Дух огня

Глава 4

В зале повисла тишина, и в этом безмолвии Кымлан оглушали удары собственного сердца. Оно больно било в грудь, надсадно молотило в виски, с каждым ударом донося до разума весь ужас предложения Науна. Дикие глаза Мунно смотрели не на принца, не на министров, пытаясь прочитать на их лицах свой приговор. Они смотрели только на нее, будто его судьбу решала она, и произнесенные Его высочеством слова ничего не значили, пока Кымлан не даст свой безмолвный ответ.

В зале Совета поднялся шум, министры спорили между собой, вскакивали с мест, неприлично тыча друг в друга пальцами. Наун и Ён Чанмун молчали, терпеливо пережидая, когда все немного успокоятся. Кымлан же не смогла бы вымолвить ни слова даже под страхом смерти. С момента, когда она совершила роковую ошибку, проникнув в крепость, ей казалось, что она летит с обрыва, и каждый день все стремительнее приближает ее к пропасти.

После той ужасной ночи, когда по ее вине сгорел Хогён, она почти не спала. Как только закрывала глаза, ей чудились предсмертные крики когурёсцев, стоны раненых, перед глазами вставали обожженные тела. Она просыпалась в холодном поту, намеренно колола себя иголкой и бодрствовала до утра. Засыпать было страшно, чтобы вновь не окунуться в преследовавшие ее кошмары. Возвращение домой стало настоящей пыткой: Кымлан не умела скрывать свои чувства, и каждое поздравление, каждую похвалу ее «подвига» встречала кривой, болезненной улыбкой. В Когурё она стала настоящим героем, ее встретили как победителя, кланяясь и восхваляя необычную девушку, сумевшую переиграть главнокомандующего мохэ. Ее страна наконец признала ее, даже не зная об ее главной тайне. Однако это признание было отравлено дымом Хогёна и смрадом обгоревших тел.

Ко всем ее страданиям добавился страх за жизнь Мунно. Почти всю дорогу она ехала рядом, со все возрастающей тревогой наблюдая за его состоянием. А когда открылась дверь клетки, стало очевидным, что его жизнь висит на волоске. Не обращая внимание на протесты отца и игнорируя проклятия, которыми ее осыпал Даон, Кымлан бросилась во дворец прямо к наследному принцу. Именно она убедила его в том, что Мунно необходима срочная помощь лекаря, и получила разрешение участвовать в его лечении.

Три дня, пока мохэсец балансировал на грани миров, Кымлан не отходила от него ни на шаг. Вливала в рот отвары, обтирала горячую кожу снадобьями и крепко держала его руку. Почему-то она была уверена – стоит ей отпустить ее, Мунно умрет. Она не отходила от его постели, забыв о своем долге перед принцессой Ансоль и подругами, даже не побывав дома и не повидавшись с нянюшкой Дэгам. День и ночь сидела возле мечущегося в лихорадке Мунно, не сменив одежду и не отдохнув после долгой дороги.

Ночами ей снился огонь. Красные языки пламени, пожирающие все вокруг, которые складывались в образ огромной птицы с длинным хвостом и острым клювом. Она просыпалась в поту, с дико колотившимся сердцем, и еще крепче сжимала ладонь бесчувственного Мунно.

И вот, наконец, на третий день наступил переломный момент: дыхание мужчины стало ровным, жар спал, и веки мохэсца слабо дрогнули. Он все еще был бледен, но главное – он выжил. Самое страшное осталось позади.

Но Кымлан не успела порадоваться его выздоровлению, потому что пришла новая беда. Она не могла понять, чем руководствовался Наун, когда с такой уверенностью предложил брак между принцессой Ансоль и Мунно. Более немыслимый союз сложно было представить, однако большинство советников, и даже наследный принц в итоге поддержали эту идею, и Кымлан ничего не оставалось, кроме как стиснуть зубы и смириться. Но свою табличку на голосовании она не подняла, и Мунно это видел. Она ни в чем не провинилась перед ним, хоть он и считал ее чудовищем и предательницей.

Зал Совета Кымлан покидала в расстроенных чувствах, убеждая себя, что ей жаль принцессу Ансоль, которой придется стать женой врага. Однако обманывать себя было трудно, а гасить в душе ревность – практически невозможно, и ее жгучие всполохи пробивались сквозь толщу надуманных аргументов и доводов. В глубине ее измученного сердца жила любовь к Мунно, и ей ни с кем не хотелось его делить. Глупо даже думать об этом, ведь будущего у них все равно не было, как бы ни сложилась его судьба. Он плененный враг, у которого было всего два выхода: или на виселицу, или в покои принцессы. Но Кымлан знала, что он всем сердцем предан племени Сумо, и не могла даже представить, какой ад развезся в его душе, когда Совет решил сделать его принцем страны, которую он ненавидел.

– Его высочество Наун хочет с вами увидеться, – ровный голос Набома остановил ее на пути к покоям Ансоль, с которой она еще не успела повидаться после возвращения, полностью занятая лечением Мунно.

Кымлан обернулась, пристально глядя на личного стражника принца и гадая, зачем Наун зовет ее к себе. Неужели опять хочет попытаться ее вернуть? Но что-то подсказывало, что дело не в этом. Теперь, когда Мунно в Когурё, ее тайна может раскрыться, и нужно быть предельно осторожной.

Боковым зрением она увидела, как Мунно с Даоном под конвоем уводят из зала Совета, и резко выдохнула, ощутив, как сдерживаемые чувства огненной рекой выплеснулись в сердце. Кровь бросилась в лицо, когда она встретилась с глазами мохэсца и прочитала в его тяжелом взгляде свой приговор: он никогда не простит ее за то, что исковеркала его жизнь. Что бы она ни делала, как бы ни старалась, все бессмысленно, и пошатнувшееся доверие не вернуть. Ведь именно она стала невольной виновницей его плена и вынужденного брака с принцессой вражеской страны.

– Госпожа? – напомнил о себе Набом, возвращая из глубин ее переживаний.

– Пойдем, – обреченно вздохнула она и последовала за ним по хорошо известному пути.

Миновав покои принцессы Тами и несколько павильонов для слуг, Кымлан вновь очутилась перед дверью комнаты, которую так спешно покинула перед походом на войну. Слуга распахнул перед ней дверь, и она вошла, внутренне готовясь к неприятному разговору.

Принц по обыкновению стоял возле окна, любуясь небольшим садом, разбитым рядом с его покоями. Детьми они любили играть в нем, собирать опавшие лепестки вишен и украшать ими волосы и одежду. Теплая, с толикой грусти, улыбка тронула губы Кымлан. Наун повернулся к ней и сказал, указывая на отцветшие деревья за окном:

– Помнишь? Прекрасное было время…

– Я помню все, Ваше высочество, но это время уже не вернуть, – она слегка склонила голову, не сводя глаз с лица принца. Такой красивый, утонченный, умный и любящий, теперь он вызывал в душе только лишь теплые воспоминания о беззаботном времени, когда она была счастлива. Кымлан больше не видела в нем мужчины, и от этого было и грустно, и радостно одновременно.

– Мы были так близки, – продолжил принц, медленно обходя стол, на котором пирамидой были уложены свитки. – Ничего не скрывали друг от друга, и я думал, что знаю о тебе все. Но так ли это?

Его черные глаза смотрели со странной смесью злости, разочарования и обиды. Кымлан нахмурилась, не понимая, что он имеет в виду. Она только что вернулась с войны, почти не спала трое суток, едва не лишилась рассудка, боясь за жизнь Мунно, но вынуждена сейчас разгадывать странные намеки принца.

– Не понимаю, о чем вы, – стараясь сдержать раздражение, сказала она.

– Почему какой-то варвар знает о тебе то, чего не знаю я? Что вас связывает? Кто поджег Хогён? Что ты скрываешь, Кымлан? – его вкрадчивый голос таил угрозу, и Кымлан, которая никак не ожидала, что разговор примет такой оборот, молча смотрела на Науна, широко раскрыв глаза. Он стоял по другую сторону стола, чуть наклонившись и будто держа ее на прицеле.

Мунно выдал ее тайну? Он рассказал о том, что Хогён сожгла она? Зачем он это сделал?! Принц ждал ответа, впившись взглядом в ее лицо, а она не могла выдавить из себя ни звука, лихорадочно соображая, что ответить. Что именно знает Наун? Если бы был уверен в том, что Кымлан управляет огнем, то не задавал бы такие вопросы, а спросил напрямик, как она могла от него это скрыть. Значит, ему было известно не все и сейчас самое важное выкрутиться из этой ситуации.

– Значит, ты и правда что-то скрываешь, – медленно выпрямился Наун, и в его глазах полыхнула ярость. – Почему ты лечила этого грязного варвара? Зачем пыталась спасти жизнь тому, кто напал на нашу страну? Он… дорог тебе?

Кымлан, наконец, взяла себя в руки и, с усилием расслабив лицо, ответила:

– Когда-то он спас мне жизнь, и я всего лишь вернула долг. К тому же было бы жаль терять такого ценного пленника. Как видите, он пригодился, – она слегка усмехнулась. – Что же касается пожара в крепости, то ее подожгли мохэсцы.

– Если Хогён действительно подожгли мохэссцы, то как тебе удалось вывести Мунно? Почему он пошел за тобой? Разве не безопаснее для него самому предусмотреть отступление, а не идти за вражеским солдатом? Почему он доверился тебе? – не унимался Наун, и Кымлан чувствовала, как он загоняет ее в ловушку. Руки вспотели от волнения, и она привычно сжала меч, ища в нем опору.

– Это получилось почти случайно, когда проникла в крепость, я не предполагала, что все так обернется…

– Да неужели? – неприятно усмехнулся Наун, и Кымлан вдруг поняла, как сильно он изменился.

Никогда раньше принц не позволял себе говорить с ней в таком тоне. А сейчас в его голосе, позе и лице чувствовалась холодность, высокомерие и властность. Дистанция между ними теперь ощущалась как никогда остро, и Кымлан наконец до глубины души осознала, как далеки они всегда были друг от друга. Глупо было даже мечтать об общем будущем с человеком из другого мира.

– Я жду объяснений! – повысил голос Наун, вызывая у Кымлан оторопь от настолько непривычного и несвойственного ему поведения.

– Для того, кто предал свою сестру, у тебя слишком много вопросов, Наун! – послышался из-за двери голос Ансоль, и принцесса ворвалась в спальню брата, яростно распахнув дверь. Набом извиняющимся тоном пробормотал, что не успел сообщить о ее прибытии, и вернулся на свой пост.

При появлении сестры Наун изменился в лице и сделал шаг назад, словно капитулируя.

– Кымлан, ты вернулась! Мы с девочками извелись от беспокойства! – первым делом Ансоль крепко обняла подругу, которую увидела впервые с того момента, когда она ушла на войну. – Больше никуда тебя не отпущу и даже не проси!

– Ваше высочество! – улыбаясь сквозь слезы, сказала Кымлан, не зная, как выразить свою любовь и привязанность к этой девушке. Встреча с ней стала первым радостным событием с момента возвращения, и на мгновение забылись стоны раненых и предсмертные крики сотен людей, погибших по ее вине. Кымлан вновь почувствовала себя дома, где нет ни крови, ни боли, ни вины.

– Иди скорее к девочкам, они так хотели с тобой увидеться, но им не позволяли войти в гостевые покои, – Ансоль тепло улыбнулась и провела рукой по щеке Кымлан.

Воительница поклонилась и вышла из покоев принца.

– Чья это была идея? Этой интриганки Тами? – услышала она из-за двери возмущенный голос обычно спокойной и выдержанной Ансоль. – Сам бы ты не додумался, это твоя женушка и ее братец надоумили! Но как ты мог так со мной поступить! Ты же мой брат!

– Ансоль, подожди, я все объясню… – начал было оправдываться Наун, но сестра грубо перебила его:

– Я ожидала этого от кого угодно, но не от тебя! Ты – самый близкий для меня человек в этом дворце, моя семья! Я бы не удивилась, если бы это был Насэм, но от тебя это удар в спину! Чего ты добиваешься? Зачем тебе этот брак? Что сказали эти подлые интриганы? Что пообещали? Власть? А может быть… трон?

Кымлан вздрогнула от многозначительного покашливания Набома и поняла, что задержалась у дверей непозволительно долго, слушая чужой разговор. Она отправилась в павильон принцессы, чтобы встретиться с подругами, отбросив на время все вопросы и догадки о дворцовых интригах. Оказавшись в относительной безопасности рядом с близкими людьми, она почувствовала, как непомерная усталость легла на плечи тяжелым грузом. Страдания из-за погибших людей, чувство вины, страх за жизнь Мунно иссушили душу, не оставив там, кажется, больше ничего. Кымлан еле передвигала ноги, желая лишь одного – покоя.

В павильоне Ансоль все было как раньше, возвращая ее в прошлое, когда все было просто и понятно. Когда ее руки еще не были запачканы кровью сородичей, и было предельно ясно, кто друг, а кто враг.

– Кымлан! – услышала она родные голоса подруг, едва переступила порог знакомой комнаты. Три пары рук обнимали ее, чьи-то слезы смешались с ее собственными, и огромная, как само Небо, любовь к этим девочкам, вновь возродила в душе способность чувствовать.

За то недолгое время, что она отсутствовала, мохэски тоже изменились. Сольдан заплела свои длинные волосы во множество косичек и забрала их в высокий хвост, который придавал ее милому личику воинственности. Акин теперь носила мужской костюм, как и Кымлан, и даже нежная и ранимая Юнлэ стала выглядеть более сурово и мужественно.

– Что-то произошло, пока меня не было? – первым делом спросила Кымлан, когда первые эмоции от воссоединения схлынули, и девушки расселись за круглым столом. – Вы изменились.

– Много чего произошло… – неоднозначно дернула плечом Сольдан, и у Кымлан возникло ощущение, что они все от нее что-то скрывают. – Расскажи лучше о себе! Ты вернулась с войны, у нас тут все спокойно, во всяком случае пока. А потом мы поделимся новостями.

Кымлан не стала спорить и выложила все, что произошло с ней в Хогёне. Говорила долго, временами едва сдерживая горькие слезы. Когда она рассказала о том, как подожгла крепость, все-таки не смогла справиться с собой. Девочки слушали молча, даже, кажется, дышать перестали, но когда видели, что Кымлан тяжело говорить, одновременно, не сговариваясь, гладили ее по плечу или брали за руки, чтобы она чувствовала их поддержку.

– Я убила столько людей… – застывшим взглядом глядя на полированную столешницу, сказала Кымлан и закрыла лицо руками. – Этот чертов огонь – не дар, а проклятие.

– Кымлан, не убивайся так, прошу, – мягко сказала Юнлэ, в глазах которой тоже стояли слезы. – Этим ты ничего не исправишь! Сейчас главное, что ты здесь, с нами, мы любим тебя и поддержим в любом случае!

– Это еще не все, – отнимая ладони от лица, тяжело вздохнула когурёска, – после этого я перестала чувствовать огонь.

Кымлан рассказала все до конца: и про плен Мунно, и про свои исчезнувшие способности, и про то, что Совет с подачи принца Науна решил женить Мунно на принцессе Ансоль. Мохэски смотрели на свою предводительницу со смесью горечи и сочувствия, всем сердцем понимая, сколько испытаний выпало на ее долю. Они не могли помочь все исправить, но своим присутствием и поддержкой придавали измученной девушке сил и вновь возвращали ей веру в себя.

– Теперь расскажите, что тут произошло во время моего отсутствия, – попросила Кымлан.

– По Куннэ поползли нехорошие слухи, порочащие наследного принца, – тихо сказала Акин. – Не знаю, кто их распространяет, но у меня ощущение, что возникли они точно не сами по себе.

– Похоже тут действует какая-то тайная организация, которой очень важно выставить Его высочество Насэма в невыгодном свете, – кивнула Сольдан. – Стоит выйти в город – только и слышно о том, что во всех бедах Когурё виноват он: бессмысленно тратит деньги на никому ненужную войну, игнорирует голод в стране и тому подобное.

– А самое важное, что наряду с этими шепотками слышатся и другие, – понизила голос Юнлэ. – Что принц Наун – более достойный наследник, чем старший сын.

Брови Кымлан взлетели вверх. Вот значит, как… Она готова была поспорить на что угодно, что это работа принцессы Тами и министра Ён Чанмуна. Теперь поведение Науна на сегодняшнем Совете, а потом допрос, который он учинил Кымлан в своей спальне, обретали смысл. Он ведет свою игру и надеется получить власть. Но Кымлан не хотела верить, что человек, которого, как ей казалось, она знала лучше, чем себя, вдруг так сильно изменился. А может ей только казалось, что она знает его… Иронично – ведь почти то же самое совсем недавно сказал ей Наун. Как горько осознавать, что когда-то самые близкие люди сейчас стали совсем чужими.

– Но самое главное, Кымлан… – сказала Сольдан, странно переглянувшись с подругами, и когурёска поняла, что это еще далеко не все события, которые произошли за время ее отсутствия. Она внутренне приготовилась к худшему, но то, что произнесла Сольдан, окончательно выбило у нее почву из-под ног. – Дерево рода сгорело…

Кымлан неслась по Куннэ, подгоняя Исуга. От нее в страхе шарахались люди, которых она едва не сбила по дороге. А в голове билась одна-единственная мысль: «Не может быть! Это не может быть правдой! Я должна увидеть все своими глазами». Взобравшись на вершину холма, она спрыгнула на землю и покачнулась, вовремя схватившись за мощную шею коня. Дерево, которое много лет выслушивало ее печали и радости, безжизненно лежало на земле.

На дрожащих ногах она подошла к расколовшемуся пополам стволу, одна часть которого обгоревшей верхушкой упрямо стремилась к небу. Другая была выжжена до основания. На голых почерневших ветвях уродливыми жгутами скукожились остатки лент, которые Кымлан повязала перед уходом на войну. Приблизившись к мертвому дереву, девушка обняла его как старого друга, не слыша больше голосов своих предков. Мольбы, жалобы, чаяния тысяч людей, которые сливались в многоголосый хор, теперь исчезли. Необъятный ствол был выжжен и пуст, как и ее высохшая до основания душа.

Кымлан прижалась лбом к оголенному стволу, и все сдерживаемые чувства хлынули наружу потоком слез. Все, что она скрывала от других, пытаясь казаться сильной, вылилось неконтролируемым ужасом, болью и осознанием, что это конец. Ничего уже не будет как прежде и впереди не ждет ничего хорошего. Все разрушено, растоптано, и больше она не восстанет из пепла. У нее не осталось на это сил. Она пуста, как пересохший колодец, ей остается лишь доживать свои дни в отчаянии и скорби по тому, что она уничтожила своими руками. Сгоревшая крепость, погибшие люди, Мунно, который теперь будет принадлежать другой женщине, Наун, от которого она отвернулась сама и, возможно, тем самым толкнула на губительный путь… Всему виной была она.

Верный Исуг нервно фыркал и тыкался горячим носом ей в плечо, но несмотря на его поддержку, Кымлан чувствовала: ее прежняя жизнь закончилась, возврата к прошлому нет. И ждет ли впереди хоть что-то хорошее, оставалось загадкой, скрытой за плотной завесой тумана.