу пойти на кладбище к их матери? Если связь между академиком Епиходовым и аспирантом Епиходовым еще можно было объяснить — мол, научная работа, эдакий мостик, — то при чем здесь Белла? Какое отношение Серега из Казани имеет к почившей супруге академика Епиходова?

Но на могилу к Белле хотелось. Поэтому я решил поехать туда еще до того, как встречусь с ребятами. Им и не нужно знать, что я там побывал.

Я прекрасно помнил, где она лежит. Более того, там рядом было оставлено место и для меня. Место, которое осталось пустовать, потому что мое прошлое тело сожгли.

Взяв такси, я поехал туда. Рядом был ритуальный магазин «Вечность», где я купил венок и самые красивые живые цветы. Двадцать две бордовых, почти черных розы. Да, влетело в копеечку, но для Беллы не жалко. Флористы, которые продавали венки и живые цветы, посмотрели на меня с удивлением, но ничего не сказали.

Одна старушка, которая тоже была там и считала копейки, чтобы купить искусственные цветочки, видимо, для своего старичка, посмотрела на меня с жалостью и спросила:

— Для мамы?

Я ничего не стал объяснять, просто кивнул.

Когда расплачивался, девушка спросила, что подписывать на ленте.

— Ничего, — покачал головой я. Не напишу же: «Любимой Белле». Не так поймут. Вдруг я на кладбище своих детей встречу? Так что лента получилась без надписи. Белла поймет.

Забрав венок с цветами, сразу же отправился на кладбище. Зима в Москве была довольно суровой в этом году, многоснежной, на улице у магазина противно задувало. Но на погосте ветра совсем не ощущалось, и было как-то по-готически уютно и умиротворяюще. Действительно, вечный покой. Я шел по тщательно вычищенным от снега дорожкам мимо старых могил с древними, кое-где покосившимися памятниками, невероятно красивыми, выполненными искусными мастерами, мимо каменных крестов, мимо надгробий и рассматривал хорошо знакомые места. Сколько же времени я не ходил сюда к Белле! После того как женился на Ирине, был на могиле, может, раз, а может, и вовсе не был. Вздохнул и медленно побрел дальше.

Вот знакомый поникший ангелочек на изъеденной ветрами и дождями мраморной тумбе. От этого места лучиками уходили четыре дорожки. Я пошел по крайней правой и через пару минут наконец увидел знакомую могилку, припорошенную снегом. Видно было, что сюда давно никто не приходил. Черный гранитный памятник с надгробием и портретом Беллы, выполненным довольно неплохо, укрывал снег. Художника, который хорошо режет по камню, я искал очень долго, и фотографию Беллы выбрал самую любимую, где она еще тридцатипятилетняя, улыбающаяся и такая счастливая.

Я подошел ближе, смахнул снег руками, пристроил венок так, чтобы портрет был как раз посередине, затем наклонился, поцеловал памятник и сказал:

— Ну, здравствуй, Белла.

Слабый порыв ветра швырнул мне в лицо горсть снежинок. Может, это она меня услышала? Ведь может же такое быть? Правда?

Я опустился на колени, положил цветы прямо на снег.

— Белла, Беллочка, дорогая, — шептал я, гладил заснеженное надгробие, и слезы текли по моим щекам, застывая на морозе. — Прости меня, родненькая, прости, пожалуйста. Не знаю за что. Наверное, я сглупил. После того как ты ушла, все разрушил. Неправильно жил, неправильно женился. И с ребятами у меня все не заладилось. Особенно Сашка обиделся. Видимо, Бог меня наказал, раз я сейчас, вместо того чтобы быть там с тобой, в теле этого толстого придурка решаю его проблемы… Но ты не думай, Беллочка, я все исправлю. И ребяткам нашим помогу, и свои ошибки исправлю. Все исправлю. Я обещаю тебе, Белла. Ты у меня одна-единственная. Другой больше не было и не будет. Такой, как ты, не будет. Я тебя очень сильно люблю. Ты знаешь, я это понял только сейчас, когда сам уже, считай, умер и проживаю новую, какую-то нелепую жизнь. Часто о тебе вспоминаю. Ты знаешь, когда ты была рядом, я считал, что так и должно быть. Видимо, я не ценил такой подарок от жизни. И только сейчас, пережив вот это все, словно очнулся. Только сейчас, кажется, понял, что с твоим уходом потерял часть себя. К сожалению, мы никогда не понимаем, что нам дает судьба. Начинаем понимать, только если человек уже ушел и вернуть его невозможно. Беллочка, милая, я так скучаю по тебе. Ты для меня была не просто женой и матерью моих детей. Ты была чем-то гораздо большим. Моим другом, соратником, а сейчас я вдруг понял, что остался в абсолютном одиночестве. Вокруг меня столько людей. Все ко мне хорошо относятся, кто-то лучше, кто-то хуже, но я один. Один в этой огромной толпе. И если б ты знала, дорогая, как же мне тебя не хватает — твоего взгляда, молчаливой поддержки, тепла твоих рук, губ. Я не знаю, попаду ли после смерти туда, где ты сейчас. Скорее всего, нет. Вполне может быть, что у меня вообще пойдет череда перерождений, и я буду постоянно умирать и просыпаться в каком-нибудь очередном нелепом теле. Но все равно, Белла, знай: где бы я ни оказался, как бы ни повернулась моя жизнь, все равно ты для меня останешься единственной любимой и самой важной. Спи спокойно, Беллочка. А за детей наших не беспокойся, я о них позабочусь… Обещаю тебе…

Я встал с колен, поцеловал памятник, и резкий порыв ветра словно невзначай оторвал от венка небольшой желтый цветочек и швырнул его мне прямо в лицо. Я поймал этот цветочек и прошептал деревянными губами:

— Белла, если это знак, то спасибо, что ты меня услышала…

Сунул пластмассовый цветочек в карман и пошел. Брел по кладбищу и даже не чувствовал, как замерз, потому что холода не ощущал — на сердце у меня было горячо-горячо. После беседы с Беллой такое умиротворение снизошло, так легко и свободно стало, что я даже и не понял, как добрался до выхода.

Вышел через калитку и, как полагается, с поклоном перекрестился.

Возле ограды стояла пьянчужка, лицо у нее было опухшее от многодневных возлияний, она вся аж тряслась, то ли от холода, то ли с бодуна.

Протянув ко мне руку, она прохрипела:

— Мужик, подай Христа ради, копеечку?

Я пошарил по карманам, но ничего из налички не было.

— У меня только на карте, — сказал я ей виноватым голосом.

— Чтоб ты сдох, жлоб! — зло цвыркнула она и отвернулась.

— Но я могу вас покормить комплексным обедом вон в той столовой, — сказал я, кивнув на трапезную, которая была в двух шагах, и где, видимо, проходили поминальные обеды.

— Сам иди жри это хрючево! — по-хамски выкрикнула пьянчуга мне в лицо, подняла воротник повыше и торопливо перешла на другую сторону, словно журавль, высоко поднимая ноги в снегу.

Вот так вот бывает.

Я пожал плечами и отправился ловить такси, чтобы доехать в ресторан, где у меня была назначена встреча с Марусей и Сашкой.

Честно скажу, встречаться с ними я здорово опасался. С Марусей-то нет, мы уже виделись, и у нас выстроились прекрасные отношения. А вот с Сашкой у нас разладилось еще в прошлой жизни, сразу же после смерти Беллы. Особенно все стало плохо, когда я женился на Ирине. Он тогда вообще прекратил со мной любое общение. И перед этим, помню, мы столько друг другу наговорили плохого, что там о примирении и речи быть не могло.

Понятно, что сейчас для Сашки я просто Марусин знакомый и бывший ученик его отца, но вот какое-то подспудное переживание не давало мне покоя. Хотя после того как побывал на кладбище, поговорил с Беллой, мне стало как-то спокойнее, и я уже так сильно не волновался.

По пути с кладбища, конечно же, попал в пробку, но в дороге немного вздремнул, наверстывая после бессонной ночи с Анной. Забавно жизнь складывается: вчера в это время я пил чай с родителями Сереги в Казани, после чего отправился с Анной к Азе Ахметовне, а сейчас еду встречаться со своими детьми из прошлой жизни… Учитывая, сколько у меня вчера и сегодня случилось новых знакомств… Да уж, такой насыщенной жизни никому не пожелаешь. От такого хочется забиться сусликом в норку и не вылезать…

Из-за пробок я опоздал на пятнадцать минут. Когда вошел в ресторан, ко мне шагнул администратор и сообщил:

— Столиков свободных нет, извините.

— Это неважно, — сказал я, снимая куртку. — Меня ждут. Столик заказан на имя Епиходовых.

— Хорошо, — кивнул он, заглянув в планшет. — Проходите, пожалуйста.

Я сдал куртку в гардероб и прошел в зал. В полумраке ресторанчика тихо лилась классическая музыка, и за дальним столиком я увидел Сашку и Марусю. Сперва меня сковало шоком, потому что Сашку я не видел года два. Невольно застыл, не в силах даже пошевелиться, словно окаменел весь изнутри.

— Проходите, — вывел меня из оцепенения администратор.

Благодарно ему кивнув, я сделал несколько шагов и подошел к столику.

— Приветствую, — сказал я им.

Маруся улыбнулась, а Саша кивнул, привстав, и протянул мне руку.

— Александр Епиходов, — представился он мне.

— Сергей Епиходов, — ответил я, пожимая руку, и почувствовал, как он вздрогнул при звуках моего имени.

— Да, — сказал я, — я тройной тезка вашего отца и моего научного руководителя. Сергей Николаевич Епиходов.

— А мы уже едим, — извинилась Маруся и кивнула на тарелки на столе. — Сделали заказ, не знали, появишься ты или нет. Что-то никак дозвониться не могла, поэтому на тебя не заказывали.

— Ничего страшного, — сказал я. — Сейчас сам закажу.

Вспомнил, что поставил телефон на беззвучный, чтобы на кладбище никакие звонки меня не отвлекали. Посмотрел — да, четыре пропущенных от Маруси.

— Извините, — сказал я, — был у научного руководителя и в аспирантуре, чтобы не отвлекали, поставил на беззвучный, да так и забыл.

Я обезоруживающе улыбнулся. Маруся посмотрела на меня и тоже улыбнулась.

— А я знаю, кто у вас научный руководитель, — хихикнула она, словно пятиклассница, а затем вспыхнула.

Саша заметил наши переглядывания и помрачнел. Он немного изменился, стал более плотным. Он и так у меня был всегда эдакий коренастый крепыш, больше походил на Беллу. Если Маруська была похожа на меня, то Сашка — вылитая мать: темноволосый, темноглазый здоровяк. Сейчас он еще чуть поправился. Либо спорт забросил, либо спокойная семейная жизнь изменила его привычки. Но глаза оставались все такие же: живые и колючие. Он у меня вообще был весь по характеру такой — ершистый и прямолинейный ежик.

Сашка посмотрел на меня и недовольно буркнул:

— Маруся сказала, что ты хочешь поприсутствовать на годовщине нашей матери. Это обязательно было — влезать в семейные традиции?

Я посмотрел на него, чуть прищурившись, и в тон ответил:

— Ну, во-первых, познакомиться с тобой по-другому никак не получалось. Во-вторых, для меня Сергей Николаевич был как отец. Поэтому считаю, что тоже имею право, с вашего, конечно, позволения, присутствовать. Но, если напрягаю вас, я уйду.

— Нет, нет! Что ты! Что ты! — ахнула Маруся. — Оставайся, Сережа. Мы всегда приглашаем папиных и маминых знакомых или друзей. Но, к сожалению, никто не приходит. Поэтому мы всегда вдвоем. Это хорошо, если кто-то еще помянет маму с нами.

— Да, — кивнул я. — Давайте помянем.

Я сделал заказ официанту и повернулся к Марусе и Саше.

— И вот еще такой маленький нюанс. Но важный.

Вытащив из кармана два пухлых свертка, я положил один перед Марусей, другой — перед Сашей.

— Это вам.

— Что это? — нахмурился Саша, развернул сверток и заглянул в него. Глаза его полезли на лоб при виде толстой пачки. — Деньги?

Маруся тоже заглянула в конверт.

— Что это за деньги?

— Это из последнего гранта, который Сергей Николаевич делал вместе со мной. Я посчитал, что его долю лучше разделить между детьми, а не отдавать вдове. Думаю, он сам бы того хотел. Тем более мы с Марусей уже видели, что собой представляет эта вдова.

Я посмотрел на дочь, и она кивнула, задумчиво прикусив губу.

— Вот так я решил поступить. Но, если вы против, могу отдать все Ирине Павловне.

— Ни в коем случае! — категорическим голосом сказала Маруся и полюбопытствовала, не выдержала: — А сколько здесь? Там же много?

— Примерно по два миллиона с чем-то, — сказал я.

— Нифига себе! — присвистнул Сашка.

— Сашка, не свисти, — сделала ему строгое замечание Маруся, — денег не будет. — И хихикнула от нелепости ситуации, но тут же осеклась, вспомнив печальный повод нашей встречи.

Подошел официант и принес мой заказ: салатик, минеральную воду и на второе жаркое по-деревенски.

— Ну что, давайте, — сказал я и поднял стакан.

Саша опять бросил на меня косой взгляд, ему явно не нравилось, что я начинаю рулить за столом. Они с Марусей пили красное сухое вино.

— А ты вино почему не пьешь? — спросил он.

— Мне сегодня еще в аспирантуру нужно заглянуть, — пояснил я. — Не хочу, чтобы от меня спиртным пахло.

А сам подумал, что какая разница, что пить на поминках — спиртное, не спиртное, просто воду. Здесь же главное — воспоминание.

Мы сидели, ели, немного выпивали, Маруська с Сашкой — вино, а я — минеральную воду. Маруська начала рассказывать про Беллу. Я еле-еле удержался — в глазах защипало.

— Жаль, что она так рано умерла, — вздохнул Сашка. — А потом и отец. Считай, следом.

Он печально вздохнул, залпом выпил вино, которое до этого только пригубил пару раз, и сказал:

— После смерти матери отец изменился. Сильно. А когда появилась эта крыса Ирина — совсем как чужой стал. Мы с ним разругались сильно. Я ему наговорил… всякого… и больше не хотел видеть… а потом он вдруг взял и умер. А я даже не успел помириться с ним. Не успел сказать, как я его люблю. Как он для меня дорог…

Сашка шумно вздохнул. Вздох этот был больше похож на всхлип. Я сидел и чувствовал, что вот-вот разрыдаюсь. Маруся давно уже хлюпала, не сдерживаясь.

— И даже могилы после него не осталось… — хрипло продолжил Сашка и надолго припал к своему бокалу.

Я сглотнул ком в горле. Странное ощущение — сидеть напротив и слушать, как тебя оплакивают. Сашка пил вино и не подозревал, кто на самом деле на него смотрит.

— Уверен, Саша, что он гордился тобой и вряд ли сердился, — сказал я. — Между вами просто было… недопонимание. Так иногда случается.

Маруся закрыла лицо ладонями. Плечи ее вздрагивали.

— Кстати, по поводу могилы Сергея Николаевича… — начал я, и за столом печальные вздохи сменились сдержанным вниманием.

— Говорю же, нет у него могилы! — ожесточенно прошептал Сашка. — Никогда себе не прощу, что не успел даже попрощаться. А эту крысу я когда-нибудь убью! За то, что она сделала!

— За убийство посадят, — строго сказал я. — Это не наш метод, Саша. Я нашел адвоката — Артура Давидовича Караянниса. Он, кстати, был хорошим знакомым вашего отца, так что взялся за дело не только из профессионального интереса. Уже подал иск от вашего имени, начал собственное расследование. И выяснились прелюбопытнейшие вещи…

— Какие? — Сашка подобрался, а я отметил, что он даже не поинтересовался, зачем я вообще в это влез. Видимо, Маруся уже просветила.

— Например, что после смерти вашего отца обнаружилось завещание. Все имущество наследуется Ириной.

— Оставил все этой… — проскрежетал Сашка.

— Саш, ну не злись на него, — попыталась вступиться за отца Маруся, — он же любил ее… наверное…

— В том-то и дело, что академик Епиходов, ваш отец, никакого завещания точно не писал. Он был категорически против этого. Суеверный он в этом плане был. Когда-то мне рассказывал.

Рассказывал, ага. Я это точно знал, потому что сам был тем суеверным стариком.

— Так можно же экспертизу провести! — тут же включился Сашка. — Почерковедческую.

— Провели, — сказал я. — Это его почерк. Его рука. Более того, нотариус утверждает, что Епиходов лично приходил к нему, написал и заверил завещание, при этом шутил и рассказывал анекдоты…

— Но отец терпеть не мог анекдоты! — аж подскочила Маруся.

— Вот это нам с вами и нужно как-то доказать, — сказал я и посмотрел на притихших Марусю и Сашку. Моих детей.