Двадцать два несчастья – 8

Глава 16

Я видел, как много хочет сказать Артем, как внутри него все аж кипит, как он думает, с чего начать свою пламенную речь в ответ на слова Азы Ахметовны…

…и понял, что так просто он не уйдет.

— Нет, — заверещал Артем. — Нет, подождите! Это же нечестно. Откуда я знаю, что он не нагуглил эти стихи на телефоне? Откуда вы все знаете? — Он посмотрел в лицо каждого, ища поддержки и не находя. — Лев Аронович, вы же видите, что это тупая подстава? Он специально все свел к поэтическому поединку! Это Аня его привела, вот она его и натаскала, подсказала, что читать!

Он медленно обвел гостиную пылающим взглядом, остановился на мне и с ненавистью прошипел:

— Вызубрил, да?.. Минутку! — Он с подозрением прищурился, посмотрел на Азу Ахметовну, на Льва Ароновича. — Это же вы предложили… Так, постойте, минуточку… Вы все в сговоре! Решили меня унизить?

Лев Аронович молча протер очки. Грачик отвернулся.

— Артем, — ровно сказала Анна бесстрастным голосом. — Хватит.

— Хватит?! — Он резко развернулся, и голос его сорвался на фальцет. — Тебе хватит?! Ты притащила сюда этого маргинала, чтобы меня унизить, да? Это у тебя такой способ расставаться? Не по телефону, не как нормальный человек, а вот так — при всех? — Он шагнул к ней и прошипел: — Ты всегда была сукой, Анна. Холодной, расчетливой сукой, вот и папочка твой был такой же…

Он не договорил, потому что я уже стоял между ними. Встал спокойно, без резких движений, просто оказался там, где нужно, — и Артем внезапно уперся грудью в мою ладонь.

— Все, — негромко сказал я. — Ты закончил.

— Да пошел ты…

Он попытался оттолкнуть мою руку, и тогда, как всегда в таких ситуациях, сработала память чужого тела, и я машинально перехватил его запястье, развернул кисть и мягко, но неумолимо завел руку ему за спину. Артем дернулся, зашипел от боли и замер.

— Тихо, — сказал я ему на ухо. — Пойдем. Дверь там.

И это все в оглушительной изумленной тишине.

Он больше не сопротивлялся — собственно, и не мог. Я довел его до прихожей, открыл дверь свободной рукой и выпустил его на площадку. Артем постоял секунду, потирая запястье, потом, зыркнув на меня с ненавистью, пошел вниз по лестнице. А я закрыл дверь.

Мне его не было жалко, потому что хамам сочувствовать не обязательно, но одна мысль все-таки засела занозой: через пару лет он же будет рассказывать эту историю в каком-нибудь кабаке, и в своей версии оглушительно победит. Обязательно победит, а сельский докторишка, сгорая от стыда, сбежит, и все будут восхищенно аплодировать Артему, а Анна с рыданиями на коленях попросит прощения. Именно так и никак иначе.

С мертвенным выражением лица, в котором не было ни торжества, ни жалости, ни сочувствия, ни каких-либо иных эмоций, Аня неподвижно смотрела на закрывшуюся дверь. Я не только понимал, но и буквально видел и ощущал ее эмоции, среди которых были облегчение, вина и тихое удовлетворение, густо смешанные так, что разделить их невозможно. Думаю, она знала, что так случится, и, быть может, для этого и привела меня сюда — не чтобы унизить Артема, а чтобы закрыть дверь, которую не смогла захлопнуть сама.

Оксана первой нарушила молчание. Она обернулась к Ане и негромко, но так, что услышали все, сказала:

— Анька, ну ты даешь. Где ты такого красавчика откопала?

— Я же тебе уже говорила, что в суде, — слабо улыбнулась Аня, и по голосу было слышно, что она еще не до конца пришла в себя.

— Да ну тебя, — снова не поверила Оксана, покачав головой, после чего кивнула в мою сторону. — Держи его крепче, подруга. Настоящий мужик. Такие на дороге не валяются.

Лев Аронович крякнул и повернулся ко мне:

— Молодой человек, а ведь вы нам так и не рассказали толком ни про свои Морки, ни про то, где сейчас дают настолько хорошее разностороннее образование, ни про что. А я, знаете ли, люблю, когда у истории есть не только конец, но и начало.

Мы чинно расселись: Грачик на диване с виолончелью, Лев Аронович в кресле, Оксана на ковре по-турецки, девушки рядом с ней, а остальные гости, которых я до этого момента знал только в лицо, подтянули стулья, табуретки, пуфики и уютно устроились тесным полукругом, — и я стал рассказывать.

Не все, конечно, и не по порядку, но достаточно, самые интересные моменты: как попал в Морки, как оперировал при минимуме оборудования, как мне тайно носят молоко по утрам, а я до сих пор не знаю, кто именно. Про Борьку с эмпиемой, которого вытащили чудом. Про Пивасика, который сбежал и пролетел пятнадцать километров обратно ко мне. Про Олечку Фролову в «Дольче Габбана». Про тетю Нину, которая так готовит минтай, что даже Наиль с удовольствием ел. Кто такой Наиль? А, это юрист, который подсылал гопников сломать мне ноги. За что?.. Ну и в таком духе, но в общих чертах, чтобы ненароком кого-то не задеть. А еще про Чукшу, где на пятнадцать километров вокруг ни одного врача, и как Венера одна вела прием, пока я не приехал.

Ну и, конечно, рассказал про санаторий с заброшенным бюветом, в котором минеральная вода не хуже нарзана, и про марийскую общину, которая взялась его восстанавливать без единой бумажки ради сохранения священной рощи.

Рассказывал я минут двадцать, и за это время никто ни разу не перебил. Слушали, затаив дыхание. Лев Аронович внимал, подперев подбородок кулаком, и по его лицу я видел, что для него это именно та история, которую он хотел. Грачик сидел с закрытыми глазами, как будто наслаждался музыкой. Оксана не фотографировала. Даже Аня, которая знала о многом из этого, смотрела на меня так, будто все это было для нее невероятной новостью.

Тем временем Аза Ахметовна вернулась из кухни с большим казаном, от которого шел запах, заставивший меня вспомнить, что я с обеда ничего не ел. Грачик при виде казана приосанился с видом человека, который говорил: «Вот видите, товарищи, я же предупреждал!».

— Долма, — объявила Аза Ахметовна, ставя казан на стол и торжественно снимая крышку.

По комнате моментально поплыл изумительный запах, от которого у меня свело желудок: мясной фарш с рисом и специями, завернутый в виноградные листья и тушенный до такого состояния, что листья стали аж полупрозрачными, а начинка пропиталась бульоном насквозь. Сверху — насыщенный густой соус из гранатового сока с чесноком и мятой.

— Кто не ест, тот уходит вслед за Артемом, — коварно добавила Аза Ахметовна.

Конечно же, никто не ушел. Я положил себе четыре штуки, надкусил первую, и рот обожгло пряно-кисловато-мясным вкусом. Это было божественно. Амброзия! Ощущение было такое, будто Аза Ахметовна умудрилась запихнуть в один виноградный лист целый тбилисский ресторан. Грачик был прав: отказываться бесполезно, да и незачем. Лев Аронович ел молча, с наслаждением, и сосредоточенно, как человек, для которого кулинария такого уровня — такой же предмет искусства, как и живопись. Оксана не удержалась и сфотографировала долму, прежде чем попробовала.

Мы ели, говорили, слушали, и когда я уже думал, что вечер подошел к финалу, одна из девушек — та, белобрысая, что весь вечер тихо сидела на полу у книжного шкафа, листая телефон, — вдруг подняла голову и посмотрела на меня.

— Подождите, — возбужденно воскликнула она. — Я все поняла! Вы же Епиходов? Тот самый Сергей Епиходов?

Я кивнул и на всякий случай пожал плечами, еще не понимая, к чему она клонит.

— Господи, — ошеломленно выдохнула девушка и повернула экран к Оксане. — Гляди! Это же тот самый доктор! Из того видео.

Пока все пытались осмыслить сказанное, воспользовавшись моментом, Аза Ахметовна исчезла на кухне, многозначительно бормоча что-то про поставленный в печку хлеб.

Оксана взяла телефон, посмотрела на экран, потом на меня, и с ее лица сползла усмешка.

— Аня, — сказала она, — твой Сергей — это же тот самый мужик, за которого целая деревня с вилами вышла?

— С вилами? — Лев Аронович аж привстал. — Какими вилами? Против кого?

— Покажите, покажите! — одна из девушек нетерпеливо потянулась к телефону, но Оксана не отдала, торопливо листая дальше.

— Подождите, тут уже семьсот тысяч просмотров, — воскликнула она, не отрываясь от экрана. — Чума!

— Да расскажите уже, что там! — блеснула из дальнего угла чья-то лысина. — О чем вообще речь?

Грачик молча подвинулся на диване, освобождая мне место, как будто этот мой рассказ требовал более удобной позиции.

— Да там в Морки приехали два внедорожника, — пояснил я, понимая, что отмолчаться не выйдет. — Мои партнеры из Казани. У нас общий бизнес по биологически активным добавкам. Выглядят они довольно своеобразно, если можно так выразиться, среди них бывшие спортсмены есть… Ну, в общем, местные решили, что это бандиты, которые явились выбивать из меня долги.

— Надо полагать, не без оснований? — ехидно поинтересовался Лев Аронович.

— Почему вы так думаете? — усмехнулся я, по-одесски отвечая вопросом на вопрос.

— Наверняка местные решили, что такого хорошего доктора вряд ли сослали в их глушь просто так. Возможно даже, что он сам сбежал. А от чего сбегают? Вы с Анечкой здесь, следовательно, вряд ли сбежали от женщины. Так? Значит — от кредиторов? Логично?

— Артем, — усмехнулся Грачик, — так сбежал из своего драгоценного Петербурга в Казань. А что там в этом Петербурге? Там даже солнца нет!

— Не сбивай, Грачик, — поморщилась Оксана. — Ну давайте, Сергей, не томите. Что там дальше было?

— Лев Аронович, как всегда, прав, — улыбнулся я. — В общем, народ решил, что бандиты приехали по мою голову и вышли коллективно, всей деревней. С вилами, лопатами, ружьями, топорами, кто с чем. Человек семьдесят, включая деда Элая, которому уже за восемьдесят, — это он на видео с импровизированной трибуны кулаком тряс.

— С трибуны! — Лев Аронович аж подался вперед. — Это уже, знаете ли, Емельян Пугачев. Это уже народное вече.

— Баламут и паникер он, а не Пугачев, — ухмыльнулся я. — Дед Элай вроде моркинского информбюро. А вообще, там всего-то небольшое недоразумение было. Разобрались за пять минут.

Лев Аронович тем временем отобрал телефон у девушки и, водрузив очки на нос, внимательно смотрел видео, по-птичьи склонив голову, а Грачик взволнованно заглядывал ему через плечо.

— Это, стало быть, тот самый дед Элай? Колоритный типаж, однако, — определил Лев Аронович, тыча пальцем в экран. — А это кто такая гром-бабища, с лопатой?

— Это, кажется, Сивика Варашевна, — вздохнул я, вспомнив имя одной из своих пациенток. — Она не с лопатой, а с черенком от лопаты. Лопату она где-то потеряла по дороге.

— Сивика Варашевна, — с удовольствием повторил на вкус новые слова Лев Аронович и аж зажмурился от удовольствия. — Имя-то какое. С таким именем только с черенком от лопаты и ходить. А какая мощная женщина!

— Вы мне их покажете, Сергей, обязательно покажете! — сказала Оксана, и это прозвучало не как просьба, а как план. — Я серьезно. Ваша марийская деревня — это же золото. Они же реально с вилами!

— Как бы не пришлось, — негромко сказала Анна, и я не понял, шутит она или нет.

Аза Ахметовна, появившаяся из кухни с огромным блюдом нарезанного горячего хлеба, тяжело поставила ее на стол и спросила:

— Что за вилы? Кого закололи?

— Никого, Аза Ахметовна, — сказал я. — Все живы.

— Жаль, — невозмутимо сказала она и степенно ушла обратно на кухню.

Грачик хрюкнул в кулак.

Мы ушли около одиннадцати. Могли бы чуть раньше, но проводы заняли минут двадцать, потому что в этом доме, как я понял, быстро не отпускали. Кроме того, пришлось раскланяться и распрощаться с каждым из гостей лично.

Прощались в прихожей. Аза Ахметовна расцеловала Анну, потом завернула мне в фольгу кусок свежеиспеченного хлеба и две крупные виноградные грозди, ибо гостей с пустыми руками не отпускают, и легонько пожала мне руку обеими ладонями, не спеша отпускать. Я осторожно высвободился, пока модуль соматической ретроспекции не решил включиться повторно.

— Приводи его, Анечка, — сказала она, после чего посмотрела на меня, приобняла и тихо сказала: — Спасибо, Сережа. Давно у нас не было такого по-настоящему интересного и глубокого человека.

Лев Аронович протянул мне визитку.

— Когда будете в Казани — звоните, Сергей. Мне есть что вам показать. Обещаю вас изрядно удивить.

Мы с Анной вышли на площадку и начали спускаться. За нами вышел Грачик, потоптался на верхней ступеньке, переложил платок из кармана в карман.

— Вы приходите, — тихо сказал он нам вслед и застенчиво улыбнулся. — Я в следующий раз Бабаджаняна сыграю. Вам понравится.

Пролетом ниже я остановился и оглянулся. Маленькая Аза Ахметовна стояла в дверном проеме, и квартира-музей светилась у нее за спиной теплым желтым светом. Запах свежеиспеченного хлеба просочился из ее квартиры, и теперь весь подъезд вкусно благоухал. Грачик и Лев Аронович были рядом с ней на площадке, а Оксана, прислонившись к перилам, навела на нас «Зенит» и щелкнула.

— И не жалко тебе пленку? — крикнула Анна снизу.

— На тебя — нет, — ответила Оксана и, хихикнув, добавила: — На твоего Сережу — посмотрим.

Мы продолжили спускаться, и пока ноги несли меня вниз по широким ступеням, голова была наверху, у двери Азы Ахметовны. Я закрыл глаза на секунду и снова увидел то, что показал мне модуль соматической ретроспекции при рукопожатии: перелом, микроинфаркт, артрит от того, что бесконечно шила, натягивала, грунтовала… Тот, кто ее толкнул, был, видимо, муж. Тот самый муж, который «рисовал декорации, как другие пишут стихи — по ночам, в одиночестве и с бутылкой». Юрочка. «Ю. Р.» на эскизах. Покойный муж, гений с бутылкой и абьюзер с тяжелой рукой.

А самое скверное — то, о чем она даже не догадывается: рубец на передней стенке левого желудочка. Старый инфаркт, перенесенный на ногах — лет восемь, может, десять назад. Тогда это выглядело как слабость, переутомление, как «само пройдет». И прошло. Почти.

Но только не для сердца, потому что мышца не восстановилась — на ее месте теперь плотная, немая ткань, которая не сокращается. Такой рубец не исчезает, он остается — и с каждым годом делает сердце чуть менее надежным.

Надо бы сказать, ведь есть варианты как не дать сердцу ломаться дальше. Но как? «Аза Ахметовна, я тут подержал вас за руку и теперь знаю, что вашему сердцу срочно нужен кардиолог»? Нет, так не пойдет. Но и молчать тоже нельзя.

Я пока не придумал. Но придумаю. В крайнем случае объясню Ане, а та найдет слова, убедит.

Когда мы вышли из подъезда, на улице валил крупный, мокрый и густой снег. Анна взяла меня под руку, и мы пошли молча. Где-то хлопнула дверь подъезда. Проехало такси, медленно, с включенным радио — из окна донеслось «…прогноз на завтра — минус четырнадцать…» — и скрылось, забрав с собой прогноз. Памятник в скверике был весь белый — словно теперь его всего зачем-то щедро посолили крупнозернистой солью.

— Ты их покорил, — констатировала Анна, не глядя на меня.

— Я не старался.

— Вот именно.

Мы помолчали, и некоторое время были слышны только наши шаги по снегу.

— Артем — это моя ошибка, Сережа, — пояснила она. — Которая тянулась слишком долго.

— Я не спрашивал.

— Поэтому и говорю, — вздохнула она. — Я бы не стала объяснять, если бы ты спросил. Извини, я… я и правда надеялась, что он там будет. Думала, увидит тебя, поймет, что все давно кончено, и угомонится.

Вот это я понимал. С женщинами часто работает только то, чего от них не ждешь. Требуешь — закрывается, а промолчишь — расскажет сама.

Когда мы свернули за угол, я вдруг увидел парня лет двадцати, который лежал лицом вниз на тротуаре с ногами на проезжей части. Снег уже припорошил спину и затылок.

Аня смотрела в другую сторону и его не заметила, а я остановился, сказав:

— Подожди, Ань. Тут человеку плохо, кажется.

Присев на корточки, я осторожно перевернул его на бок. Живой — парень замычал, дыхнул перегаром, но дышал ровно, пульс нормальный. Я согнул ему верхнюю ногу в колене, подложил его же руку под щеку — устойчивое боковое, чтобы не захлебнулся, — и стащил ноги с проезжей части.

— Ты всегда так делаешь? — спросила Анна.

Она стояла в двух шагах, прижимая воротник пальто к горлу, и смотрела на меня как-то недоверчиво, мол, подсудимый, хватит ваньку валять и изображать из себя святого.

— Ань, он лицом вниз лежал, — сказал я, поднимаясь и отряхивая колени. — Если так оставить, даже если не замерзнет, может захлебнуться. Тут дел всего на минуту.

Я проверил его карманы, нашел телефон — экран не заблокирован, последний вызов «Мама». Нажал, выслушал два гудка, после чего сразу же ответили:

— Алло? Ринатик?

— Здравствуйте, ваш сын спит на углу Пушкина и Островского, на тротуаре. Заберите его, пожалуйста, и положите на бок.

— Ой, господи… — Голос в трубке дрогнул, но тут же окреп: — Опять. Спасибо вам. Мы уже выезжаем. А вы кто?

— Прохожий, — сказал я и дал отбой.

Положив телефон ему в нагрудный карман, я встал, отряхнул колени. Анна загадочно на меня посмотрела, и что-то в ее лице снова изменилось — не знаю, что именно, но, когда она снова взяла меня под руку, хватка была другая. Какая-то более хозяйская, что ли. Я же решил, что в эмпатический модуль заглядывать не буду, хватит. А то никакой интриги.

— У тебя колени мокрые, Сережа! — обвиняющим тоном сказала она.

— Переживу.

— Знаю, просто констатирую, — сказала она, одновременно кому-то звоня. Когда дозвонилась, отчеканила в трубку казенным голосом: — Угол Пушкина-Островского, на тротуаре лежит мужчина, сильно пьян, не реагирует. На улице холодно, может замерзнуть.

Спрятав телефон в карман, прокомментировала:

— Так надежнее.

Родители Рината все же приехали быстрее патрульных. Мы не стали с ними говорить, лишь убедились, что все в порядке, они его забирают, а затем пошли к Ане.

У подъезда она достала ключи, открыла дверь, и мы поднялись по лестнице и вошли в квартиру, не зажигая свет.

В темноте только рекламная вывеска с соседнего здания бросала полосу желтоватого света через неплотно задернутые шторы. Анна не стала включать лампу, а просто повернулась ко мне в прихожей, и я видел только блеск ее сережек и глаз.

— Ты сегодня был… — протянула она и не договорила, запнулась.

— Был, — тихо согласился я.

— Молчи, — сказала она и поцеловала меня.

Сбросив пиджак, я положил ладони ей на талию. Платье под пальцами было тонкое, нагретое ее телом, и она подалась вперед, жадно поцеловала, причем не так, как в первый раз, когда мы осторожничали. За этот вечер что-то между нами сдвинулось, и Аня словно забирала то, что теперь считала своим. Ее губы были терпкие от вина, а руки, все еще холодные с мороза, скользнули мне под рубашку, и я вздрогнул: горячий рот и ледяные пальцы.

— Сними это, — хрипло выдохнула она, лихорадочно начав расстегивать бесконечные пуговицы.

Я снял, и она тут же прижалась щекой к моей груди, ее ладони легли мне на ребра и медленно, по миллиметру, поехали вверх. Потом Аня подняла лицо и укусила меня за нижнюю губу — несильно, но ощутимо, по-хозяйски, так что я почувствовал зубы и понял, что эта женщина не из тех, кто просит разрешения.

— Ох, — выдохнул я, потрогав языком губу. — Оказывается, ты кусаешься?

— А ты жалуешься? — Она смотрела на меня снизу вверх, и в полутьме ее глаза блестели так, что у меня аж пересохло в горле.

— Нет. Просто на будущее хочу знать, чего ожидать.

— Ожидай чего угодно, — прошептала она и прижалась губами к моей шее.

Нащупав молнию у нее на спине, я медленно потянул вниз за язычок, ведя костяшками пальцев по позвоночнику и чувствуя, как Анна выгибается навстречу, подаваясь спиной в мою ладонь. Платье послушно соскользнуло с плеч и осталось на полу темным пятном, а под ним я увидел черное кружево — тонкое, почти невесомое, из тех, что случайно не надевают.

— Ань, — сказал я, неторопливо проведя пальцем по кружевной бретельке. — Это ты для квартирника так нарядилась или все-таки для меня?

Она подняла на меня глаза и чуть улыбнулась.

— А ты как думаешь? — сказала она и, не отрываясь от моих губ, нащупала пряжку ремня и принялась расстегивать ее вслепую.

Я подхватил ее, приподнял, прижал к стене в прихожей, и она обхватила меня ногами, скрестив щиколотки на пояснице. Засмеялась мне в шею коротким, низким смехом, когда я, целуя ей ключицу, наткнулся губами на цепочку.

— Эй, осторожнее, это папин подарок…

— Давай сниму.

— Не надо. — Она покачала головой и притянула мое лицо к себе. — Оставь. Пусть будет.

Я целовал ей шею, плечи, ложбинку между грудей, а она запрокинула голову, упираясь затылком в стену, и кончики ее пальцев впивались мне в спину все сильнее. Сначала она просто держалась, потом вцепилась, начала царапать, и по этой нарастающей страсти я чувствовал, как в ней поднимается то, что она весь вечер держала на поводке. Губами я ощутил теплое и чуть влажное от ее кожи кружево, и, когда сдвинул бретельку зубами, она глухо и низко застонала.

— Кровать, — выдохнула она, теряя над собой контроль. — Сережа. Кровать.

Я легко перенес ее через темный коридор в спальню и осторожно опустил на постель. Она потянула меня за собой, и мы упали вместе. Остатки одежды стащили друг с друга торопливо и не глядя, разорванное кружево полетело куда-то в темноту, а мои брюки застряли на щиколотке, и Анна засмеялась, помогая мне выпутаться.

— Не торопись, — гортанно прошептала она, хотя все ее тело говорило об обратном. Она вжималась бедрами и ногтями вела по спине сверху вниз, до поясницы и ниже, так что я зашипел сквозь зубы.

— Значит, не тороплюсь, — сказал я и стал целовать ее — от шеи вниз, через грудь, задерживаясь, чувствуя, как под губами разгорается кожа, как дыхание из ровного становится рваным и как она запускает пальцы мне в волосы и сжимает — сначала мягко, потом до боли, — направляя, подсказывая, требуя.

— Ниже, — простонала она хриплым голосом.

И я послушался.

А потом, когда она вцепилась в простыню и выгнулась так, что между спиной и кроватью можно было просунуть кулак, из горла ее вырвался звук, который Аня безуспешно пыталась задавить, закусив подушку. Я поднялся, и она притянула меня обеими руками, прошептав: «Сейчас, сейчас», — и мы наконец соединились, и после этого ни она, ни я уже не произнесли ни одного связного слова.

Потом мы долго лежали в темноте, совсем без сил. За окном шел снег, и вывеска напротив полосой лежала на потолке. Анна чертила у меня на груди какие-то буквы, не произнося их вслух.

— Что пишешь? — спросил я, перехватив ее палец и поцеловав кончик.

— Приговор, — рыкнула Анна, уткнувшись носом мне в плечо. — Пожизненный.

Я хмыкнул и притянул ее ближе. Она устроилась в ложбинке между плечом и шеей, как кошка, которая нашла единственное правильное место, и некоторое время мы просто лежали и слушали, как за окном шуршит снег.

— Кстати, Сережа, у тебя хлеб от Азы Ахметовны в кармане куртки, — пробормотала она. — И виноград. Не забудь.

— Кажется, мы поспать не успеем, — заметил я, с нежностью проводя ладонью по ее волосам. — Ну я-то уж точно. Мне к пяти утра нужно выдвигаться.

Она подняла голову, посмотрела на меня — растрепанная, с припухшими губами и совершенно шальными, темными от страсти глазами, в которых не осталось ни тени от взгляда той чопорной судьи, что зачитывала приговоры.

— Не успеем, — согласилась она и скользнула вниз, ведя губами по груди, по животу, оставляя горячий влажный след все ниже и ниже. Ее волосы рассыпались по моим бедрам.

— Ань…

— Молчи, — сказала она оттуда. — Тебе вынесен приговор. Обжалованию не подлежит.