Данилов. Тульский мастер 2

Глава 12

Я толком не успел ещё отойти после событий в Собачьем переулке, а ноги уже несли меня к проходной. Вахтёр на входе, старик Филиппыч, который обычно любил потрепаться о политике и погоде, только глянул на меня и резко замахал руками:

— Проходи, проходи, Алексей Митрофанович, — довольно резко и с встревоженным видом сказал мужчина. — Борис Петрович сказал, как только тебя увижу, сразу к нему отправлять.

Даже пропуск не проверил, что зачастую он делал больше для формальности, так как почти всех знает в лицо. И это уже было само по себе плохим знаком. Филиппыч был бюрократом до мозга костей, и, если он пропускает без документа в развёрнутом виде, значит, случилось что-то из ряда вон.

Борис Петрович стоял у входа в цех, и лица на нём не было. Я видел этого мужика в разных переделках: когда конвейер заклинило, а военный заказ горел, и когда Мальцев со своими подлянками лез. Но таким, белым, с желваками, перекатывающимися под кожей, я его не видел никогда.

Он стоял, вцепившись в косяк двери, и смотрел в одну точку. Я проследил за его взглядом, но так и не смог понять, куда он смотрит. Я встал перед ним, и только тогда он вышел из ступора.

— Данилов, — сказал он глухим, не своим голосом. — Пойдём со мной.

И пошёл вглубь цеха, не оборачиваясь. Я, естественно, направился следом.

Мы свернули в тот самый закуток, где стояли станки ветеранов, те самые, что я обслуживал днями раньше, те, где работали люди, которые помнили фабрику, когда её ещё только начинали строить. Сейчас они стояли плотной группой, плечом к плечу, и молчали. Работала только «Дуся» Кузьмича, сам он стоял рядом с ней, нежно поглаживая станину, как любимую лошадь, и что-то нашептывая.

Борис Петрович резко остановился. Его лицо было искажено, а волосы растрёпаны.

— Данилов, — выдохнул он, — ничего не хочу говорить, но ситуация, мягко скажем, чрезвычайная.

Я молчал и ждал продолжения. Он махнул рукой в сторону ветеранов.

— За полчаса встали все станки, один за другим. Сначала этот, — кивок на ближайший агрегат, — потом вон тот, потом следующий. Внешне ведь даже ничего не сломано. А сами механизмы… — он запнулся, подбирая слово, — словно устали, что ли.

Старые мастера закивали. Кузьмич перестал шептать и повернулся ко мне. В его глазах было что-то странное: не злость, не страх, а скорее… надежда, смешанная с отчаянием.

— Лёша, — сказал он мне. Просто «Лёша», даже по-дружески, невзирая на обстановку. А это уже было посерьёзнее любого титула. — Глянь, будь другом. Мы уж их и так, и эдак. Не фурычат.

Я подошёл к ближайшему станку. Положил ладонь на станину, металл был ещё тёплым. Вздохнув, я закрыл глаза и потянул «нить восприятия».

И чуть было не отдёрнул руку.

Внутри всё было словно «пожёвано». Именно так: не сломано, не разбито, а именно пережёвано, будто кто-то крохотными невидимыми челюстями прошёл по каждой шестерёнке, каждому валу, каждому подшипнику. Везде были многочисленные микроскопические следы деформации. Словно детали работали на сухую, тёрлись друг о друга без капли смазки, пока их не заклинило.

Я перешёл к следующему станку. Та же самая картина, к третьему — аналогично. Везде, во всех механизмах, была одна и та же болезнь: металл будто старел на глазах, терял структуру, крошился. Но это невозможно! Станки, хоть и были далеко не новыми, но я сам проверял их буквально несколько дней назад, и состояние там было более чем рабочим.

— Металл… пережевало, — задумчиво произнёс я вслух, даже сам не заметив этого.

Кузьмич после моих слов перекрестился, а кто-то из его коллег-ветеранов выругался матом.

Я, скорее для очистки совести, снова пошёл вдоль линии станков: касался, слушал, и всё одно, везде было одно и то же. Следы трения, микротрещины, усталость металла, которой просто не могло быть. И везде, где только было возможно, выдавлена смазка. Она пахла гарью, хотя нагрелась только слегка. Это невозможно, но факт.

Я остановился у последнего станка. Провёл пальцем по маслу, которое сочилось из-под прокладки. Поднёс к лицу, прикрыл глаза. Моё эфирное восприятие работало, оказывается, и на жидкостях, благо, масло не вода, структура плотнее, содержит включения. Стоп, включения?

Я увидел это почти физически: тонкие, как паутинка, нити чужеродной энергии, вплетённые в масло. Они пульсировали, жили своей жизнью, и там, где они касались металла, структура железа менялась, слабела, теряла прочность. Это было похоже на болезнь, быструю, заразную, и смертельную для механизмов.

И ещё одна деталь: эти нити отдалённо напоминали те, что я почувствовал от кристалла Вольского. Не идентично, конечно, но очень близко. Будто кто-то использовал похожую природу воздействия, но уже для другого, для разрушения.

Я открыл глаза.

— Смазка, — сказал я. — Кто её заливал?

Борис Петрович нахмурился:

— Смазчик Люба. Он лет десять, почитай, у нас работает. Надёжный, как этот станок. — Он тут же осёкся, осознав, что это не лучшее сравнение в подобной ситуации.

— Люба? — переспросил я, вскинув брови. — Он?

— Ну, матушка его при рождении Любомиром назвала, но… — Борис Петрович развёл руками, — не прижилось, как видишь. А что такое? О чём ты подумал?

Я посмотрел сначала на него, потом на масло на своих пальцах.

— Не думаю, Борис Петрович, тут и думать не надо. Я знаю наверняка. Позовите его, — произнёс я.

Борис Петрович кивнул одному из стариков. Тот моментально исчез за станками и, буквально через минуту вернулся, ведя за собой человека.

Люба оказался мужиком лет сорока, с лицом, которое хочется назвать «детским», в промасленным фартуке, и с испуганным взглядом. Он уже понял, что что-то не так. Когда человека вот так ведут, не говоря ни слова, любой почует недоброе.

Он шёл, и я видел, как дрожат его руки. Он прятал их, сжимал в кулаки, но дрожь скрыть так и не мог. Люба знал, что сейчас будет разнос, но, не понимая причины, готовился к самому худшему. Он даже не смотрел на станки, только в пол, будто хотел провалиться сквозь землю прямо здесь, в механическом цеху.

— Люба, — Борис Петрович шагнул к нему, — ты масло сегодня заливал?

— Так точно, Борис Петрович, — голос у Любы оказался достаточно высоким, неожиданным для такой массивной фигуры. — С утра, как у меня в журнале было написано.

— Откуда брал?

— Из бочки, что в подсобке, я всегда оттуда беру.

— Всегда, — медленно повторил за ним Борис Петрович. — А сегодня бочка была какая, старая или новая?

Люба замер, а я медленно подошёл к нему. Он был выше меня почти на две головы, но смотрел он почему-то будто снизу вверх.

— Люба, — тихо сказал я, — ты хороший смазчик?

Он моргнул, явно не ожидая подобного вопроса.

— Десять лет, барин, без одного нарекания.

— Верю, — я кивнул, стараясь успокоить его. — Поэтому подумай хорошенько и вспомни: ты сегодня открывал новую бочку?

Тишина повисла такая, что было слышно, как где-то в углу капает вода из прохудившейся трубы. Кап… кап… кап… И каждый удар капли отдавался на лице Любы новой судорогой.

Секунда. Другая. В глазах Любы что-то мелькнуло: сначала непонимание, потом осознание, и, наконец, ужас. Такой ужас бывает у людей, которые вдруг понимают что-то очень неприятное.

— Новую… — медленно, будто через силу произнёс он. — Так новая же с утра стояла. Я ещё подумал, Степан привёз, складской наш. Он всегда привозит, когда старая кончается. Вот только…

— Что только? — переспросил я.

— Бочка была новая, да крышка вскрытая, — заикаясь, выдавил из себя Люба, — но решил, раз открыта, значит, так и надо.

— А Степан сегодня был? — решил уточнить Борис Петрович.

— Был, — Люба уже побелел. Под слоем масла и копоти на лице проступила мертвенная бледность, и я даже испугался, что ему станет плохо, так резко кровь отхлынула от лица. — Заходил, спросил, как дела. Я ещё с ним парой слов перекинулся.

— А что по бочке-то? — нарочито невинным голосом спросил Кузьмич.

— А что с ней? — Люба от испуга стремительно тупел. — Да я много лет Степана знаю! Вот такой мужик, вместе начинали! Он крёстный моего младшего!

Он оглянулся на ветеранов, будто ища от них поддержки, но они молчали. Кузьмич предпочёл отвернуться, дабы не выдерживать его взгляда. Остальные смотрели в пол, в стены, в потолок, в общем, куда угодно, только не на Любу.

— Крёстный, — повторил Люба уже тише. — А я у него на свадьбе гулял. Он у меня… Мы ж с ним… — Он замолчал, словно говорить больше было не о чем.

Обстановка накалялась. Борис Петрович стоял, сжав кулаки с такой силой, что костяшки побелели.

Я видел, как он борется с собой: одна часть него хочет наброситься на Любу, обвинить, растерзать, другая же часть понимает, что перед ним такая же жертва, как и внезапно остановившиеся станки.

— Где сейчас Степан? — спросил я.

— Уехал вроде, — ответил кто-то из мужиков. — Часа два тому. Сказал, к зубнику срочно надо.

Я усмехнулся. К зубнику, говорит, конечно.

— Адрес куда поехал знаете? — спросил начальник цеха.

— На Оружейную вроде, — подал голос ещё один рабочий. — Я туда сам хожу иногда. Дом семь, там во флигеле во дворе и принимает. Только, поди, уже нет его там, дохтур там больно «резвый».

— Значит к нему домой, — констатировал Борис Петрович.

— Люба, — я положил руку ему на плечо, и почувствовал, как его трясёт мелкой дрожью. — Ты не виноват. Ты же не мог знать?

Он смотрел на меня, и в его глазах стояли слёзы. Мужик сорока лет, с руками в масле, с крестником, с десятилетним стажем, стоял и плакал, потому что его предали. Потому что друг детства подставил его так, что теперь его могли не просто уволить, а даже посадить. За саботаж-то на военном заводе, это запросто.

— А если… — голос Любы сорвался, он сглотнул, попробовал снова. — Если он и правда… Если я теперь… что со мной будет?

Я посмотрел на Бориса Петровича. Тот стоял, сжав челюсть так, что, казалось, зубы треснут. Он помолчал, потом резко выдохнул:

— Разберёмся. Если ты не виноват, никто тебя не тронет.

Люба всхлипнул, закрыл лицо руками, и громко, по-бабьи, уже никого не стесняясь, заплакал. Плечи так и ходили ходуном.

— Что там, в масле? — спросил у меня наконец осипшим голосом Борис Петрович.

— Пока не знаю точно, — я достал из сумки три стеклянные баночки, которые прихватил из кузницы для хранения минералов. — Но знаю, что это не случайность, это самый что ни на есть саботаж. И его заказчик уж точно не Люба.

— Откуда у тебя такая уверенность? — Борис Петрович прищурился.

— Слишком тонкая работа, — я покачал головой. — Люба такое не сделает, да и вообще, мало кто сделает. Это кто-то, кто разбирается в механизмах, и в… — я чуть было не произнёс «в магии», но вовремя остановился, — химии, и в том, как всё это вместе работает. И у кого есть доступ к… — я снова запнулся, подбирая верное слово, — к специальным ингредиентам.

Я собрал пробы. Аккуратно, с разных станков, с разных мест. Три баночки, плотно укупоренные, завёрнутые в ветошь, чтобы стекло случайно не разбилось, покоились теперь в моей сумке.

— Это не просто порча, — сказал я, поднимаясь с колен. — Это скорее диверсия.

— Кому это надо? — Борис Петрович почти кричал.

— Скоро узнаем, надеюсь, — я подошёл ближе. — Но сначала, разрешите мне показать это специалисту?

Он посмотрел на меня тяжёлым взглядом.

— Делай, — выдохнул он.

— Но одна просьба, Борис Петрович, — я обвёл взглядом ветеранов, Кузьмича, Любу, который всё ещё стоял, вцепившись в свой промасленный фартук. — Пока ничего не ясно, никому ни слова. Для всех пусть это будет, скажем, плановая остановка. Тем более они и так все остановлены.

Я повернулся к бригаде:

— Мужики, к вам большая просьба. Не выдавайте. Ситуация, по сути своей, страшная.

Кузьмич шагнул вперёд, и положил тяжёлую ладонь мне на плечо.

— Мы что ж, не понимаем, что ли? — сказал он, и все остальные согласно закивали.

Люба поднял на меня своё мокрое лицо с красными глазами.

— Я найду его, — сказал он тихо. — Я его, суку…

— Найдём, мы сами найдём, — оборвал я. — А сейчас… Сейчас ты сидишь тихо и делаешь вид, что ничего не случилось. Иначе спугнём.

Люба всхлипнул. Кузьмич глянул на него, и в этом взгляде было всё: и злость, и жалость, и понимание, что сейчас не до сантиментов.

— Иди, Люба, — сказал он. — Посиди пока в подсобке. Не выходи.

Люба ушёл, пошатываясь. Я смотрел ему вслед и думал: как быстро может рухнуть десять лет безупречной работы. Один удар. Один «друг». Одна бочка с маслом.

Договорившись, что его подержат до утра на территории, и осознав, что вряд ли до утра ситуация сама разрешится, я решил ретироваться и сам.

Я вышел из цеха и остановился у стены, прикрыв глаза. Нужно было перевести дух, собрать мысли в кучу, прежде чем идти дальше.

Люба, Степан — от всей этой истории несло за версту какой-то иррациональностью, что ли. Явно сложный алхимический реагент, не рядовая вещь, и для чего использован? Вывести из строя несколько станков, да какая к чёрту это диверсия? Мужики да, выполняют порой свои отдельные, особо ответственные манипуляции, но не настолько.

Заводу подобная «операция» была что слону дробина, разве что…

Разве что это сделал кто-то, кто был в курсе, что именно я последний раз их обслуживал. И этот кто-то имеет доступ к подобному камню, по моим магическим ощущениям похожему на тот, что передал мне Вольский. И знаниям, направленным на прямое разрушение.

Слишком много «кто-то», и слишком много неизвестных. Латинское «Cui prodest?» (кому выгодно?) пока давало сбой.

Я достал из кармана кристалл профессора. Серо-жёлтый, невзрачный, похожий на кусок обычного камня, который валяется под ногами в любом овраге. Но я знал, что это не так.

Я сжал его в ладони. Тёплый. Всегда чуть тёплый, будто живой. И сейчас, после контакта с испорченным маслом, мне показалось, что он пульсирует чуть быстрее, чуть активнее, словно почуял родственную кровь.

— Что ты такое? — прошептал я, глядя на мутные грани. — И почему те, кто делают эту гадость, используют что-то, похожее на тебя?

Кристалл молчал. Только тепло успокаивало и разливалось по пальцам.

Я спрятал его обратно. Сейчас не время для экспериментов.

— Вольский, — подумал я. — У него отдельная лаборатория, доступ к образцам, и определённо подобные знания. Если кто и опознает эту гадость, то только он. А заодно и проверю, насколько далеко простирается его «научный интерес».

Я перехватил поудобнее сумку.

— Жаль в университете уже никого нет, — продолжил я вслух. — И Бежицкий вряд ли сможет помочь с такой специфической дрянью. Значит, до завтра, надеюсь не будет слишком поздно.

Я посмотрел на небо. Серое, низкое, осеннее. Где-то там, за тучами, пряталось солнце, но его свет не пробивался сквозь налитые облака. Как и мы не могли пробиться сквозь стену неизвестности, за которой прятался враг.

Мимо прошёл мастеровой, покосился на меня (не всякий раз увидишь человека, что так спокойно разговаривает сам с собой), но ничего не сказал. Я прошёл проходную и, выйдя с завода, направился в сторону дома. Впереди ещё был вечер, и пора было серьёзно поработать с трактатом Таниного прадеда.

Но, открыв дверь, я понял: поработать сегодня не выйдет, дома что-то случилось. В доме, где обычно пахло дорогими духами тётушки, душистым табаком дяди или сытным духом из кухни, сейчас пахло бедой. Эту гнетущую атмосферу я ощущал каждой клеткой кожи. А затем… Затем я услышал всхлипы.

Я замер на пороге, прислушиваясь. Всхлипы шли с лестницы, тихие, давящиеся, какие бывают, когда человек ещё пытается успокоиться, но уже не может сдерживаться.

В прихожей было темно, лампы не горели, хотя обычно в это время их уже зажигали. Верхняя одежда на крюках висела криво, словно её побросали в спешке. Чей-то зонтик валялся на полу, одинокий и забытый. Дом выглядел так, словно по нему прошёл ураган, но ураган весьма избирательный. Я тихо поднялся по лестнице, и нашёл, наконец, источник шума.

Таня сидела на ступеньке лестницы, сжавшись в маленький комок. Глаза были красными, распухшими, в руках у неё был скомканный платочек, который уже превратился в мокрую тряпку. Всхлипы вырывались из груди судорожно, с присвистом, и каждое такое движение отдавалось дрожью во всём теле.

Прислуга шарахалась по углам. Горничная сделала вид, что очень занята протиркой зеркала, наверное, уже полчаса одно и то же место тёрла. Я заметил, что руки у неё трясутся, и она то и дело оглядывается на лестницу, будто ждёт, что оттуда выскочит что-то страшное. Даже старая кухарка Фёкла, которая обычно не вылезала из кухни, торчала в коридоре с таким видом, будто потеряла что-то важное. Она мяла в руках край фартука и шептала молитву, я видел, как шевелятся её губы.

Я подошёл к Тане, присел рядом на корточки, чтобы оказаться с ней на одном уровне, и спросил:

— Что случилось?