Данилов. Тульский мастер 2

Глава 9

Следующие дни текли, как расплавленный металл по желобу: плавно, неумолимо и с сокрушительным внутренним жаром. Кому-то такая жизнь, пролетающая между университетскими аудиториями, фабричным цехом и душной кузницей в Собачьем переулке, показалась бы беличьим колесом. Мне же каждый день, дававшийся порой с таким трудом, приносил внутреннюю радость.

В один из таких, непохоже-похожих деньков, когда я после лекций прошёл через ворота фабрики, Борис Петрович встретил меня прямо у входа в механический цех не обычным кивком, а с таким взглядом, в котором уже читалась сложная задача.

— Алексей, только тебя и жду, — сходу произнёс начальник.

Мы не пошли к его кабинету, а сразу повернули вглубь цеха, туда, где гул станков был гуще, а воздух плотнее от запаха старого машинного масла, металлической стружки и пота. Мы шли меж рядов железных исполинов, которые кряхтели, шипели и выплёвывали на свет аккуратные стальные болванки. Рабочие в промасленных робах, завидев начальника цеха, лишь на мгновение отрывали взгляд от работы: сугубо из уважения, а не из страха. Здесь царил свой, честно заработанный трудом порядок.

— Есть у нас один отдел, так сказать, — начал Борис Петрович, не оборачиваясь, его голос привычно пробивался сквозь производственный грохот. — Из пяти станков, отдельная линия. Станки там хоть и староваты, но надёжны.

Я молча слушал, пытаясь уловить суть его довольно странного поведения.

— В принципе, под стать своим «рулевым», — он наконец остановился, кивнув в сторону отгороженного угла цеха. Там, в полумраке, освещённые лишь несколькими лампами и довольно скупым светом из зарешеченного окна под потолком, стояли пять массивных, коренастых токарных станков. Возле них, не суетясь, двигались фигуры в таких же робах, но с каким-то особым достоинством, что ли.

— Я вас не понял, Борис Петрович, — честно признался я, — к чему такая прелюдия?

— Да увидишь сейчас. Бригада у них там: стажа рабочего на пятерых больше, чем этому заводу лет. Все ударники, мастера, ветераны, что тут сказать. Надо бы их «машины» проверить, почистить, подтянуть. Они со своими талантами и на полуживом конфетку сделают, но так ведь не дело. Запас прочности тоже не бесконечен. — Он обернулся ко мне, и в его обычно строгих глазах мелькнуло что-то вроде просьбы. — Но учти, Алексей. Мужики там старой закалки. В общении… сложные. Ты поаккуратнее с ними. Их все местные инженеры обходят стороной, им дипломы не важны. Ценят только руки, но в комплекте с головой, чтобы эти руки слушались.

Я кивнул, про себя отметив: «Знакомая ситуация, плавали. Ну, пойду на ровесников посмотрю.»

Борис Петрович двинулся дальше, прямо к крупному рабочему, седому, как лунь, мужчине, который, прислонившись к станине самого большого станка, неспешно раскуривал короткую, почерневшую от времени и табака трубку. Лицо его было изрезано глубокими морщинами, но взгляд из-под нависших бровей был ясным, острым и невероятно уставшим, той самой усталостью, что копится не днями, а десятилетиями.

— Кузьмич, — позвал Борис Петрович, и в его голосе прозвучало уважение, которое здесь не подделаешь. — Отвлекись на минуту.

Старый мастер медленно, будто каждое движение давалось ему ценой невероятных усилий, оторвался от станка и повернулся к нам. Дым от трубки кольцами плавал в маслянистом воздухе.

— Алексей, это Игнат Кузьмич. Наш заводской староста. Человек слова. И дела. — Борис Петрович слегка подтолкнул меня вперёд. — Кузьмич, это наш новый умник, Алексей Данилов. Руки золотые, голова варит. Думаю, с твоими «старичками» он справится.

Кузьмич не ответил. Он медленно, будто изучая бракованную заготовку, обвёл меня тяжёлым взглядом с ног до головы. Взгляд тот был и безразличным, и оценивающим одновременно. Потом, не меняясь в лице, он протянул свою ладонь, широкую, покрытую мозолями и старыми шрамами, будто вылитую из бронзы. Я принял рукопожатие, не пытаясь давить в ответ, но и не позволяя своей руке остаться безвольной тряпкой. Мы помолчали секунду, глядя друг другу в глаза. В его серых, как зимнее небо, глазах я не увидел ни любопытства, ни вражды, лишь обычную, выработанную с годами осторожность.

— Здравствуйте, Игнат Кузьмич, — сказал я первым, приветственно кивнув. — Алексей Данилов. Давайте посмотрю ваших ветеранов, подлатаю, что нужно. Будут как новенькие.

Кузьмич наконец оторвал трубку ото рта, выпустил струйку дыма прямо перед собой и хрипло, без интонации, произнёс:

— Ну а зачем как новенький? Я вот и сам не старенький.

Вокруг, будто по сигналу, затихли остальные рабочие, двое помоложе и столько же в возрасте Кузьмича. Они не подходили ближе, но их внимание было полностью сосредоточено на нас.

«Публика собралась», — подумал я. — «Значит, нужно не просто починить, сначала нужно пройти испытание».

Уголок моего рта дрогнул в небольшой полуулыбке.

— В том-то и дело, что вы не старенький, — парировал я. — А станок он ведь не человек. У него ресурс есть. Его можно щадить, а можно выжимать до последней стружки. Но даже если и пользовать его аккуратно, всё одно следить надо, тогда и прослужит ещё лет этак, — я посмотрел по сторонам, чтобы вывести максимально приемлемое число, — ну, двадцать.

— Слова-то ты знаешь, парень. И говоришь вроде бойко. — Кузьмич прищурился. — А как с руками дела обстоят?

Вот он, ключевой момент. Теория против практики, старое против нового. С моим сегодняшним возрастом таким динозаврам всё доказывать надо. Нужно предложить ставку, которую он не сможет проигнорировать.

— Давайте на спор, Игнат Кузьмич, — сказал я погромче, чтобы слышали все в этом углу. — Один станок. Ваш, самый заслуженный. Я его проверю, настрою, что нужно подлатаю. Если не станет работать лучше, чем до моих рук, то я… — Я сделал паузу, оглядев их серьёзные, но уже крайне заинтересованные лица. — Ну, даже не знаю. Я вас всех тогда угощаю. Где, сами скажете.

Сразу послышался оживлённый гул, кто-то хмыкнул: «Есть тут рядом подвальчик один…»

— А если выйдет у меня? — я повернулся прямо к старосте.

— Поверь, не обидим, — перебил один из пожилых рабочих, коренастый, с кулаками, больше напоминающими кузнечные молоты. — Угостим не хуже.

Кузьмич снова затянулся, выпустил дым, медленно кивнул.

— Попытка не пытка. Вон мой станок, в самом углу. Дуней зовут, с неё и начнём. Только смотри… — Он вдруг наклонился чуть ближе, и его низкий голос прозвучал так, что услышал только я. — Мы люди простые. Ежели сломаешь чего, спросим по-простому, по-рабочему.

Он ещё секунду смотрел на меня, затем отступил, махнув рукой в сторону своей «Дуни»: древнего, мощного агрегата, на котором, кажется, точили ещё первые болванки. Просто, самые первые.

Я уже было развернулся, чтобы идти наконец работать, когда его голос, догнал меня снова.

— Алексей! — Я обернулся. Кузьмич стоял, прислонившись к стене, и смотрел куда-то поверх моей головы, будто разговаривал с призраком в этом дыму. — Слыхал я, ты Мальцева обойти умудрился, это похвально. Он давно тут как собака на сене сидит, гад ползучий. Только смотри, парень, — его взгляд наконец опустился на меня, и теперь в его глазах читалось участие. — Змей придавленный поопасней шипящего. Помни об этом.

Он больше ничего не добавил, просто повернулся спиной, поднёс трубку ко рту и слился с тенью своего станка, будто стал его частью, ещё одной деталью в этом большом громыхающем механизме.

«Змей», — Эта мысль гулко отозвалась в пустоте внутри меня.

А он был прав, Мальцев не сдался, затаился. И Кузьмич, этот седой дуб, почуял это, и не преминул предупредить. Я кивнул про себя: «Предупреждение принято, а теперь к работе. Будем доказывать делом, ключами, щупами и смазкой. И, может быть, чуть-чуть, только чуть-чуть, тем, что нельзя было назвать фокусом. Скорее 'очень проникновенным» взглядом и руками, которые чувствовали металл совсем как живую плоть.

Я подошёл к станку, и положил руку на холодную станину.

— Ну здравствуй, Дуня, — подумал я. — Давай знакомиться. И поможем друг другу.

Фабричный гул ещё стоял в ушах, словно гром в отдалении, когда я сворачивал в знакомую гончарную слободку, прямо к мастерской Колчина.

Мастерская гончара была не то, чтобы заброшенной, но несильно «живой». Низкое бревенчатое строение, частично покрытое мхом, тонуло в зелени разросшегося палисадника. На крыльце, под навесом, рядами стояли кринки, горшки, миски, ещё сырые, ждущие своего часа в печи. Из открытой двери лился мягкий свет, и из него навстречу вышел сам Колчин, седой сухопарый старик, лицо и руки которого были терракотового цвета, будто он сам был вылеплен и обожжён из собственного материала.

Увидев меня, он замер на пороге, и его лицо, в первую встречу такое невозмутимое, дрогнуло. Мелькнуло что-то быстрое, но ускользающее: чувство вины? Страх?

— А, молодой человек — проговорил он, и голос его звучал сбивчиво. — Заходи, заходи. А я уж думал, ты к своей глине охладел.

— Нет уж, дедушка, не охладел, — ответил я, переступая порог. Внутри было прохладно и влажно. На полках, на столе, на полу, всюду была глина. В кусках, в мешках, в уже готовых изделиях. — Я как раз пришёл поблагодарить. И… уточнить кое-что.

Я остановился посреди комнаты, давая глазам привыкнуть к свету. Колчин неловко потер руки о грубый холщовый фартук.

— Уточнить? А что уточнять? Всё же как договаривались, два мешка, той самой, особенной.

— В том-то и дело, — сказал я мягко, но смотрел сейчас старику глаза в глаза. — Что мешки-то получились разные. Один да, материал достойный, и глина та самая, уникальная. А вот второй… — я сделал паузу, наблюдая, как белки его глаз, такие яркие на тёмной коже, начали бегать из стороны в сторону. — Второй так себе, разве что по цвету да по составу слегка похож. И что-то мне подсказывает, что ты в курсе этого был. Уже когда отдавал её мне.

Он попытался было развести руками, изобразить искреннее недоумение, но получилось плохо. Актер из него был никудышный.

— Молодой человек, да она вся такая! Что вы просили, как договаривались, — дрожащим старческим голосом начал он, но я его перебил.

— Да ты что, — усмехнулся я. — Один мешок, как шёлк на ощупь, а другой грубее, с примесями. Для простых горшков может и сойдёт. А вот для моего дела нет. И глаза твои, старче, выдают тебя с головой. Бегают они у тебя, что прусаки по горнице. Значит, врёшь. — Уже без всякой улыбки подытожил я.

Колчин замолчал, опустив голову. Пальцы его беспокойно перебирали край фартука.

— Бес попутал… — прошептал он уже гораздо искренне.

— Ты старче, на рогатого-то всё не перекладывай, — сказал я, подходя ближе. — С себя начинай. Вижу, в курсе был. Вопрос только: продешевить побоялся, али ещё какую гадость удумал?

Старик поднял на меня взгляд, и в нём теперь читалась уже растерянность.

— Так я не в жизнь… Думал, вам-то, для ваших изделий, безделушек там всяких… какая разница? Она в целом-то похожая! Для моих горшков та, что попроще, всё одно и рядом не лежала!

— Так я и не понял, — наклонился я к нему, снизив голос почти до шёпота. — Тебя, старого, жаба что ли болотная просто придушила? Не знаешь такой поговорки: лучше синица в руках? Испортил дело из-за жадности к лишней монете? Ведь уговор же был, ты сам согласился, без торговли и принуждения.

Он вдруг махнул рукой, и плечи его сгорбились ещё больше.

— Всё объясню, Алексей, всё поведаю. Не выходит у меня врать-то перед тобой. Умный ты очень… — Он подошёл к грубой лавке, тяжело опустился на неё, жестом приглашая сесть рядом. Я присел на стул напротив, ожидая продолжения.

— Тут у нас, — начал Колчин, уставившись в земляной пол, — один барин появился. Месяца два назад. Приезжий, что ли. Очень хорошо платит за глину, ту самую, как ты просил. Синеватую, с переливами.

— Барин? — Я насторожился. — И за глиной? — спросил я спокойно, но внутри что-то шевельнулось. — Ты ничего не напутал? Как выглядел?

— Да собой недурен, — продолжал старик, не замечая перемены в моём голосе. — Лет на сорок смахивает. Одет простовато, но материальчик сразу видно, хороший, недешёвый. Сукно добротное, сапоги не наши, не тульского кроя. Поведения, знамо дело, тоже господского. Сам сдержанный, а глаз быстрый, всё подмечает. Так вот, и платит хорошо, серебром. Вопросов лишних не задаёт, откуда, зачем, не интересуется. Сказка, да и только. Забрал две небольшие партии. Сказал, будет ещё нужно.

Он замолчал, тяжело вздохнув.

— А тут ты с Гришкой… Я же и не думал, что вы сдюжите мой пресс починить. А как справились… Я в подвал спустился, глину делить, и давай меня демон внутренний мучать. «Колчин», — шепчет, — «что ты делаешь? Право, добро разбазаривать будешь? Отдай парню попроще, а ту, лучшую, продай барину.» И… и ослеп я. Всё жадность проклятая, стариковская.

Я слушал, мысленно перебирая варианты. Случайность? Вряд ли. Кто-то другой интересуется магической глиной. Это плохо. Очень плохо.

— Старик, — перебил я его самобичевание. — А почему не наоборот, к примеру? Ему отдал бы попроще, а мне как договаривались?

Колчин горько усмехнулся.

— Того не проведешь. Он в мешок аж по локоть влезает, щупает, мнёт. Смакует, будто хлеб пробует. Знаток. С первого раза отличит. Потому я тебе и отгрузил «некондицию». Думал, не заметишь. Молодой, дело новое, — он снова опустил голову. — Но ты не думай. Сам потом ждал тебя. Стыд замучил. Лучше бы барину от ворот поворот сделал. Своего, ремесленного брата… нет, до сих пор стыдно.

Он поднялся, пошатываясь, и пошёл в дальний, тёмный угол мастерской, к люку в полу.

— Твой мешок. Настоящий. Уже вторую неделю тебя дожидается. Как камень на душе лежал.

С кряхтением, но с неожиданной силой он откинул тяжёлую крышку и скрылся в чёрном квадрате подпола. Через минуту снизу донёсся звук волочения, и он выкатил наверх мешок, не просто большой, а огромный, раза в полтора больше предыдущих, туго набитый, от которого пахло речной прохладой.

— Вот, парень, — проговорил он, вытирая пот со лба. — Искупительный мой. Бери. И не спрашивай за цену. Мне совесть моя дороже.

Я не стал спорить. Молча подошёл, развязал верёвку у горловины и засунул руку внутрь. Глина была холодной, невероятно плотной и однородной. Я закрыл глаза, отключившись от мастерской, от старика, от тревожных мыслей про некоего барина. Включил то самое тактильное восприятие, которое стало моим вторым зрением. Пальцы скользили по массе, читая её как книгу. Ни песчинки. Ни комка. Чистая, пластичная, насыщенная… потенциалом. Она буквально пела под пальцами тихой, глухой нотой, которую слышал только я.

Да. Это она. Та самая, настоящая.

Я вытащил руку, вытер её о мешковину, и посмотрел Колчину прямо в глаза. В его взгляде теперь читалась только надежда на прощение.

— Ну, уважил, дед, — сказал я, и в голосе моём впервые за этот разговор прозвучало настоящее тепло. — Вот теперь по-человечески. Но, давай, я всё же оплачу. Честь по чести.

Он замахал руками.

— Не надо! Говорю же…

— Не за эту, — перебил я. — За следующую. Через сколько прийти, говоришь?

Он кивнул, облегчённо выдохнув:

— Я, кажись, нужную делянку разведал. Ещё лучше должна быть. Через неделю-другую точно сказать смогу.

Мы пожали друг другу руки, не как покупатель и продавец, а как два человека, только что перешедшие некую невидимую черту между подозрением и доверием. Он крепко сжал мою ладонь, и в его глазах блеснуло что-то похожее на стариковскую хитринку.

И он, словно спохватившись, махнул рукой.

— Ах, да! Чуть не забыл…

Он потопал к закопчённому шкафчику, покопался в нём и вытащил маленький, аккуратно завязанный холщовый мешочек. Вернулся, протянул мне.

— На, возьми. Не глина, но… думаю, тебе тоже сгодится.

Я развязал шнурок. Внутри, переливаясь на скудном свету, лежал мелкий, почти белый кварцевый песок и несколько обломков покрупнее: молочно-белого кварца и чёрного, как ночь, обсидиана.

— За пресс, — подмигнул Колчин. — Работает как швейцарские часы. Лучше, чем из магазина. А эти камушки… — Он понизил голос. — Тот самый господин и про них спрашивал. Говорил, интересуется минералами. Но я, — он снова подмигнул, и в этом жесте была уже не хитрость, а своего рода солидарность, — пока не продал. Ибо странно это всё. А тебе, вижу, больше пригодятся.

Я зажал мешочек в кулаке, чувствуя прохладу камней сквозь ткань. Кварц. Обсидиан. Упоминались в дневнике алхимика как стабилизаторы, усилители резонанса. И какой-то таинственный барин интересуется и глиной, и минералами. Совпадение? Нет, не верю.

— Спасибо, отец, — сказал я искренне. — Очень кстати.

— Да ладно… — Он снова засмущался. — Ты только смотри, парень, будь осторожнее. Мир-то большой, а люди в нём… разные. И барин тот… что-то в нём неладно. Не по-нашему.

— Понял, — кивнул я, пряча мешочек во внутренний карман. — Буду осторожен. И ты себя береги, поосторожней с ним.

Выйдя из мастерской на слепящий дневной свет, я на секунду зажмурился. В руках мешок бесценной глины, в кармане ключ к новым экспериментам. А в голове новые вопросы и тень незнакомца с господскими манерами и слишком специфическими интересами.

— Барин, — подумал я, шагая по пыльной дороге обратно к городу. — Кто ты? И чего тебе нужно в тульской глине?