Данилов. Тульский мастер 2

Глава 6

Он занимал почти всю глухую стену. Это массивное, готическое сооружение из тёмного кирпича, почерневшего не столько от копоти, сколько от вековой сырости и пропитавшей его пыли. Арочная топка зияла пустым, холодным ртом. Это был не элемент уюта, а, скорее архитектурный реликт, памятник эпохе, когда очаг был центром жизни. Сейчас же он был просто грудой старого кирпича, лишь тенью былого величия и значимости.

Но что-то зацепило взгляд, привыкший к правильной геометрии чертежей и симметрии деталей. На одном из кирпичей, на уровне пояса, где кладка была ровнее, выделялся скол, но он был не похож на следы разрушения временем. Время оставляет хаотичные выбоины, крошит края. Этот же скол был почти идеально круглым, размером с подушечку большого пальца, с аккуратными, чуть заглаженными краями. Он напоминал не повреждение, а… углубление. Намеренное, похожее на ту самую потаённую кнопку в дорогой шкатулке.

Вот оно, несоответствие. В грубой, нарочито примитивной кладке камина, и такая ювелирно выполненная «выемка»?

— Кнопка, — произнёс я вслух, и подошёл ближе, отбросив всякую осторожность. Лампа ещё лучше высветила детали. Кирпич вокруг скола был более гладким, будто к нему часто прикасались. Не прикладывая палец, я примерился: диаметр совпадал идеально. Это был механизм.

— Примитивно, но… — я не стал договаривать.

Мысленно, уже в своей голове, я завершил фразу: '…но гениально в своём простом коварстве. Кто будет искать механизм в камине, если все легенды говорят о люке в полу? Если все следы ведут к свежим доскам? Старик не просто прятал, он водил за нос, создавая ложную цель, отвлекающий манёвр. Настоящая дверь была там, где её никто не ждал. Я проникся уважением к человеку, с которым мы играли в одну и ту же игру, хотя нас и разделяли десятилетия.

— Отойди в стороночку, — бросил я через плечо Тане, жестом отсылая её к ближайшей груде хлама, подальше от потенциальной линии огня.

Что, если это не просто кнопка, а ловушка? Что, если за ней не проход, а падающая решётка, самострел, ядовитый газ из средневековых романов? Некоторый риск был, и был реален, и сейчас я взвешивал его на внутренних весах. Шанс получить знания против вероятности быть раздавленным, застреленным или отравленным. Чаша с возможными тайными знаниями перевесила. Она всегда перевешивала.

Таня, и без того бледная, молча отпрянула, прижавшись к стене, а её глаза были прикованы к моей руке.

Я сделал глубокий вдох, и нажал.

Раздался звук: не скрип, не скрежет. Щелчок. Сухой, отчётливый, металлический, неожиданно громкий в гробовой тишине. Он прозвучал как взвод курка, и мы оба вздрогнули.

А потом… потом из глубин стены, пошёл низкий, скрежещущий гул. Это был механический звук спрятанных шестерён, тяжёлых противовесов, тросов, натянутых десятилетиями. Он нарастал, заполняя комнату едва слышной вибрацией.

И часть стены, но не та, с камином, а соседняя, где стояли полки с никому не нужными, пыльными фолиантами, пришла в движение. Она не распахнулась, не отъехала вбок. Она почти бесшумно, с едва слышным шипящим звуком, как хорошо смазанная дверца, ушла вглубь и в сторону, растворяясь в толще кладки. Работа была поистине ювелирной. И теперь на меня смотрел чёрный квадрат проёма, из которого пахнуло, но не привычной прохладой подвала. Нет, оттуда явственно тянуло пронизывающим холодом склепа. Глубоким, земляным, выстуженным за долгие годы холодом камня, никогда не знавшего солнца. И ещё чем-то. Металлом? Нет, не просто металлом. Озоном. Тем самым острым, чистым запахом после грозы, а уже следом чувствовался сладковатый химический шлейф, продержавшийся внутри столько лет.

Я резко схватил лампу, и поднёс её ближе. Тьма, словно испугавшись её извечного врага, попятилась вглубь, и я заметил начало узкой лестницы, сложенной из грубого камня и уходящей вниз, в непроглядную тьму. Ступени были неровные, потёртые от сотен спусков и подъёмов по ним. И, что удивительно, но в тоже время ожидаемо, они были сухими.

Я и Таня переглянулись. В её широко раскрытых глазах плескалась целая буря эмоций: животный, первобытный страх перед этой чернотой, что зияла, как пасть; дикое, почти ликующее торжество — она всё же была права, мы нашли; и глубокая, щемящая тревога за то, что ждёт внизу. В моих же глазах, я знал, не было ни ликования, ни страха, только холодный и трезвый расчёт.

— Вот она, — сказал я тихо, и мой голос в новоявленном проёме прозвучал глухо, отчуждённо, будто доносился из колодца. — Настоящая лаборатория алхимика. А старик-то не шибко доверял своим близким. Как я его понимаю.

Последняя фраза сорвалась с губ нечаянно. В ней было не только уважение к изобретательности предка, но и горькое, личное признание. Я понимал его слишком хорошо. Его одиночество человека, кто хранит знание, не предназначенное для других. Паранойю, заставляющую строить такие тайники. И желание защитить своё дело от всех, даже от своей же семьи.

Я медленно зашагал вниз по ступенькам, покрытым вековой пылью.

Воздух с каждым шагом вниз менялся, и дышать становилось труднее, но не от нехватки воздуха, а от его качества. Он был густым, насыщенным запахами, которые десятилетиями вызревали в этой каменной утробе. Запах старого камня, глины и… того самого химического шлейфа, который теперь раскрывался новыми нотами. Это был запах законсервированного процесса, замершей, но не умершей алхимии.

Я шёл первым, вжимаясь плечом в холодную, шершавую стену, проверяя каждую ступеньку прежде, чем перенести на неё весь вес. Лампа в моей вытянутой руке дрожала, отбрасывая на стены сумасшедшие, прыгающие тени. Я чувствовал за спиной Таню. Не видел, а именно чувствовал. Она следовала вплотную, цепляясь холодными, цепкими пальцами за воротник моего пиджака. Её дыхание было частым, поверхностным, которое она безуспешно пыталась заглушить.

Адреналин, который наверху был острым и бодрил, теперь будто гудел в крови. Он уже не придавал сил, а словно наоборот, выжигал их остатки. Каждый звук воспринимался с преувеличенной громкостью: скрип моей подошвы по ступеням, сдавленный всхлип Тани, собственное сердце, отбивающее тяжёлые удары где-то в основании горла.

— Спускайся, только аккуратнее, смотри на ступени, — бросил я через плечо. Мой голос в каменном мешке прозвучал глухо, лишившись всех привычных тембров, будто это говорил не я, а само подземелье, используя мои голосовые связки.

Лестница оборвалась так же внезапно, как и началась. Мы ступили с последней шершавой ступени на ровный, сухой и, что удивительно, чистый каменный пол. Я остановился, поднял лампу выше, заставив световой поток разлиться шире.

И мир перевернулся для меня. Вот сейчас мы стояли в настоящей алхимической лаборатории

Помещение, вырубленное в грунте и облицованное тёмным, отполированным до матового блеска камнем, было просторным, метров шесть на пять, не меньше.

Вдоль стен, словно стражи молчаливого знания, тянулись полки. Добротные, дубовые стеллажи, которые буквально ломились. Десятки, сотни стеклянных сосудов: колбы, реторты, склянки причудливых форм, бутыли с притёртыми стеклянными пробками. Внутри, за толстым, пыльным стеклом, замерли навеки законсервированные субстанции немыслимых цветов. Одни переливались маслянистой радугой, другие были густыми, как мёд, и тёмными, как засохшая кровь. Третьи светились изнутри тусклым, фосфоресцирующим зелёным светом, отбрасывая на полку зловещие отблески.

В центре стояли массивные столы из тёмного дуба, заваленные приборами. Я узнавал некоторые из них: дистилляторы с закрученными в спираль змеевиками из меди, уже покрытой благородной зелёной патиной; микроскопы с латунными тубусами и сложной системой линз; весы с чашами из чёрного, отполированного камня. Но были и странные аппараты: стеклянные шары с впаянными внутрь медными спиралями, кристаллы, зажатые в тисках со вставками из резной кости, дощечки с нанесёнными серебряными контурами.

А на дальней стене висело оно. Огромное, в полстены, полотно холста, покрытое странной схемой. Это не был чертёж в привычном понимании. Это была настоящая картина, состоящая из переплетения линий, символов и формул. В центре стилизованное солнце, от которого расходились спирали, пересекающиеся с кристаллическими решётками металлов. Рунические знаки здесь соседствовали с алхимическими символами элементов и… с математическими уравнениями. Это была попытка изобразить непостижимое: резонанс материи и духа, магию, перетекающую в энергию, и энергию, кристаллизующуюся в форму. От неё веяло таким безумием и такой гениальностью, что захватывало дух.

Таня замерла рядом, её рука всё ещё впивалась в мой рукав, но теперь это был не захват испуганного ребёнка, а жест человека, ищущего опору перед лицом чего-то безмерно большего его понимания. Она не произнесла ни слова. Просто стояла, вбирая в себя вид этого забытого святилища, этого воплощения тайны человека, чья кровь текла и в её жилах.

Я сделал шаг вперёд. Звук каблука о камень гулко отдался под сводами, слабым эхом прокатился по комнате, потревожив многолетнюю тишину.

— Бинго, — прошептал я.

И в этом одном слове, выплеснулось всё: леденящая душу удача охотника, нашедшего легендарную добычу; холодное торжество стратега, чей расчёт оправдался; и жгучий, ненасытный профессиональный интерес инженера, впервые увидевшего чертёж машины, работающей на иных, неведомых принципах.

Даже пыль здесь лежала иначе. Не тем буйным, всепоглощающим саваном, что царил наверху. Здесь она была тонкой, элегантной пеленой, равномерно покрывавшей горизонтальные поверхности, словно её аккуратно рассыпали для лучшей сохранности.

Я двигался медленно, с лампой, вытянутой вперёд, словно прикрываясь щитом. Свет скользил по полкам, заставляя тени от колб отплясывать на стенах странные, фантасмагоричные танцы, и являя мне застывший творческий беспорядок.

Но хаос на столах был обманчив. На первый взгляд разбросанные инструменты, листы с пометками, рассыпанные порошки, заставляли задуматься, что и здесь побывали вандалы. Но глаз, привыкший к логике чертежей и последовательности операций, быстро выхватывал систему. Здесь всего лишь прервали работу.

Каждый предмет лежал в зоне досягаемости от определённого места за столом. Порошок был рассыпан на листе пергамента, рядом покоились медная лопатка и весы, то была замершая на полпути операция взвешивания и смешивания.

На другом конце стола лежал разобранный до основания странный прибор, не похожий на всё, увиденное мной ранее, с аккуратными пометками мелом на столешнице, где лежала каждая деталь. Это был беспорядок гения, а не хаос безумия. Ум, царивший здесь, был методичным, педантичным и невероятно, пугающе любопытным.

Я подошёл к центральному столу, самому массивному, стоящему прямо под той самой схемой на стене. На нём, в луже рассеянного света от лампы, лежала книга. Толстый фолиант в переплёте из потёртой, но качественной кожи тёмно-бордового, почти чёрного цвета. Я замер на мгновение, и меня охватило странное чувство благоговения, смешанное со жгучим нетерпением. Это был момент истины. Ответ или очередная загадка?

Я осторожно, почти не дыша, наклонился и сдул пыль с обложки. Она взметнулась золотистым облачком, закружилась в луче лампы, и на миг я увидел в этом танце частиц что-то мистическое, будто само знание сопротивлялось непрошеному вторжению. Под пылью проступили символы. Не тиснёные золотом, а словно выжженные в коже, глубокие и тёмные. Спираль, вписанная в идеальную кристаллическую решётку. Ниже было изображено стилизованное око в треугольнике, от которого расходились волны. Символы не были мне знакомы, но их геометрия кричала о фундаментальных вещах: о связи, структуре, наблюдении и энергии.

Я открыл книгу. Страницы были из плотной, желтоватой бумаги, испещрённой убористым, неровным почерком. Судя по всему, это был дневник.

И он заговорил со мной. Не словами, а образами, которые вспыхивали в мозгу, едва взгляд скользил по строчкам. Почерк был быстрым, угловатым, с резкими росчерками, будто рука не успевала за мыслью. Между текстом пестрели формулы, но не те, что учат в университете. Это были гибриды: алхимические символы элементов, соединённые стрелками с дробями и греческими буквами. И рисунки, изумительно точные зарисовки кристаллов с подписями.

Так, что здесь? Кварц, резонансная частота высокая, стабильность удовлетворительная. Что бы это значило?

И почти тут же изображены схемы, напоминающие круги разных диаметров, но подписанные как «Эфирное поле воли вокруг сферического конденсатора».

Следом в ряд были фразы, ровно как в том манускрипте, что ещё не поддался мне:

«Резонанс материи и духа — не метафора, а механика. Металл поёт на одной частоте, камень — на другой, глина… глина молчит, но внемлет всему. Найти унисон, значит обрести власть без усилия, ключ к тихой магии».

«Эфирные кристаллы — не проводники, но преобразователи. Они не передают волю, они трансформируют её квант вибрации, вибрацию — в направленное действие… Глина лишь сосуд, податливая плоть. Кристалл одновременно и сердце, и мозг, и источник гармонии».

«Ошибка всех предшественников в грубости. Они пытались сокрушить материю волей. Дубина, а не скальпель. Надо не ломать частоту, а подстраиваться. Слышать шёпот камня и вторить ему».

Я читал, и мир вокруг терял чёткость. Лаборатория, Таня, холод, страх — всё отступило на второй план. Передо мной на постаревшей бумаге был чёткий след, его оставил человек, который шёл по тому же пути, но десятилетиями раньше. Он не просто верил в магию, он препарировал её, пытался вывести законы, построить теорию. Его метод был абсолютно иным, но он последовательно подходил к общему итогу.

— Это то, что ты искал? — донесся до меня шёпот за спиной. Таня стояла рядом, встав на цыпочки и заглядывая через плечо. Её дыхание, уже спокойное, щекотало мне ухо. В её голосе слышался благоговейный трепет.

— Да, — ответил я, и не мог скрыть волнения. — И это ценнее золота, ценнее всего на свете.

И я определённо был прав. В трактате Аристарха была сухая, отстранённая теория, философия. Здесь же были практические наблюдения, протоколы экспериментов, описания неудач и озарений. Связь абстрактных принципов резонанса с конкретными материалами, вот что мне было нужно! Вот чего не хватало, чтобы сдвинуть с мёртвой точки Феликса и понять, как обуздать чудовищную энергозатратность резонансных техник.

Я аккуратно, стараясь не повредить хрупкие страницы, закрыл дневник и положил его в холщовый мешок. Затем мой взгляд скользнул по полкам. Там, среди склянок, стояли аккуратные ряды маленьких стеклянных пузырьков с восковыми пробками, каждый с аккуратной этикеткой тем же знакомым почерком. Я выбрал несколько, с неизвестными мне описаниями: обсидиан чёрный (глубокий резонанс, хрупкий носитель), кварц дымчатый (стабильный узел, требует «неразборчиво»). Каждый пузырёк я бережно заворачивал в обрывки мягкой ткани со стола, прежде чем укладывать рядом с дневником.

Но перед последним я на мгновение замер. Он стоял чуть в стороне, на небольшой мраморной подставке, как драгоценность. Внутри лежал осколок, не просто камня, а кристалла. Чистейшего, небесно-голубого цвета, словно вырезанного из самого сердца безоблачного неба. Даже сквозь слой пыли он словно излучал собственный, пускай и очень слабый свет. Или это было игрой лампы? Этикетка на подставке была несравненно больше, исписана более криво, с подчёркиваниями и зачёркиваниями: «Осколок синего (???). Источник неизвестен. Подарок от (неразборчиво) с Востока. Опасно. Резонанс под вопросом, нестабилен. Хранить отдельно».

Мои пальцы сами потянулись к пузырьку. Разум кричал о возможной опасности, о предупреждении старого алхимика. Но в груди что-то ёкнуло: азарт, научный интерес, тот самый инстинкт исследователя, который всегда тянется к кнопке с надписью «не нажимать». Кристалл внутри лежал безмолвно, но мне показалось, будто я чувствую едва уловимую, спящую вибрацию, словно от далёкого гула. Я положил и его в мешок, завернув в двойной слой ткани. Риск, конечно, но без него не бывает прорыва.

Мешок утяжелился, я затянул горловину, осознавая, как внутри нарастает головокружительное чувство триумфа. Мои находки превысили все возможные ожидания, так ещё я, выходит, что принял научную эстафету давно покойного прадеда.

— Теперь мне есть над чем поработать, — сказал я, больше себе, чем Тане. — И знаю теперь, куда копать.

Наша миссия была выполнена, осталось самое малое, и первым шагом на нём было благополучно выбраться отсюда с нашей добычей.

И в тот самый миг, когда на душе уже играли фанфары, вселенная решила напомнить мне о цене вторжения.

Стоило нам вступить на хрустящие мелкими песчинками ступени лестницы, как сверху, с первого этажа, сквозь толщу перекрытий, раздался скрип. Протяжный, громоподобный (в абсолютной тишине то) скрип половицы.

Таня за моей спиной вскрикнула, коротко, отрывисто, как птенец, на которого наступили, и тут же вдавила ладонь себе в рот, заглушив звук в мякоть собственной руки. Но этот первый вскрик уже повис в воздухе, смешавшись со скрипом, и стал частью кошмара. Её глаза, в последние минуты отражавшие благоговейный интерес, стали двумя огромными, тёмными безднами, в которые устремился весь её детский ужас.

Я действовал на инстинктах, выточенных прошлой жизнью и отточенных в бесконечных войнах. Мысли отключились, остались только рефлексы. Резким движением я погасил лампу, повернув колёсико до упора. Первые мгновения я стоял, не двигаясь, ожидая, когда глаза хоть немного привыкнут к темноте. Я нащупал в окружающей черноте руку Тани, холодную, влажную от пота, дрожащую как в лихорадке. Я дёрнул девочку за собой, обратно, вниз, и прижал её спиной к холодной, шершавой каменной стене. Приложил палец к её губам, хотя она и так уже почти не дышала.

Сам я затаил дыхание и превратился в слух. Теперь сверху раздался звон, тонкий, хрустальный, словно уронили какой-то бокал. Что-то покатилось по полу с характерным, шуршащим звуком.

Я стал проигрывать в голове возможные варианты.

Раиса? Нет, горничной нечего делать ночью на улице, а, тем паче, в заброшенном флигеле.

Кузьма? Маловероятно. Он слишком ленив для ночных вылазок, да и любит вечером опрокинуть чарочку-другую.

Фёдор? Конюх мог бы проверить ночью лошадей на дворе. Но он второго дня уехал к престарелой матушке, выпросив у дяди отпуск на неделю.

Сам дядя, Вячеслав Иванович? Вот это… возможно. Параноидальный, жаждущий контроля хозяин. Могло ли что-то насторожить его? Услышал, что мы вышли из дома? Или он просто решил ночью проверить своё имущество, аки скупой рыцарь?

Каждый вариант был хуже предыдущего. Мы были в ловушке. Каменный мешок с одной узкой, крутой лестницей на выход. Лестницей, которая вела прямиком к источнику звука.

Мы замерли. Прошла минута, другая. Я чувствовал, как дрожит в моей руке рука Тани мелкой, неконтролируемой дрожью. Мои собственные мускулы были напряжены до боли, готовые в любой миг сорваться в атаку. Но на кого? Я стиснул зубы так, что челюсти свела судорога.

И вдруг…

Сверху раздалось громкое, недовольное, утробное «Мяу!» Звук был настолько бытовым, настолько приземлённым в этом аду ожидания, что мозг напрочь отказался его обрабатывать. А следом послышался стремительный, лёгкий топоток маленьких лап, несущихся прочь, в сторону входной двери флигеля. Топоток, полный кошачьего безразличия к человеческим драмам.

Кошка. Чёртова дворовая кошка. Она, должно быть, проскользнула за нами в не до конца прикрытую дверь, привлечённая звуками мышей в этом царстве пыли, и решила поохотиться. А потом, опрокинув что-то, испугалась своего же звона.

Напряжение схлынуло так же резко, я зажёг лампу, и свет ударил нам в глаза, заставив зажмуриться.

— Хвостатое безобразие, — прошептал я с улыбкой в голосе.

Таня не сдержала короткий, почти истерический смешок, который тут же, спазматически, перешёл в надрывные, бесшумные всхлипы. Она схватилась за мою руку, чтобы не упасть, её плечи тряслись, а по бледным, грязным щекам текли слёзы, оставляя светлые полосы. Она смеялась и плакала одновременно, сбрасывая колоссальное давление страха.

Я дал ей несколько секунд, отведя взгляд. Теперь, когда непосредственная угроза растаяла, на её место пришло осознание всей глубины нашей уязвимости. Эта кошка была предупреждением.

— Надо убираться отсюда, — сказал я, и голос прозвучал хрипло, но быстро снова обрёл твёрдость. — Сейчас же. Пока следующая случайность не оказалась уже не кошкой.

Наверху, я снова подошёл к камину и нажал на его явную, но скрытую для всех кнопку.

Механизм отозвался тихим шипением, и книжный шкаф поплыл на место, бесшумно сомкнув за собой каменные губы. Щель исчезла. Лаборатория алхимика снова была похоронена, и мы остались в её предбаннике, царстве хлама и иллюзий.

Но работа ещё не была закончена. Мы должны были стереть сам факт нашего присутствия. Взгляд упал на старую, облезлую метлу, прислонённую к стене, казалось, сама судьба оставила её здесь для финального акта. Я схватил её, и сухой, жёсткий пучок берёзовых веток зашуршал по каменному полу.

Я, насколько возможно, заметал наши следы. Каждый наш отпечаток на пыльном полу, каждую нарушенную паутину, каждую соринку, сдвинутую с места у входа в потайную комнату и вокруг того самого, лживого камина. Метла гуляла широкими, размашистыми дугами, поднимая тучи серой пыли, которая оседала на нас, на одежду, на ресницы, завершая наш образ призраков. Всё должно было выглядеть так, будто здесь десятилетиями не ступала нога. Будто сама мысль о вторжении была кощунством, которое пыль не потерпела бы.

Наконец, оценив результат при тусклом свете лампы, я кивнул, больше самому себе. Дверь в прошлое снова захлопнулась для всех, кроме нас.

Мы выскользнули наружу, в спящий двор. Я прикрыл внешнюю дверь флигеля, стараясь избежать того самого, предательского скрипа. Замок закрылся с глухим в ночной тишине щелчком.

И вот тогда, в лоне, казалось бы, уже безопасной темноты, под безлунным небом, усыпанным холодными точками звёзд, Таня сломалась. Она прислонилась к шершавой, холодной кирпичной стене флигеля и медленно, как в замедленной съёмке, сползла по ней вниз, пока не осела на холодную землю, закрыв лицо руками. Её плечи тряслись, вибрируя мелкой, неконтролируемой дрожью, будто её тело наконец-то позволило себе выдать ту леденящую судорогу страха, которую сдерживало всё это время.

— Я думала… я думала, это конец, — прошептала она сквозь пальцы, и её голос был тонким, сдавленным, таким до боли детским. Он уже не принадлежал союзнику, той храброй девочке, которая проникла со мной в забитый, забытый всеми «колдовской» флигель и спустилась в его святую святых. Теперь это был голос напуганного до полусмерти ребёнка, который только что заглянул в пасть абсолютной тьмы и почувствовал её ледяное дыхание на своей коже.

— Ты молодец, — сказал я. Голос мой звучал непривычно мягко, лишённый привычного саркастического обертона. — Без тебя мы там не оказались бы. Спасибо. Но теперь бегом спать, пока не рассвело.

Она вытерла лицо грубым рукавом свитера, потом подняла на меня взгляд. Её глаза, красные и опухшие, были ещё мокрыми, но в них уже не было паники. Было истощение, глубокая усталость. Она кивнула.

— Что теперь? — спросила она, и в голосе снова, как тлеющий уголёк, пробилась та самая решимость.

— Теперь я буду это изучать, — я похлопал по холщовому мешку, где лежал дневник и образцы. — А ты отдыхать и наблюдать. И… если что, знаешь, где меня найти.

Она кивнула ещё раз, уже твёрже, взрослее. — Знаю.

Мы разошлись без лишних слов, как два конспиратора после удачной, но рискованной операции. Она призраком мелькнула в сторону чёрного хода главного дома, чтобы бесшумно, как тень, проскользнуть в свою комнату. Я же пошёл через спящий двор к общему входу. Мешок с наследием алхимика мягко бил мне по бедру при каждом шаге. В нём находились не только открывшиеся возможности и встающие передо мной новые, куда более сложные вопросы.

Но и груз ответственности перед той, кто только что расплакалась у стены от пережитого ужаса.