Данилов. Тульский мастер 2

Глава 5

Тишина дома Гороховых после одиннадцати была штукой особого свойства. Это вам не мирная тишина библиотеки или спящего хвойного леса. Она, напротив, была наполнена мириадами разных звуков: скрипов половиц, хотя никто и не ходил вовсе, едва слышных шорохов мышей за плинтусом, лёгких сквозняков, гуляющих по коридорам дядиного дома.

И над всем этим властвовало мерное, гулкое тиканье напольных часов в холле, как огромный метроном, отсчитывающий время, которое в этих стенах застыло лет двадцать назад, пропитавшись запахом лакированной мебели и навощённого паркета, перемежаясь с нотками лицемерия и душевного тления.

Я аккуратно поднимался по лестнице на мансардный этаж, прокручивая в голове события минувшего дня. Карманы куртки мне оттягивали те самые два глиняных шара, мои учебные пособия по резонансу, холодные и безжизненные сейчас, как напоминание о стене, в которую я упёрся. Тело просило просто рухнуть на койку и отключиться, растворившись до самого утра.

Я почти упёрся в неё грудью, прежде чем заметил. Она стояла на маленькой, тёмной площадке прямо перед моей дверью, прижавшись спиной к стене так плотно, что, казалось, хочет с ней слиться, став частью обоев с унылым цветочным узором. В тусклом, жёлтом свете лампы, висящей в коридоре, её лицо было словно вырезанным из воска.

Татьяна. В обычной ночной рубашке и поношенном халатике. Она нервно теребила ремешок халата, сводя и разводя пальцы в каком-то лихорадочном, неосознанном танце. Только её глаза, широко раскрытые, смотрели на меня из темноты абсолютно спокойно.

— Я вспомнила ещё кое-что… — шёпотом произнесла она, и, после короткой паузы, продолжила. — О флигеле.

Усталость за тяжёлый и насыщенный день (хотя я уже и забыл, что бывает по-другому), моментально испарилась. Готов поспорить, я в это мгновение должен был напоминать охотничью собаку, этакого сеттера, который уловил тончайший запах дичи на ветру. Всё моё внимание сфокусировалось на сестре. Я не ответил вслух, но этого было и не нужно.

— Старая ключница, Марфа, ещё рассказывала, когда я маленькой была. — Таня быстро заговорила, слова спотыкались, наскакивали друг на друга, вырываясь наружу, как из прорванной плотины. — Старая ключница, Марфа, она при прадеде ещё с малолетства была. Она говорила, прадед запирался там на недели, ему еду и ту на крыльце оставляли. И там был… подвал. Но вход сразу замуровали после его смерти. Все говорили, чтобы дух покойника не тревожить.

Подвал. Совершенно логично, не чердак, не кладовая, не кабинет в конце концов. Подвал. Сухо, прохладно, постоянная температура, никаких лишних глаз, а главное, никаких случайных визитов. Идеальное место для алхимика-затворника, одержимого своими странными экспериментами.

— Подвал, — повторил я, и мои собственные мысли, прояснившись, зазвучали для меня самого громче набата. — Там могло что-то сохраниться. Настоящий архив. Не пыльные книги на чердаке, а инструменты, записи, материалы. — Я сделал короткую паузу, а мозг в это время уже просчитывал варианты проникновения, оценки состояния, рисков. — Марфа ничего не говорила, где вход в его пещеру Алладина?

Таня покачала головой, и её светлые, распущенные волосы колыхнулись, отбросив на стену пляшущую тень.

— Только что где-то в полу, под верстаком. Алексей, давай посмотрим! — с новым энтузиазмом зашептала Татьяна, глядя на меня снизу вверх своими большими испуганными глазами. — Завтра, ну послезавтра. Или даже на выходных, родители в гости планировали уехать. А я скажусь болезной, маменька ни в жизнь со мной не останется, спихнёт на прислугу. Это если бы вопрос Эдика касался…

Её вопрос повис в воздухе, она с надеждой смотрела на меня, а меж тем ответы сразу сложились в моей голове, и я ответил практически мгновенно.

— Увы, в будни я занят до вечера, и работа, и учёба. В выходные все остальные дома всё одно, вообще не выберемся. Если не дядя с тётей, так прислуга в отсутствие хозяев сама вошкаться по углам будет.

Я замолчал, глядя на тьму за окном. Нет, откладывать смысла нет. Решено, сейчас. Да и на улице ночь безлунная, хоть глаза коли. Родственнички уже в опочивальнях давно, да и дворовые давно на боковой. Все настолько привыкли к моим поздним возвращениям, что уже и внимания не обращают, опять же на руку. Идеальный момент, да и, пожалуй, единственный.

— Да что тянуть? — подытожил я, и решение придало моему голосу твёрдость. — Пойду сейчас и схожу. Время позднее, твои уже давно седьмой сон видят…

Она вмиг насупилась, а вся её хрупкая, подростковая фигурка напряглась, как тетива лука. В глазах вспыхнуло пламя, так не вязавшееся с миниатюрным обликом сестрички.

— Но я с тобой пойду! — решительно сказала Таня.

— Да ты чего это удумала, — моментально произнёс я, стараясь вложить в голос командирские нотки. — Иди в комнату, обещаю, я всё тебе потом расскажу.

Это было отличное, оптимальное предложение, и полностью безопасное. Вот только одного я не учёл.

— Нет, — прошептала она, и в этом тихом звуке было столько напора, что я мысленно отступил на шаг. Её глаза, обычно добрые и немного испуганные, горели холодным, стальным огнём. — И вообще, это я тебе всё рассказала. Если бы не я, ты и не знал бы ничего. — Она сжала свои маленькие кулачки, и в этот миг она была уже не милой маленькой девочкой, а грозной, злой фурией, чьё достоинство было задето. Её милые глазки так и метали молнии.

Нарисовывалась проблема. Я устало вздохнул. Риск попасть в «неловкую» по меньшей мере ситуацию, с её присутствием, помноженным на её же неопытность, возрастал многократно. Но настойчивость в её взгляде не была похожа на обычный детский авантюризм. Скорее это была взрослая, вполне себе взвешенная решимость соучастника. Да и понять её можно, это именно она выложила мне свою семейную тайну, и требовала теперь своей доли, не в награде, а в самом действии. Отказать значило не просто обидеть сестрёнку, это значило сломать хрупкий, только что сложившийся альянс, разменяв стратегического союзника на сиюминутную осторожность.

— Ну вот что с тобой делать? Ладно, — сдался я. Рискованный актив лучше, чем потерянный. — Но только очень тихо и аккуратно. И переоденься, что ли, кто в пижаме ночью по сараям лазит.

— Я быстро! — прошептала она, и её лицо озарила ликующая улыбка. Она сорвалась с места и стремительно, но тихо исчезла в темноте коридора, как светлая тень на тёмном фоне, оставив меня в кольце тикающих часов и давящей тишины.

Ожидание заняло не больше двух минут. Она вернулась, и я едва сдержал улыбку. На ней были чёрные, мешковатые шаровары, явно чужие, подоткнутые в грубые сапоги, и тёмный, толстый свитер под самое горло, размера на три больше её. На мой немой вопрос, откуда наряд, она просто махнула рукой: мол, не до эстетики.

— Ладно, — сдался я окончательно. — Времени у нас немного. Пойдём быстрее, раз даже природа нам благоприятствует.

Мы крались вдоль задней стены дома, как два призрака в непроглядной тьме. Я шёл впереди, и каждый шаг отдавался в моём сознании громче, чем на самом деле: мягкий хруст подошвы по утоптанному грунту, шорох ткани пиджака о шершавую кирпичную кладку. За спиной я чувствовал частую, прерывистую дрожь дыхания Татьяны.

Флигель вырос перед нами, и был он не просто старым. Тёмный, местами осыпаюшийся кирпич вобрал в себя всю черноту ночи, и лишь белесые прожилки отвалившейся штукатурки, похожие на шрамы, обозначали его контуры. Окна, заколоченные кривыми досками, смотрели на нас слепыми, безразличными глазами. Где-то очень далеко, за рекой, прокричала сова. Её уханье было таким одиноким, что казалось, оно не нарушало тишину, а лишь подчёркивало её полноту.

— Идеально. — хрипло прошептал я. — Никому не видно, даже из кухни.

С этой стороны дома не было ни одного окна. Мы были в чёрной дыре, в слепом пятне спящей усадьбы.

Таня указала на дверь, я бы сам её не нашёл. Она пряталась в гуще разросшегося плюща, который цеплялся за кирпичи чёрными, скрюченными ветвями, будто пытаясь утащить строение обратно в землю. Сама дверь была монументом прошлому: массивные, почерневшие от времени и влаги дубовые доски, стянутые коваными железными полосами, уже изъеденными местами рыжей, бугристой ржавчиной. А венчал это великолепие висячий замок. Не просто замок, а настоящее чудовище литейного производства размером с голову ребёнка, покрытый толстой коркой окислов. Попытка взломать его силой ночью, да и не только ночью, была бы равносильна удару в колокол.

— А теперь стой здесь. И свистни, если кто-то появится, — бросил я через плечо. Таня в ответ лишь кивнула, прилипнув спиной к холодному кирпичу. Её лицо в темноте было бледным пятном, а глаза — двумя огромными тёмными впадинами, в которых застыло ожидание.

Я отвернулся, расстегнув холщовый мешок, что забрал из своей комнаты, пока сестрёнка «преображалась». Пальцы, холодные от ночного воздуха, нащупали внутри не металл отмычки, а знакомую, податливую прохладу комка глины. В ночи она казалась почти чёрной, да в её глубине таилось слабое свечение, знакомое только мне. Я раскатал ком между ладонями, под пальцами глина оживала, становилась послушной, превращаясь в тонкую ленту.

Я вставил глиняный «проводник» в замочную скважину. Закрыв глаза, я отсек всё: давящую темноту, ночные запахи, учащённый стук чужого сердца за моей спиной. Осталась только внутренняя тишина и тончайшая нить внимания, которую я направил вглубь этого металлического лабиринта.

Магический импульс, посланный по глине, заставил стать её для меня щупом. И в ответ, в моём сознании, начала проступать карта. Тактильная, беззвучная, но невероятно чёткая. Я чувствовал шероховатости внутренних стенок, тугие, сжатые витки пружин, холодные, гладкие цилиндры штифтов, вставших на свои места, как солдаты в карауле.

Пот выступил на лбу и висках, но не от усилия, а от предельной концентрации. В ушах стоял не реальный звук, а его ментальное эхо: тихие, шелестящие щёлк… щёлк… щёлк, будто кто-то невидимый внутри замка аккуратно передвигал шестерёнки.

И вот кульминация. Последний штифт, самый упрямый, сдался под мягким, но неумолимым давлением магии.

Я открыл глаза, аккуратно и бережно снял замок и толкнул дверь.

Она поддалась не сразу, открывшись с протяжным скрипом, который, казалось, разорвал ночную тишину. Казалось, этот звук разнесётся на километры и разбудит всех в округе. Из щели хлынул поток воздуха, спёртого, тяжёлого. Он пахнул на меня самим временем: пылью веков, сухим прахом бумаг, сладковатой гнилью органики и чем-то ещё… металлическим, острым, как будто в этом воздухе десятилетиями продолжали висеть молекулы химических соединений.

— Быстро! — Я схватил за руки Татьяну и с усилием втянул её внутрь.

Свет керосиновой лампы выхватил из окружающей нас тьмы местный интерьер, больше напоминавший стиль «слон в посудной лавке». Хотя, в нашем случае, скорее в антикварной.

Сломанный венский стул лежал на боку, и из его разорванной обивки торчали жёлтые, как обнажённые нервы, пружины. Груда газет, уже не стопка, а именно гора, валялась у стены, слипшись от влаги и времени в единый бурый монолит, на котором ещё угадывались кричащие заголовки о событиях, давно ставших историей. Напротив, из тьмы по стенам проступали портреты. Предки Гороховых в золочёных, но порядком почерневших от времени рамах. Мужчины с бакенбардами и ледяными взглядами, женщины в высоких воротниках с лицами, выражавшими вечную скуку и неприязнь. Но время немилосердно надругалось над ними. Краска потрескалась, холсты провисли, оставив пустые глазницы и зияющие рты в паутине морщин. Они смотрели на нас не с упрёком, а с пустым безразличием небытия. И пыль. Она покрывала каждый предмет бархатным, серо-коричневым саваном толщиной в палец, мягко гасила звук наших шагов, но тут же забивалась в нос, щекотала гортань, вызывая давящий кашель.

— Здесь… ничего нет, — проговорила Таня тихим голосом. — Просто хлам.

Я не ответил ей сразу. Мозг, уже переключённый в режим сканирования, отфильтровывал окружающий хаос, ища любые странности. Лаборатория алхимика, человека системного ума, одержимого тайной, недоступной большинству, и тем более его собственной семье, не могла находиться здесь. Это было бы слишком банально, слишком очевидно. А значит, здесь была только комната. Тайник должен был быть где-то ещё: под полом, в стене. Где угодно, но не на виду.

Мой взгляд, привыкший выискивать микротрещины в металле и нестыковки в чертежах, пополз по полу. Широкие дубовые доски, когда-то, наверное, золотистые, теперь потемнели до цвета горького шоколада, втянув в себя всю грязь мира. Они лежали, подчиняясь старой логике плотника. Но там, у одной из стен, эта логика явно давала сбой.

Я направился туда. Пыль в свете лампы закружилась в медленном, гипнотическом танце, словно оживлённые ей частицы прошлого.

— Там, — сказал я, и мой голос прозвучал странно отрешённо, как будто принадлежал не мне. — Видишь? Прямоугольник в полу.

Она подошла ко мне и увидела. Правильный прямоугольник, примерно метр на полтора. Стыки между досками на нём были неестественно ровными, нарушая общий рисунок пола. Сама древесина была другой, без глубоких, вобравших за свой век трещин, явно гораздо моложе всего местного интерьера.

Это был люк. Слишком очевидный для того, кто ищет потайные комнаты, и слишком заметный даже для невооруженного взгляда.

— Но старая Марфа говорила про верстак… А его нет, — пробормотала Таня, прикрывая рот и нос свитером, но пыль уже была на ней везде: на ресницах, на щеках и на губах.

— Видимо верстак постигла судьба прочей здешней мебели, — ответил я, обводя помещение взглядом. — В любом случае, надо проверить.

Мы с ней, хрустя под ногами осколками какого-то фарфорового сервиза, подошли к зловещему прямоугольнику. Вместе упёрлись в массивный, сгнивший по краям буфет, стоявший прямо на этом месте. Дерево скрипело, стонало, осыпалось трухой, но поддавалось с низким, скрежещущим звуком, открывая то, что лежало под ним. Участок свежего пола. Чистый, ровный, без ручки, без замочной скважины, без всякого намёка на механизм. Просто несколько новых досок, вставленных в старый пол.

Я положил ладонь на холодное, гладкое дерево, и закрыл глаза. Отправил вглубь свой «ментальный щуп», пользуясь той же способностью, что позволяла видеть все дефекты металла. Но моя сила не находила никакого отклика, только плотная, сплошная материя, не желающая делиться секретами. И никакого намёка на скрытое пространство.

— Видимо, и правда замуровали, демоны, — пробормотал я, поднимаясь и отряхивая колени. Мелкая серая пыль облаком поднялась вокруг. — Дёшево и сердито. Просто забили всё камнем и залили.

Разочарование нахлынуло мгновенно, до боли знакомое чувство, как тогда, с попыткой «оживления» Феликса. То предательское чувство, когда ты почти уже держишь ответ в руках, а он рассыпается в прах.

Но что-то не сходилось. Слишком явно, слишком просто. Я бы ни в жизнь не стал так располагать свою «тайную обитель». Да и, если подумать логически, по его расположению в полу, тут должна была находится обычная приставная лестница. Такое впору для подпола с картошкой и прочими овощами. Представить себе пожилого ученого, спускающегося с ретортой таким образом. Нет, явно что-то не то.

— Хитрый старик, — выдохнул я, и разочарование стало улетучиваться. Загадка не решилась. Она усложнилась. А значит, стала интереснее. — Погоди расстраиваться, сестрёнка. Что-то мне подсказывает, что настоящий вход не здесь.

Мозг лихорадочно перебирал варианты, отбрасывая один за другим.

Я снова окинул комнату взглядом. Свет лампы, уже не столь яркий, лениво поплыл по стенам, затянутым серой вуалью паутины, где застыли высохшие мумии пауков и мошек. Он скользнул по потрескавшейся штукатурке, по облупившейся краске на рамах портретов, по потолку, с которого свисали лохмотья обоев, когда-то, наверное, цветущие витиеватыми узорами, а теперь похожие на пропитанную гнилью кожу, медленно отслаивающуюся от тела здания.

И в этот момент, скорее машинально, мой взгляд упал на камин.