Данилов. Тульский мастер 2

Глава 13

Она подняла на меня своё личико, мокрое от слёз и несчастное до невозможности. В глазах сквозила не только боль, а что-то ещё… Стыд? Страх? Она посмотрела на меня, и я приметил, как в её глазах мелькнуло нечто, похожее на надежду, будто я пришёл и теперь всё точно будет хорошо. Эта детская вера в моё всемогущество кольнула мне прямо в сердце.

— Отец… — её голос сорвался, тонкие пальцы судорожно сжали подол платья, она сглотнула и продолжила снова. — Отец с самого утра запёрся у себя в кабинете и никого не впускает. — Её голос дрогнул, но она продолжила. — А я слышала, как он… он там плакал.

Она зажмурилась, и новые ручейки слёз потекли по щекам. Я молчал и ждал, понимая, что сестрёнка не всё ещё мне рассказала.

Таня всхлипнула, и совсем по-детски вытерла нос тыльной стороной ладошки.

— Он в карты проигрался, — выпалила, наконец, она. — Матушка кричала на него, я сама слышала. Он и раньше мог проиграть, но обычно так, по мелочи… Ну как он рассказывал. А вчера… вчера, видимо, нет.

— А тётя Элеонора где? — спросил я.

— Уехала, — Татьяна шмыгнула носом. — Сразу после их скандала. К какой-то своей приятельнице, сказала, что не может находиться в этом доме. Эдик заперся в своей комнате и не выходит. Я одна… — девочка всхлипнула снова, — одна не знаю, что делать.

Я потрепал её по голове и резко встал.

— Сиди здесь, — твёрдо сказал я. — И никуда не уходи.

Она посмотрела на меня с такой надеждой, что у меня внутри что-то сжалось. Неприятно сжалось, как перед прыжком в холодную воду.

Я подхватил свою сумку и быстрым шагом пошёл на второй этаж. Дверь в кабинет дяди сейчас была почему-то не заперта, я сразу без стука толкнул её и вошёл.

Вячеслав Иванович Горохов сидел за столом. Но не в кресле, не развалившись, как обычно, когда принимал посетителей, а на простом стуле, согнувшись и уронив голову на руки. Перед ним стояла пустая рюмка и графин, наполовину пустой. Водка, судя по цвету, а не его обычный коньяк.

На столе царил настоящий хаос. Бумаги, обычно разложенные аккуратно по стопкам, были сдвинуты в единую кучу; на них стояла грязная тарелка с остатками еды, пепельница была переполнена окурками. Воздух в кабинете стоял тяжёлый, прокуренный, с кислым запахом перегара.

Мужчина даже не поднял головы, когда я вошёл, только дёрнулся, будто от удара, и замер.

Я сел напротив, не спрашивая разрешения, равно и не объясняя, зачем сюда пришёл. Просто сел и стал ждать.

Ожидание затягивалось, и я стал считать про себя: прошла минута, затем другая. Слышно было, как в коридоре тикают часы, также тягуче и размеренно.

— Что, и ты что покрепче? — голос дяди прозвучал глухо и хрипло.

Он, наконец-то поднял голову. Лицо было серым, осунувшимся, с красными, воспалёнными белками глаз. Таким я его ещё не видел. Даже когда мы с Эдиком «воевали», даже когда он пытался меня задавить своим авторитетом, таким он не был. Сейчас передо мной сидел не хозяин дома, не инженер, и даже не дядя, в конце концов. Сидел просто полностью раздавленный человек, добитый основательно крепким алкоголем.

— Дядя, — сказал я спокойно, глядя ему прямо в глаза. — Эта фраза здесь не совсем подходит. Я слышал, у вас сложности?

Он дёрнулся, будто я ударил его по лицу. В глазах мелькнула целая череда чувств: злость, стыд, отчаяние, раздражение. Лицо пошло красноватыми пятнами. Ладони рук, лежавшие на столе, сжались в кулаки.

— Сложности? — переспросил он срывающимся голосом. — Сложности, говоришь?

Вдруг он схватил графин и плеснул себе в рюмку. Руки тряслись, и водка пролилась на стол. Он выпил залпом, даже не поморщившись, и стукнул рюмкой о столешницу.

— Я проигрался в карты, — сипло сказал он. Голос его сел, и ему пришлось откашляться, прежде чем продолжить. — Вчера с купцом Щербатовым. Сначала хотел отыграться, даже в плюс выходил, потом… просто не смог остановиться.

— Сумма? — коротко спросил я.

Он назвал. Цифра была неприятная, не спорю, но отнюдь не смертельная, не разорительная даже для меня, с моими, единственно, доходами от «Мастерской», а для него-то… А вот для него, судя по его реакции, это было уже слишком много.

— Откуда такие долги, дядя? — спросил я. — Вы же не игрок, кажется.

— А кто его знает? — мужчина горько усмехнулся. — Затянуло, как-то незаметно. Сначала мелко, потом крупнее. Думал, повезёт. А оно вон как…

Я смотрел на него и вспоминал. В моей прошлой жизни, ещё до «реинкарнации», у меня был один знакомый: хороший человек, умный мужик. Тоже начал с малого, а закончил пулей в висок. Игра есть болезнь, и она не спрашивает, кто ты и сколько у тебя денег. Она просто берёт своё, забирая всё.

— Чёрная полоса какая-то, — выдавил он, и его плечи опустились ещё ниже. — Не везёт мне в последнее время… ох, как не везёт.

Я понял, эта игра была просто крайней из череды прочих неудач, скорее всего он спустил всё своё состояние не в один момент, а за какое-то время.

— Срока мне неделя, — продолжал дядя. — Если не отдам… — он провёл ладонью по горлу. — Стреляться я точно не буду, не герой всё же. Но репутация… Со мной же дело иметь не будут, с завода попрут, должники картёжники нигде не в чести.

Он замолчал и снова, было, потянулся к ополовиненному графину, но я перехватил его руку.

Он посмотрел на меня тяжёлым взглядом.

— А мой отец? — спросил я, весьма логично, как мне тогда показалось.

Дядя вскочил так резко, что стул под ним опрокинулся.

— Не смей говорить ему! — в этот момент его голос ненадолго снова стал сильным и властным, но хватило ненадолго.

Я даже не дёрнулся от его внезапного прыжка, как сидел, так и смотрел на него снизу вверх. А вот он сейчас навис надо мной, с бешеными глазами, и дыша, как загнанная лошадь.

— Ты думаешь, я не понимаю? — голос его сорвался на хрип. — Думаешь, мне легко? Я твоего отца сколько лет знаю? Мы вместе начинали, и кто где⁈ Это я у него в долгах как в шелках, и так ведь каждый раз! А теперь ещё и это! Он и так меня терпит только потому, что родня! А если узнает… — дядя схватился за голову. — Если узнает, он же меня… он же не простит.

Потом громко выдохнул, поднял упавший стул, и с трудом не опустился на него, а скорее рухнул.

— Не надо, — повторил он уже тихим голосом. — Прошу тебя, не надо ему говорить. Лучше позор, чем ему снова в глаза смотреть и денег просить.

И тут его затрясло, мелко и безостановочно. Тряслось всё: руки, плечи, даже губы. Он пытался справиться, сжимал кулаки, стискивал зубы, но тело его не слушалось.

Я молчал, внутри меня всё было холодно и пусто. Я, мягко говоря, очень прохладно относился к Гороховым. За одним небольшим исключением, ну вы понимаете. Но острой ненависти к ним не было. Все, кроме Тани, мне были глубоко по барабану.

Да, мне очень неприятна история с заселением в чулан на чердаке, этот нарочито холодный, совсем не родственный приём, их отношение, но всё это муть, поднявшаяся со дна реки, которую всё равно мгновенно унесет течением. Просто досадные временные недоразумения на моём пути, которые пережить не сложно. Я не собирался на самом деле никому мстить кому-либо из них, я выше всех этих крысиных игр, но одно я точно могу сказать — дядя не заслуживал моей жалости. Ни капли.

Я вспомнил, как он в первые дни даже не смотрел в мою сторону. Как Элеонора Андреевна поджимала губы, когда я садился за стол. Как Эдик, почувствовав безнаказанность, разгромил мою комнату. Память она такая, весь хлам хранит.

Но…

Татьяна. Она сидела там, на лестнице, с красными глазами, и смотрела на меня так, будто я один мог всё починить. Для неё я был не чужак, ворвавшийся в их размеренную жизнь. Я был тот, кто не дал её брату окончательно озвереть. Тот, кто говорил с ней на равных. Тот, кто взял её с собой в настоящую, опасную, взрослую жизнь, в то подземелье прадеда-алхимика. И теперь, когда её мир рушился, она пришла ко мне. Не к матери, не к отцу с братом, а ко мне.

Да и имя «Гороховы», несколько связано теперь и со мной, так как все в Туле знают, что я его племянник. Если дядя опозорится, тень упадёт и на меня. И если просочится слух, что мой фактический опекун картёжник и должник, который не может отвечать за свои слова, мой авторитет в университете и на заводе тоже может пошатнутся.

— Я посмотрю, что можно сделать, — спокойно произнёс я.

Дядя поднял на меня голову. В глазах была смесь стыда, недоверия и такого отчаянного облегчения, что мне стало физически дурно.

— Ты… — начал он и запнулся.

— Сумма большая, но не смертельная, — сказал я, будто размышляя вслух. — У меня есть кое-какие накопления от заказов. Столько у меня нет, но большую часть дам. Остальное можно занять у людей, которые мне должны. Или заработать, благо у нас с ребятами сейчас очень много работы.

Дядя смотрел на меня так, будто я внезапно заговорил на древнегреческом.

Я видел, как он смотрит на меня. Наверное, со стороны это выглядело забавно: подросток, который совсем недавно не котировался в его глазах, сидит и уверенно говорит, что решит вопрос, который взрослого мужика довёл до дрожи. Но дядя, видимо, вспомнил. Вспомнил, что я уже не просто племянник из деревни, что я на хорошем счету на заводе, что у меня своя кузница, о которой говорят в округе. И что со мной считаются.

— Ты не обязан, — тихо сказал он.

— Я знаю, — я встал. — Сидите пока дома, и не пейте больше. И ничего не предпринимайте сами, пока я не скажу.

Он медленно кивнул мне, словно провинившийся мальчишка, а не как аристократ, хозяин дома и уважаемый человек на заводе.

Я вышел, оставив его в полутьме кабинета, наедине с пустой рюмкой и графином, который я незаметно спрятал в шкаф. На пороге оглянулся, он всё также сидел, уронив голову на руки, и плечи его подрагивали. Но уже гораздо тише и спокойнее что ли.

Я вернулся обратно к сестре. Таня сидела там же, где я её оставил. Увидев меня, она вскочила и бросилась навстречу, заглядывая в лицо, и пытаясь прочитать приговор.

— Ты всё слышала? — спросил я.

Она закусила губу так, что та побелела, и кивнула.

— Я дал слово помочь, — я смотрел ей прямо в глаза. — Но это не значит, что я его простил. Это не значит, что у нас с ним в принципе возможны нормальные родственные отношения. Ты понимаешь?

Она молча кивнула снова.

— Но как ты это сделаешь? — спросила она шёпотом. — Это же такие деньги…

— Часть есть у меня, — сказал я. — Остальное придумаем. Не бери в голову.

— Но это ведь твои деньги! — Она почти выкрикнула, но осеклась, оглянулась на прислугу. Те, почуяв, что страсти утихают, начали потихоньку расползаться по своим делам. Фёкла ушла на кухню первой, знатно громыхнув дверью.

— Мои, — согласился я. — А толку? Лучше я их в дело вложу, чем позволю, чтобы весь дом развалился. Тем более… — тут я усмехнулся, — дядя мне потом всё отработает. Так что, хватит сырость разводить, сестрёнка, — я легонько щёлкнул её по носу. — Пойдём лучше на кухню, посмотрим, что Фёкла там такого вкусного напекла. А то слюной изойду, пока вы тут трагедии разыгрываете.

Татьяна всхлипнула в последний раз, скорее по инерции, и слабо улыбнулась.

— Идём, — сказала она.

Мы пошли на кухню. Фёкла, увидев нас, всплеснула руками и мигом выставила на стол горячие пирожки: с мясом, с капустой, с яйцом и луком.

Пирожки были румяные, поджаристые, от них валил пар, и пахло так, что у меня свело скулы. Я вдруг понял, что сегодня ещё толком не ел, утром был только чай, небольшой перекус в институте, а на заводе было уже и вовсе не до того.

Таня ела через силу, но ела. Я видел, как она старается: откусывает, жуёт, глотает, хотя каждый кусок, казалось, лезет с трудом. Но ей в этот момент действительно важно было делать как все, не выделяться, не показывать, что внутри всё разрывается.

Я налегал за двоих, потому что организм требовал калорий после сегодняшнего марафона.

Фёкла суетилась вокруг, подкладывала то пирожки, то ватрушки, то ещё что-то, и причитала:

— Кушайте, родимые, кушайте, силы нужны, ох нужны…

Она не спрашивала, что случилось. Она просто делала своё дело, кормила нас.

— Спасибо, — тихо сказала мне Таня, когда мы уже доедали.

— Не за что, — ответил я. — Это не благотворительность, скорее инвестиция.

Услышав это, она вовсе не обиделась, даже согласно кивнула и едва заметно усмехнулась краешками губ.

Мы сидели не в столовой для господ, а просто на кухне, где пахло сдобой и уютом. На несколько минут я позволил себе просто быть. Не решать, не анализировать, не считать, а просто сидеть и пить чай с пирожками, глядя, как Таня потихоньку оттаивает.

— А знаешь, — сказала она вдруг, — ты единственный, кто не смотрит на меня как на пустое место. Мама вечно занята собой, Эдик интересуется только своими проблемами, папа… ну, ты видел. А ты разговариваешь. Как с человеком.

— А ты и есть человек, — пожал я плечами. — Причём, как мне кажется, единственный. Странно было бы разговаривать с тобой как с мебелью.

Она улыбнулась, уже по-настоящему тепло.

— Спасибо. — её голос дрожал.

— За что? — Я пожал плечами. — За пирожки? Так это Фёкле спасибо.

— За всё, — сказала она.

Я отвёл взгляд. Не люблю, когда меня бесконечно благодарят, сразу хочется сделать что-нибудь циничное, чтобы восстановить равновесие.

Ночь накрыла дом Гороховых тяжёлой тишиной, все спали, ну или делали вид, что спят. Даже дядя, кажется, угомонился: я слышал, как он возился в кабинете, потом раздались шаги в спальню, а потом и скрип кровати.

Я поднялся к себе, запер дверь. Маленькая привычка, от которой не мог отказаться: запереться, чтобы никто не вошёл неожиданно, в этом доме я никогда не чувствовал себя в полной безопасности, хотя уже никто и не думал, чтобы причинить мне дискомфорт.

Я сидел за столом в своей комнате, передо мной лежали три баночки с испорченной смазкой, рядом покоился кристалл Вольского, а чуть поодаль — записи по эфирному резонансу, которые я успел сделать после прочтения дневника алхимика.

Лампа горела ровно, чуть потрескивая, тени застыли на стенах. За окном ветер гонял опавшие листья, где-то брехала одинокая собака. Обычный осенний вечер, если не знать, как я внутри разрываюсь на части от количества проблем.

Диверсия на заводе: три баночки с «отравленной» смазкой, Люба с его испуганными глазами, Степан, который «к зубнику уехал». Я прекрасно понимал, что это лишь часть деструктивного механизма, но вот кто на самом деле за этим стоит?

Карточный долг дяди, и та цифра, что повисла как дамоклов меч надо мной по моей же собственной инициативе. Не смертельно, но крайне неприятно. Согревает душу то, что я предложу потом дяде в качестве возмещения моих потерь.

Я снова взял в руки кристалл, в полутьме он казался почти чёрным, только слабый серо-жёлтый отблеск выдавал его особые свойства.

— Что ты такое? — прошептал я, глядя на него. — И что, чёрт возьми, хочет услышать от меня Вольский?

Кристалл молчал, и только тепло от него разливалось по пальцам.

Я убрал его в карман, потом достал снова. Положил на стол, затем повторно взял в руку. Это было похоже на наваждение, так сильно хотелось смотреть на него, чувствовать, понимать.

— Стоп, — сказал я себе. — Это опасно. Бежицкий предупреждал меня, что нельзя зацикливаться.

Я заставил себя убрать кристалл в ящик стола, подальше от себя.

— Слишком много всего, — подумал я. — Слишком много фронтов.

Я откинулся на спинку стула, и потёр переносицу. Глаза слипались, но спать было нельзя, прежде нужно было хорошенько подумать.

— Всему своё время, — прошептал я в тишину. — А время, судя по всему, поджимает.

Я посмотрел в окно, где за стеклом уже висела непроглядная осенняя ночь.

Где-то там, в этой ночи, прятались враги. Где-то там, возможно, Степан прятал концы в воду, где-то Хромой точил ножи. И где-то там спала девушка с тёмно-синими глазами, которая одним своим взглядом выбивала меня из колеи, заставляя сердце биться чаще.

Я вспомнил её взгляд на семинаре: умный, цепкий, оценивающий. Она не просто смотрела на меня, она изучала. И в то же время в глубине этих тёмно-синих глаз мелькало что-то другое. Что-то, от чего у меня внутри всё переворачивалось.

— Чёрт, — сказал я. — Только любовных треугольников мне сейчас не хватало.

Анна. Лиза. Одна такая умная, надёжная и понятная. Другая же загадочная, опасная, но манящая. И обе из мира, который я фактически только начинаю постигать.

Я тряхнул головой, отгоняя лишние мысли. Сначала дело, потом всё остальное, потому что завтра будет новый день и новые проблемы.

А проблемы, как известно, особенно любят тех, кто не высыпается.

Но перед тем, как провалиться в сон, я вдруг подумал о щенке. О том дурацком, лопоухом создании с пиратским пятном на глазу, которое сейчас спит в своей будке, временно установленной внутри помещения кузницы в Собачьем переулке. И почему-то от этой мысли стало чуточку теплее.

— Завтра придумаю тебе имя, — пообещал я ему мысленно. — Обещаю.

И, наконец, уснул.