Данилов. Тульский мастер 2

Глава 18

Ночь закончилась как по щелчку пальцев, так и не дав мне отдыха. Я ворочался с боку на бок, буквально выхватывая обрывки снов, в которых станки рассыпались в труху, а Борис Петрович смотрел на меня пустыми глазами и молчал. Потом я проваливался в темноту и снова выныривал с одной и той же мыслью, застрявшей в черепной коробке занозой. Как у неизвестного вышла подобная операция?

Как он сумел едва не пустить под откос военный заказ, репутацию начальника цеха и мою собственную карьеру, которая только-только начала выруливать на ровную дорогу?

Я сел на кровати, когда за окном было ещё совсем серо. Тула просыпалась медленно, будто нехотя, с кашлем фабричных гудков и перекличкой извозчиков. В университет я сегодня, пожалуй, не пойду, есть дела поважнее, да и предметы сегодня слишком скучные, чтобы терять на них время, я по этим темам и среди ночи готов дать ответ.

Пальто я натягивал уже на ходу, спросонья путаясь в рукавах. Лестница скрипела под ногами, будто тоже не выспалась. В прихожей никого не было, Гороховы ещё досматривают свои унылые кошмары, одна Таня, наверное, только проснулась, но продолжает нежиться в кровати. И то славно, лишние вопросы мне сейчас ни к чему.

Улица встретила лёгкой изморосью и сырым ветром, который сразу забрался под воротник и побежал холодными пальцами по спине. Запах угля, лошадиного пота и утренней выпечки смешивался в тот неповторимый букет, по которому я уже научился определять время суток. Сейчас самый ранний час, когда город только начинает новый день.

Я шагал быстро, полы пальто хлопали на ветру, будто подгоняли: быстрей, быстрей, быстрей. Внутри, в голове словно стучало: найти, найти, найти. Кого найти я пока не знал, но нюх, инженерный нюх, подсказывал: следы ещё не остыли. Если покопаться, если расспросить, если сложить детали, то головоломка обязательно сложится.

Заводской двор напоминал муравейник, из труб валил дым, где-то лязгало, где-то свистело, и в этом привычном грохоте мне словно слышался вопрос: ну что, уже нашёл?

Пока нет. Но день только начался.

Тяжёлая дверь поддалась с уже привычным скрежетом, словно не хотела впускать меня в своё нутро. В цехе уже вовсю кипела жизнь. Рабочие стояли у своих мест, кто-то налаживал оснастку, кто-то перекидывался короткими фразами, перекрикивая окружающий шум.

При моём появлении несколько голов повернулось, кто-то приветливо кивнул, на что я тоже ответил коротким кивком, но не на миг не замедлил шага. Сегодня я здесь не инженер-ремонтник, не молодой граф, подающий надежды на производстве. Нет, сегодня я ищейка, с холодными глазами и одной лишь целью.

Нужное мне помещение находилось в дальнем конце цеха, за металлической перегородкой. Я прошёл мимо станков, машинально отмечая, как работают механизмы, не сбоят ли, не надо ли где подправить. Привычка, от которой так просто не избавишься. Но сегодня мысли были заняты другим.

Склад встретил запахами масла и старого железа, Степан стоял у стеллажа с подшипниками, перебирая какие-то детали, и при моём появлении его руки на мгновение замерли.

Мужик он был «основательный». Лет сорока пяти, с широкими ладонями, которые умели и гаечный ключ удержать, и накладную выписать. Лицо не выдавало эмоций, так, добротный кирпич, обмазанный служебным рвением. Но сейчас кирпич дал трещину: Степан хмурился, мял в пальцах папиросу и явно чувствовал себя нашкодившим псом, которого вот-вот ткнут носом в лужу.

— Степан, — я начал без предисловий, остановившись от него в двух шагах, вроде и не нарушая его личного пространства, зато отлично перекрывая путь к отступлению. — Давай-ка ещё раз. Только спокойно, подробно, и с самого начала, понял?

Он тяжело вздохнул и уставился в пол, будто надеялся там прочитать правильные слова или найти подсказки.

— Да что уж тут рассказывать, Алексей Митрофанович… — Голос был глухой и виноватый. — Бочка новая была, я сам со склада принимал. Пломба заводская, сургучная, с орлом, как и должно. Любы тогда на месте не было, я бочку сгрузил, поставил у него перед дверью, — он махнул рукой в сторону каптёрки, — и в контору пошёл, накладные сдать, значится.

— Время сколько было помнишь? — перебил я его, буравя взглядом.

— Да, а кто на часы смотрит? — Степан пожал плечами, но сразу спохватился: — Хотя… в конторе журнал есть. Мария Ильинична, секретарша наша, она уж такая дотошная, что даже время туда записывает. Когда пришёл, когда ушёл, когда и какую бумажку подал. Говорит, дескать, раз в казённом журнале есть такой столбец, то обязательно надо заполнять.

Я внутренне усмехнулся. Бюрократия, которую все так ненавидят, иногда становится лучшим другом сыщика. Седовласая Мария Ильинична с её усиками и строгим взглядом внезапно превращалась в главного и важного свидетеля, пускай и поневоле.

— А Люба что? — спросил я, возвращая Степана к интересующей меня теме.

— Так, а Любы ещё не было, — уверенно произнёс мужчина, — Я ждать его не стал, к чему оно мне. Придёт, увидит, сам поймёт. А бумажки и потом подпишет, — тут он опасливо посмотрел на меня, — так я сколько его знаю, никогда же вопросов не было.

Тут Степан замолчал, виновато понурив голову.

— Ладно, — сказал я, смягчая голос. — Работай. Но имей в виду: если ещё что вспомнишь — сразу ко мне. Любая мелочь может оказаться важной.

Он кивнул, с явным облегчением, что его «допрос» закончен.

Люба обнаружился в другой стороне цеха, в своей каптёрке, где пахло маслом так густо, что, казалось, можно резать этот запах ножом и намазывать на хлеб. Он возился с большой маслёнкой, похожей на допотопный чайник, и что-то бормотал себе под нос, видимо, обсуждая с кем-то невидимым превратности своей заводской жизни.

При моём приближении он дёрнулся так, будто я пришёл не просто поговорить, а, как минимум, вручать командировочное прямиком в Сибирь. Маслёнка звякнула об пол, покатилась, оставляя за собой извилистый тёмный маслянистый след. Люба проводил её тоскливым взглядом, но поднять не решился, так и замер, втянув голову в плечи.

Я жестом поманил его в сторону, стараясь как можно дальше уйти от любопытных ушей. Мы отошли к ржавой балке, за которой никто не мог нас видеть.

— Люба, — сказал я негромко, но с той самой интонацией, от которой у подчинённых обычно холодеет спина и развязывается язык. — Ещё раз. Только теперь спокойно, подробно, и поминутно. Утро того злополучного дня. Ты пришёл, принял смену. И что было дальше?

Он засуетился, теребя промасленную тряпку, которая неизвестно откуда появилась в руках. Глаза забегали, как мыши по сараю.

— Дык, Алексей Митрофанович… Я ж всё рассказывал уже… — Голос был жалобный, словно он заранее просил пощады.

— Рассказывал, — согласился я. — И теперь расскажешь ещё раз. Но так, чтобы я сразу тебе поверил. Идёт?

Люба судорожно сглотнул и закивал.

— Ну, значится… Пришёл я, принял смену. Масло проверил, вроде всё путём. Степана ещё не было, вот я и подумал: дай схожу, пока есть время… ну, это… — Он замялся, покраснев даже под слоем машинной грязи.

— В уборную? — подсказал я.

— Ага, — выдохнул Люба с благодарностью. — В уборную. Минут на десять, не больше. Вышел, с Иванычем поздоровался, он на меня матюгнулся, я и пошёл…

— Стоп, — я поднял руку, и он замер, как вкопанный. — А с чего он вдруг тебя обматерил?

Люба снова замялся, но всё же выдавил:

— Ну, это же токарь Иваныч, с третьего станка. У него там резец сломался, как раз когда я мимо шёл. А он мужик горячий, вот и послал меня… ну, по привычке. Я ж не обижаюсь, это у него всегда так, когда что ломается, он на первого встречного орёт. Потом отходит, даже извиняется… говорят.

— Время? — насел я на него. — Когда это было? Хотя бы примерно.

Люба развёл руками, и тряпка со всхлипом шлёпнулась прямиком в лужу масла.

— Да кто ж его знает… Часов у меня нету. Сходил, обматерили, вернулся. — удивленно произнёс Люба. — Может, десять, может, пятнадцать минут. Я ж не засекал.

Я вздохнул. Да уж, из пустого кармана много не вытрясешь. Но зерно упало на благодатную почву: Иваныч, поломка резца, матюги. Если поломка задокументирована, можно привязать время.

— Ладно, Люба, иди. Но если вспомнишь что-то ещё, хоть самую малость, хоть даже покажется тебе ерундой — сразу ко мне. Понял? И ещё одно, — я многозначительно поднял вверх указательный палец, — для всех ты потерял ключ от своей «обители», запомнил?

Он закивал так рьяно, что я испугался, как бы не отвалилась его голова. И лишь после он полез под верстак подбирать свою многострадальную маслёнку.

Я, однако, не пошёл сразу к Иванычу, а свернул сперва в контору. Потому как в любом уважающем себя заведении бумага всему голова.

Мария Ильинична сидела за своим столом, как за бойницей неприступной крепости. У неё было лицо классной дамы из дореволюционной гимназии: важное, строгое, слегка брезгливое и при этом с намёком на то, что она всё про всех знает, но никому не скажет, потому что не доросли. Усики над верхней губой шевелились, когда она дышала, и придавало ей сходство с очень серьёзной мышью.

— Алексей Митрофанович, — произнесла она тоном, каким стоило бы говорить: «Вы опоздали на урок!». — Чем обязана?

— Мне нужен журнал учёта, Мария Ильинична, — я улыбнулся самой обаятельной улыбкой, на которую был способен с утра пораньше. — Тот, где вы записываете время прихода-ухода, вернее, входящую и исходящую документацию. Буквально на пару минут.

Она недоверчиво поджала губы, но журнал всё же выдала. Я пролистнул его до нужного дня, и побежал пальцем по строчкам. Степан: переданы накладные, время — восемь часов сорок две минуты. Я любезно поблагодарил Марию Ильиничну, вернул на место журнал и вышел из конторы.

Следующий мой визит был к тому самому Иванычу. Тот оказался мужиком лет пятидесяти, с руками в мозолях и взглядом человека, который видел, как портятся самые лучшие заготовки в самый неподходящий момент. При моём появлении он не удивился, все уже привыкли, что я работаю не по заявкам трудящихся, когда уже пришел станку белый пушной зверёк.

— Иваныч, — начал я без прелюдий, — про резец помнишь? В то утро, когда ещё у ваших «ветеранов» я станки на обслуживание остановил (легенду надо было соблюсти).

Он крякнул, и почесал затылок:

— А то! Резец то был первый сорт, немецкий, между прочим, — он махнул рукой, — а взял и сломался, падла. И ведь в самый неподходящий момент, как всегда.

— Во сколько это было, не вспомнишь? — поинтересовался я аккуратно.

— Да кто ж его знает… Часы у меня есть, но я на них смотрю только когда обед подходит. А так, может около девяти утра. Можно сказать только работу начал, а оно видишь как. Я тогда как раз Любу видел, он мимо шёл, вот и выдал ему по первое число, по привычке. А он, будь не дурак, даже не обиделся, только что покраснел малость. Таких словечек он, поди, и не слышал. — Токарь хрипло рассмеялся.

Не откладывая в долгий ящик, я сразу переговорил с мастером того участка, где работал тот самый, не в меру «впечатлительный» токарь. В табеле стояла запись о поломке резца у токаря Иваныча: «замена инструмента, простой 15 минут», время — восемь часов пятьдесят пять минут.

В одном из многочисленных коридоров я остановился и прикрыл глаза, прокручивая полученную информацию: по всем раскладам выходило, что было довольно узкое окно минут в пятнадцать, максимум двадцать, когда бочка стояла без присмотра. Получается, кто-то терпеливо ждал подобного момента? Заранее следил, и имел доступ, возможность и время для этого? Логично, что это мог сделать лишь кто-то из своих, местных, но не каждый может себе позволить так свободно разгуливать по территории в рабочее время.

Круг сужался.

Быстрым шагом я направился к Борису Петровичу.

Начальник цеха корпел над чертежами, но при виде меня отложил карандаш в сторону и посмотрел с выражением «ну что там у тебя ещё?». Я выложил всё, что выяснил, коротко, сухо, только факты. Он слушал молча, только хмурился всё сильнее и сильнее.

— Нужен список всех, кто был в той части завода между половиной девятого и девятью, — закончил я. — Всех, кто мог видеть, как Степан пошёл в контору, а Люба в комнату уединённых размышлений.

Борис Петрович тяжело вздохнул, и потёр переносицу:

— Это половина цеха, Алексей. Людей начнут дёргаться, пойдут слухи ненужные, разговоры. И так удивляюсь, как эта ситуация наружу не вышла.

— А если никого не дёргать, то диверсант останется безнаказанным, — отрезал я, пожалуй, даже жёстче, чем следовало. — Вы же понимаете, что из-за этой бочки завод чуть не встал? Военный заказ. Если не найдём виновного, диверсия может и повториться, только совсем в другом объёме. А тот, кто это сделал, будет сидеть где-нибудь в кабаке и посмеиваться, пересчитывая вознаграждение.

Борис Петрович помолчал. Потом медленно и тяжело кивнул:

— Хорошо. Я подумаю и набросаю тебе список. Но ты там поаккуратнее.

Я позволил себе кривую усмешку:

— Обещаю. Я буду сама деликатность. — Тут я сделал серьёзное лицо. — Легенда такая: говорю, что ищу, кто видел потерянный ключ от каптёрки. Мол, Люба ключи умудрился посеять, теперь вот всем коллективом ищем. Никто и не догадается.

Борис Петрович хмыкнул, но в глазах мелькнуло уважение:

— Ну-ну. Действуй, Алексей.

Я вышел из конторы и остановился на пороге, глядя на заводской двор, залитый бледным утренним светом. Где-то там, среди станков и механизмов, ходил тот, кто влил в бочку смерть. И я его обязательно найду.

Пятнадцать минут, чёртовы пятнадцать минут, которые всё решили.

Список от Бориса Петровича был значительным. Дело ясное, он следовал той логике, кто был территориально поблизости, и только. Нет, с такой логикой мне нужно производство останавливать да всех опрашивать, тут не то, что задергаются люди, самая настоящая паника начнётся. Нет, мы пойдём другим путём.

Я спрятал список во внутренний карман и направился к работягам поблизости.

Перво-наперво я направился, как уже знал, к самому говорливому: пожилому слесарю с лысой, как колено головой, и хитрым прищуром, который всегда знал все местные сплетни. Подошёл, улыбнулся, и заговорил о пустяках — о погоде, о том, что станки нынче капризные пошли, а потом, будто невзначай, спросил:

— Пару дней назад, утром, ты, случаем, не видал, кто возле Любиной каптёрки ошивался? Он ключ, понимаешь, посеял, теперь ищет. Говорит, раз под дверью как упал не валяется, значит кто-кто подобрал, да и не сказал.

Слесарь оживился, лаза загорелись, что-что, а новости он любил:

— Ключ, говоришь? А я и не слыхал. — Было сразу заметно, что нет того, о чём он «случайно» не слышит. — Нет, мил человек, я в то утро у четвёртого станка торчал, оттуда каптёрку и не видать. Ты вон у тех ребят лучше спроси, — и он махнул рукой в сторону троих парней, куривших у стены.

Я поблагодарил его и двинулся к ним. Увы, их ответы были неутешительными, работали, не видели. Они уже побросали окурки, и отправились обратно к рабочим местам. Я и сам, в тяжелых раздумьях поворотил обратно, на исходную, как сзади меня кто-то окликнул.

— Слушай, начальник, — окликнул меня молодой парень в кепке, один из той троицы, с которыми я только что общался. — А вы того, кто мог возле бочек крутиться поутру, ищете?

Я обернулся, стараясь не выдать волнения:

— Допустим. А ты что-то знаешь?

Он сразу замялся, и начал топтаться на месте:

— Да я не знаю точно… Видел я кого-то, когда за ключом отходил. Но не разглядел правда, далеко было, и темновато. Но форма вроде охранная мелькнула, я и не придал особого значения.

— Форма, говоришь? — переспросил я, чувствуя, как внутри ёкнуло. — А ещё что заметил?

Но парень только развёл руками: больше ничего не запомнил. Я поблагодарил его и двинулся дальше, прокручивая в голове мысль: охранник. Вот кто может довольно спокойно прогуливаться по территории, и никто внимания не обратит.

Я уже начал думать, что на сегодня хватит, когда краем глаза заметил нечто странное. У третьего станка от входа стоял пожилой рабочий. Он то и дело поглядывал в нашу сторону, а когда наши взгляды встретились, резко отвернулся и начал с удвоенной энергией протирать и без того чистую деталь.

Слишком старательно. И слишком нервно.

Я сделал вид, что ничего не заметил. Подошёл сначала к первому станку, быстро осмотрел его, записывая якобы что-то в блокнот, затем ко второму, но сам краем глаза продолжал наблюдать за стариком. Он явно находился не в своей тарелке: руки дрожали, он выронил ветошь, попытался поднять, и снова уронил. Для человека, который проработал у станка лет тридцать, судя по его возрасту, такое было просто немыслимо.

Я спрятал блокнот и неторопливо направился к нему.

Он это заметил и весь подобрался, словно воробей перед кошкой. Руки заметались по станку, пытаясь изобразить бурную деятельность, но выходило из рук вон плохо.

Я остановился рядом, и стал молча смотреть, как он мучается.

— Давайте помогу, отец. — Я подошёл ближе, и, мягко, но настойчиво взял инструмент из его рук. — У меня глаз молодой.

Он вздрогнул, отдёрнул руки, будто обжёгся, но возражать не стал. Я быстро поправил крепление, подтянул гайку, проверил ход. Всё встало на свои места за минуту.

Рабочий застыл, не зная, что сказать. Смотрел на меня с испугом и надеждой одновременно. Я усмехнулся уголком рта, стараясь, чтобы улыбка вышла не пугающей:

— Вы здесь, наверное, лет двадцать, не меньше? Достойно уважения, отец. Я ведь тоже у станка вырос, прежде чем учиться пошёл.

Старик сглотнул, но продолжал молчать. Тогда я сделал шаг назад, почти прислонившись к соседнему станку, и заговорил негромко, чтобы никто посторонний не услышал:

— Знаете, я не просто так хожу, людей расспрашиваю. Не ключ я ищу, дубликат давно выдали нашему ротозею. Правду ищу, — сказал я и пристально посмотрел на старика. — Того, кто чужое, а вернее даже, заводское взял, а на место не положил. А это отец, тревожный звоночек. Мы тут, авось, не булки печём, а оружие для государя-императора делаем.

Старик молчал, но я видел, как дёргается кадык под морщинистой кожей.

— Если вы что-то знаете, — продолжил я, глядя ему прямо в глаза, — скажите мне. Я никому не выдам, что это вы рассказали. Скажу, сам догадался, честное слово. Вы же тут все меня знаете.

Повисла долгая пауза. Где-то за спиной лязгал металл, перекликались рабочие, а здесь, в этом углу, время будто остановилось.

И старик, наконец, сдался.