Данилов. Тульский мастер 2

Глава 21

Разные мысли крутились в голове, когда я почти добрался до выхода из университета. Но вдруг моё внимание привлекло необычное скопление студентов у доски объявлений. Толпа гудела, словно улей, кто-то перешёптывался, бросая взволнованные взгляды, кто-то нетерпеливо тыкал пальцем в большой красочный плакат, только что вывешенный поверх пожелтевших от времени старых объявлений.

Я решительно протиснулся сквозь толпу, чувствуя на себе любопытные взгляды.

На плакате, украшенном витиеватыми узорами, жирным шрифтом значилось: «Конкурс на лучшее студенческое изобретение». Ниже следовали официальные вензеля, печати и размашистые подписи. Победителей каждой группы ждали не только памятные подарки от щедрых меценатов-покровителей заведения и почётные грамоты от ректора, но и, как гласил мелкий шрифт внизу, возможность представить свой проект перед приёмной комиссией самого военного ведомства.

Я хмыкнул, задумчиво потирая подбородок.

— А гешефт-то в чём? — пробормотал я себе под нос, повторно разглядывая текст объявления.

Стоящий рядом вихрастый первокурсник в очках, которые то и дело норовили съехать на кончик носа, услышал мои слова и мгновенно оживился, поправляя свои очки нервным движением руки.

— Да ты чего? — он посмотрел на меня с таким искренним удивлением, будто я спросил, зачем нужен воздух. — Знаешь какой это престиж! Это ж тебе не фунт изюму! Грамота от ректора, это же плюс в личное дело огромный! При распределении такие студенты на вес золота!

Я усмехнулся, наблюдая за его горящими глазами. Пацан буквально пылал энтузиазмом, как керосиновая лампа в тёмной комнате.

— Оптимист, — сказал я, поворачиваясь к нему всем корпусом. — Ты везде плюсики видишь, даже на кладбище. Место хорошее, тихое, соседи не шумные.

Он замер, переваривая мой сарказм. Потом до него дошло, и парень сначала фыркнул, а затем звонко, искренне рассмеялся.

— Ну, тут другое! — не унимался он, размахивая руками. — Тут особое отношение преподавателей! Меценаты могут карьере поспособствовать! Если будешь на слуху, сам понимаешь, насколько легче жить будет!

Я кивнул, но мысли уже витали далеко отсюда.

— Способствовать мне не надо, — размышлял я про себя. — А вот послабления по посещаемости… С моими постоянными «провалами» это было бы очень кстати. Идеальный проект, который можно сдать и забыть, пока я буду разбираться с заговорами и диверсиями. Только как всё не вовремя…

Я внимательно посмотрел на дату окончания приёма заявок. Две недели. Ну, хоть не завтра, есть ещё время подумать.

Я резко развернулся и направился к выходу, а сзади всё ещё доносился гул голосов, обсуждающих конкурс, шансы на победу, и возможные проекты.

Сбежав по широким ступеням главного корпуса, я подмечал, как красиво осенний ветер играл с опавшими листьями, кружа их в причудливом вальсе. Впереди меня ждал завод и встреча с Борисом Петровичем, и наши дела требовали немедленного внимания.

Внутри кабинета начальника цеха царила атмосфера напряжённой работы: все горизонтальные поверхности были завалены чертежами, схемами и расчётами. Сам же хозяин, Борис Петрович, восседал за своим массивным дубовым столом, настоящим монстром с поцарапанной столешницей, видавшей виды. Его пальцы бережно водили по линиям какого-то сложного механизма. Когда я вошёл, он поднял голову, и в его взгляде мелькнуло удивление, быстро сменившееся одобрительным блеском.

— Алексей? — он отложил в сторону карандаш. — Ну, судя по времени, сегодня ты в университете был?

— Всё хорошо, Борис Петрович, — я уверенно подошёл к его столу. — Учёба идёт своим чередом. А пришёл я к вам по не менее важному делу.

Из внутреннего кармана пиджака я достал конверт, тот самый, с его деньгами, которые он дал мне без расписки, только под честное слово, и положил их на стол перед начальником.

— Вот, — твёрдо произнёс я. — Возвращаю долг. Спасибо вам огромное, что выручили, без вашей помощи я бы не справился.

Борис Петрович взял конверт, его брови слегка нахмурились, выдавая беспокойство.

— Не помогло? — спросил он осторожно, не скрывая тревоги. — Не срослось с расширением мастерской? Ты же говорил, что деньги нужны именно на это?

Я покачал головой, чувствуя, как внутри нарастает напряжение. Врать ему не хотелось, но и раскрывать все карты было преждевременно.

— Наоборот, — ответил я с лёгкой, но искренней улыбкой. — Всё решилось даже лучше, чем я ожидал. И на более выгодных условиях, чем предполагалось. Обошёлся своими средствами, без дополнительных трат.

Он внимательно посмотрел на меня. К таким его взглядам я уже привык, в них читалась не подозрительность, а скорее отеческая забота, словно он хотел сказать: «Сынок, ты точно ничего от меня не скрываешь?»

— Ну, если что, обращайся, — произнёс он наконец, убирая конверт в ящик стола. Тот закрылся с глухим металлическим стуком, словно поставив точку в нашем разговоре. — Всегда рад помочь нашему молодому специалисту.

В воздухе повисла неловкая пауза.

— А что с нашей проблемой? — Борис Петрович подался вперёд, опершись локтями на стол, его голос зазвучал напряжённо. — Диверсанта нашёл? Кто станки чуть не угробил?

— В процессе, Борис Петрович, — ответил я честно, стараясь сохранять спокойствие. — Всё в работе, есть и ниточки, есть и подозреваемые. Как только будет результат, я первый вам сообщу.

Он тяжело вздохнул, провёл рукой по усам, словно пытаясь собрать мысли воедино.

— Ты пошустрее там, Алексей, — произнёс он с тревогой в голосе. — А если он снова ударит? Мы и опомниться не успеем. У нас целая линия встать может, а заказ военный, сам знаешь. За срыв понимаешь ведь, что бывает?

— Знаю, — кивнул я, глядя ему прямо в глаза. — Но думаю, линия не встанет. Есть у меня предположение, что тот удар предназначался именно мне. Такая вот личная месть. Так что вряд ли диверсант рискнёт снова, пока не поймёт, что я ничего не выяснил.

Борис Петрович поднял бровь, его взгляд стал пронзительным.

— Даже так? — спросил он. — Кому же ты так насолил? Ты вроде парень тихий, вежливый, на заводе вот со всеми ладишь. А враги, выходит, и у таких есть?

Я усмехнулся, но внутри кольнуло неприятное предчувствие.

— Мелочи, — отмахнулся я, стараясь казаться совершенно беспечным. — Человечек один. Мелочный, злопамятный, но с возможностями, что вдвойне противнее: связи, деньги, адова смесь. Яркий представитель «золотой молодёжи».

Я замолчал, и в комнате повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь тиканьем старых часов-ходиков на стене и отдалённым гулом станков.

— Ладно, надеюсь ты знаешь, что делаешь — Борис Петрович поднялся, протягивая мне руку через стол. Его ладонь была твёрдой. — Поверю тебе, ты меня ни разу не подводил, но просьба одна есть: не затягивай. Чем быстрее закончишь, тем спокойнее всем будет. И мне, и рабочим, и тебе.

Я пожал его мозолистую, натруженную руку, чувствуя в этом рукопожатии не только поддержку, но и доверие.

— Постараюсь, Борис Петрович, — ответил я, глядя ему прямо в глаза.

Выходя из конторы, я физически ощущал на спине его тяжёлый, задумчивый взгляд.

На заводском дворе царил настоящий хаос звуков и движений. Грузчики таскали тяжёлые ящики, где-то рядом натужно пыхтел паровоз, перетаскивая вагонетки с углём. Железные колёса скрипели на стыках рельсов, а в воздухе витал характерный запах машинного масла и горячего металла.

Я уже направлялся к выходу, когда из-за угла склада внезапно появилась знакомая фигура.

Люба, мужчина лет сорока, с лицом, совершенно не соответствующим его возрасту: круглым, детским, с голубыми глазами, в которых сейчас плескалось такое искреннее облегчение, будто его только что помиловали перед расстрелом. Он шёл ко мне, размахивая руками, и на его глазах блестели слёзы.

— Алексей Митрофанович! — выдохнул он, подбегая и едва не падая в ноги. — Родной вы мой! Спасибо!

Я остановился, слегка опешив от такого эмоционального напора.

— Люба, ты чего? — спросил я, невольно оглядываясь по сторонам. — Вставай, не дури.

Он выпрямился, но руки его продолжали дрожать, теребя промасленный до состояния брони фартук, а на лице читалась такая искренняя благодарность, что у меня внутри всё дрогнуло.

— Как чего? — голос его дрожал от переполнявших эмоций. — Вы ж меня, дурака, от тюрьмы спасли! Если б не вы, меня бы точно во всём обвинили! А я ж десять лет здесь, без единого пятнышка на репутации! А у меня же жена, дети… По миру бы пошли! Спасибо вам, батюшка!

Его искренность была настолько чистой и неподдельной, что я на мгновение растерялся, не зная, как реагировать на такой поток благодарности.

Он снова попытался схватить мою руку, чтобы поцеловать её. Я аккуратно, но твёрдо остановил его порыв.

— Ты ни в чём не виноват, Люба, — сказал я, глядя ему прямо в глаза. — Ты просто делал свою работу. Не ты же масло портил. Иди работай спокойно. И забудь об этом.

— Степан тоже переживает! — затараторил он, не в силах сдержать эмоции. — Боится подойти, думает, вы и на него зло держите! А он же не со зла, он же как лучше хотел, бочку привёз…

— Передай Степану, — перебил я его поток слов. — Пусть не боится. Ни на кого я зла не держу. Виновных найду, а вы идите. Только! — тут я повысил голос, — больше никаких нарушений инструкций. И товарищу своему передай, понял?

— Всё понял, Алексей Митрофанович! — Люба закивал, размазывая слёзы по щекам. — Век не забуду! Если что надо, только свистните, я хоть в огонь, хоть в воду!

Он поклонился и, пятясь, исчез за тем же углом склада, откуда появился.

Я постоял минуту, глядя ему вслед, наблюдая, как суета заводского двора поглощает его фигуру.

— Лояльность простых рабочих, — подумал я, — тоже оружие. И хорошее оружие. Такое не продаётся и не покупается за деньги. Только заслуживается честным трудом и справедливым отношением.

Повернувшись, я направился к воротам. Теперь меня ждали кузница, Гришка и первые результаты слежки за Пашкой Мальцевым.

До Собачьего переулка я добрался, когда уже начало смеркаться. Осенние сумерки в Туле наступают стремительно, только что светило солнце, а теперь уже фонарщики сновали по улицам со своими лестницами, зажигая редкие лампы, чьи огоньки казались островками света в наступающей темноте. Воздух к вечеру стал гуще, холоднее, пропитался запахом дыма из печных труб и прелой листвы, которая шуршала под ногами прохожих.

Кузница встретила меня тёплым светом из окошек и знакомым перестуком молотков, который сливался с гулом вечернего города. Изнутри доносились голоса, Гришка кому-то втолковывал, что «головой надо думать, а не… другим местом». Я улыбнулся, осознавая, что команда растёт, крепнет, становясь сильнее с каждым днём.

Толкнул тяжёлую дубовую дверь, обитую по краям металлическими полосами. Внутри было жарковато, пахло углём, раскалённым металлом, потом и чем-то… съестным? Я принюхался внимательнее. Точно. Сиплый, кажется, опять кашеварил в кухонном уголке, где наверняка приготовил что-то аппетитное.

В углу, на куче ветоши, мирно дремал Моня. Пёс развалился с поистине царской небрежностью, вытянув свои непропорционально длинные лапы и положив крупную голову на какую-то потрёпанную рогожку. Одно ухо у него торчало настороженно, другое подломилось, придавая его облику до того блаженный вид, что я на мгновение даже позавидовал его беззаботности. Ни тебе диверсий, ни долгов, ни любовных перипетий. Лежи себе и наслаждайся покоем.

Гришка стоял у верстака, внимательно рассматривая лежащую на нём замысловатую железку. Сиплый сидел на деревянном ящике и точил нож с сосредоточенным видом настоящего мастера, хотя, по сути, просто водил лезвием по точильному кругу, получая от этого процесса странное медитативное удовольствие. Митька, судя по всему, где-то отсутствовал.

— Алексей Митрофанович! — Гришка отложил железку и шагнул ко мне навстречу. Глаза его горели тем особенным охотничьим огнём, который бывает у собаки, взявшей верный след. — Есть новости!

— Рассказывай, — я снял пальто, аккуратно повесил его на гвоздь у входа и подошёл к горну, осенняя прохлада начинала давать о себе знать.

Гришка приблизился, понизив голос до заговорщического шёпота. Сиплый отложил нож и тоже подался вперёд, видимо история действительно стоила внимания.

— Мы за ним сегодня с самого утра следили, — начал Гришка, — я Митьку поставил у проходной, когда он заходил на смену. А после его смены уже сам повёл наблюдение.

— И? — спросил я, чувствуя, как нарастает напряжение.

— Интересный тип этот Паша, — Гришка покачал головой, и в его голосе прозвучало недоумение. — На работе он вроде обычный охранник: форма, фуражечка, вид серьёзный, хоть и комичный местами. А как смену сдал, сразу переоделся в дорогой костюм. С иголочки, понимаешь? Такой, знаешь, с искоркой, с жилеткой, часы на цепочке, запонки блестят, ну вылитый франт.

— И куда он в таком виде направился? — спросил я, чувствуя, как в груди разгорается интерес.

— В ресторан «Лондон», — Гришка произнёс это с таким видом, будто сообщал о визите Паши минимум в Зимний дворец. — На Дворянской. Заведение, знаешь, не для таких, как мы. Там купцы первой гильдии, офицеры, чиновники. Цены говорят, мама не горюй.

Я присвистнул. «Лондон» я знал хорошо, ну как знал, не раз проезжал мимо этого роскошного заведения. Двухэтажное здание с величественными колоннами, швейцар в парадной ливрее, окна с изысканными витражами. Настоящий дворец для избранных.

— И долго он там сидел? — спросил я.

— Часа два, — Гришка явно наслаждался каждой деталью своего рассказа. — Заказал изысканный ужин, вино. Официанты вокруг него так и вились, словно пчёлы вокруг мёда. Сидел, как настоящий барин: ногу на ногу закинул, газетку читал, всем своим видом показывая исключительную важность.

— А как расплачивался? — спросил я, уже начиная догадываться о дальнейшем развитии событий.

— А вот тут самое интересное начинается, — Гришка хитро прищурился, наслаждаясь моментом. — Я специально посмотрел, как он из ресторана выходил, благо возле окошка сидел. Долго мялся над счётом, пересчитывая каждую монетку. Чаевые оставил просто копеечные, официант аж перекосился от такой жадности. Потом пошёл пешком, хотя мог бы извозчика нанять.

— Занятная история, — протянул я в раздумьях.

— То не всё, начальник, — продолжал довольный Григорий. — Я же за ним следом увязался. Он на Хлебную пошёл, в трактир «Разгуляй». Там уже совсем другая картина: заказал водки, огурцов, сел в самый тёмный угол. И сидел там, как мышь, ни с кем не разговаривал. А когда пришло время расплачиваться, вообще в долг просил. Хозяин ему отказал, так он чуть не заплакал от досады.

Я слушал его рассказ, и в моей голове постепенно складывалась полная картина. Мозаика, чёрт возьми, начинала обретать смысл.

— Выходит, денег у него кот наплакал, — резюмировал я, подводя итог. — А амбиций выше крыши. Хочется жить красиво, как те, кто в «Лондоне» ужинает, а средств на это нет. Отсюда и такие резкие контрасты: шикарный ресторан, а следом грязный трактир, дорогой костюм, а к нему жалкие чаевые.

— Точно, — кивнул Гришка, поправляя ворот рубахи. — Я таких тоже знаю. Ради красивой жизни они на многое пойдут, даже на самые отчаянные поступки.

— Ну, мы и так знаем, на что он уже пошёл, — усмехнулся я, вспоминая историю с испорченным маслом в станках. — Ладно. Завтра продолжайте наблюдение. Мне нужно знать не только где он бывает, но и с кем встречается. Особенно с кем из моих «друзей».

— Сделаем, — Гришка кивнул с таким рвением, что в его взгляде я прочёл готовность идти хоть на край света ради дела.

— А что по металлу? — спросил я, меняя тему разговора. — Купили то, что нужно?

— Всё сделали, — Мой управляющий довольно осклабился. — По той цене, как и договаривались. Металл хороший, первый сорт. Осталась ещё приличная сумма.

— Часть отложи на новые инструменты, — распорядился я, потирая подбородок. — Остальное в тайник, на чёрный день. Чую, скоро пригодится.

Он кивнул мне и пошёл в свой угол, где у него было организовано нечто вроде складского учёта.

Я же подошёл к Моне. Пёс, почуяв моё приближение, открыл один глаз, посмотрел на меня с укоризной (мол, редко бываешь) и снова закрыл. Я почесал его за ухом, на что Моня довольно вздохнул и засопел ещё громче, устраиваясь поудобнее.

— Живи, бродяга, — шепнул я, улыбаясь.

На столе появилась миска с тушёным мясом, очевидно, Сиплый и впрямь вовсю развернул здесь свою кулинарную деятельность. Жизнь, казалось, налаживалась, несмотря на все трудности.

— Интересно, — подумал я, неторопливо пережёвывая жаркое, — а Меньшиков ему сколько отстегнул за диверсию? На пару ужинов в «Лондоне» хватило?

Вопросов было больше, чем ответов. Но ниточка появилась, оставалось только потянуть за неё: осторожно, чтобы не оборвать, но и решительно, чтобы не дать улизнуть тому, кто прячется за этой паутиной интриг.

Следующий вечер выдался, к сожалению, весьма промозглым. Моросил мелкий, противный дождь, который, казалось, проникал до самого нутра. Я уже сидел в кузнице, пил горячий чай из глиняной кружки и слушал, как по железной крыше барабанят капли. Моня лежал у моих ног, изредка подёргивая ухом, а мерный перестук сверху из небесных хлябей создавал монотонный ритм, который одновременно и успокаивал, и наводил на размышления.

Гришка пришёл позже обычного. Я понял, что случилось что-то важное, ещё до того, как он открыл рот. Он был мокрый до нитки, его волосы прилипли ко лбу, но глаза горели таким ярким огнём, что даже тёплый свет кузницы не мог его скрыть.

— Алексей Митрофанович! — выпалил он с порога, даже не снимая промокшего насквозь плаща. — Сегодня такое случилось!

— Раздевайся сначала, — я кивнул на вешалку. — Простынешь, кому лучше станет? После расскажешь.

Он торопливо скинул плащ, повесив его у печки, и растёр лицо руками. Сиплый молча пододвинул ему кружку с дымящимся чаем. Гришка отхлебнул, обжёгся, но начал свой рассказ, не обращая внимания на жжение.

— Я сегодня снова сам за ним пошёл, чувствовал, что надо. И не зря.

— Давай ближе к делу, — уже напрягшись, поторопил его я.

— Он встретился с Меньшиковым! — выпалил наконец парень.

В кузнице повисла такая тишина, что, казалось, даже огонь в горне притих, словно прислушиваясь к нашим словам. Моня от внезапной тишины резко поднял голову, настороженно глядя на каждого из нас.

— С Аркадием? — переспросил я на всякий случай.

— С ним самым, — Гришка кивнул, довольно ухмыляясь. — В кабаке «Венеция» на Подьяческой. Заведение так себе, не для особливо-то приличной публики. Там разносолов нет, публика собирается тёмная, в общем, место для тех, кто не хочет, чтоб его видели.

— И что они? — спросил я, намереваясь ускорить Гришкин монолог.

— Я издалека наблюдал, через окошко, — словно извиняясь произнёс тот. — Они сели за дальний столик, в самом тёмном углу. Оба одетые по-простому, ну, для них, конечно. Сначала о чём-то говорили, потом Меньшиков достал конверт, плотный такой. Павел сразу заулыбался, выхватил его. Но тут Меньшиков ему что-то сказал, и Пашка вдруг помрачнел, но конверт не отдал, наоборот, спрятал поглубже во внутренний карман.

Каждое слово Гришки укладывалось в мозаику, которую я собирал все эти дни. Теперь загадка становилась всё яснее, и картина вырисовывалась не просто неприятная, а, пожалуй, даже опасная.

— А дальше они вышли на улицу, — Гришка отхлебнул ещё горячего чая, его руки слегка дрожали от возбуждения. — Я, естественно, за ними. Там, за углом, темно, ни одного фонаря. Меньшиков что-то говорил, размахивал руками. А Пашка слушал, кивал, а сам всё в карман лез, видно проверял, на месте ли конверт. Потом Меньшиков ушёл, а Паша поплёлся домой. Я проследил до самого его дома, — тут Григорий в сердцах добавил, — домина там такой, закачаешься.

Я откинулся на спинку стула, чувствуя, как информация укладывается в голове, словно кирпичи в прочную стену: ровно, аккуратно, один к одному.

— Значит, Меньшиков платит Пашке, — проговорил я вслух, обдумывая все детали. — А за что? За «шутку» со станками? Очень похоже. Получается, Аркадий «наш» заказчик. Или всё-таки посредник?

— Может, взять Пашку за жабры? — предложил Гришка негромко, но твёрдо. — Ребята помогут, в темноте, без лишних глаз… Выбьем признание, узнаем, кто настоящий заказчик. Меньшиков хоть и при деньгах, конечно, но вдруг и за ним кто-то стоит?

Я посмотрел на Гришку, он был серьёзен, как никогда. В его глазах горела та самая решимость, за которую я его когда-то и взял в дело.

— Нет, Григорий, — покачал я головой, тщательно взвешивая каждое слово. — Мы пойдём другим путём.

— А что думаешь делать? — Гришка нахмурился, его брови сошлись на переносице.

— Допросить, — сказал я твёрдо. — Терпеливо, аккуратно, и не тронув того и пальцем.

Гришка вздохнул, но кивнул. Он понимал, раз не говорю подробностей, значит, так надо.

— Хорошо, Алексей Митрофанович, как скажете, — произнёс он в ответ.

Я поднялся, подошёл к окну и посмотрел на тёмную улицу. Дождь всё моросил, размывая очертания домов и фонарей, превращая мир за стеклом в размытое пятно.

— Скоро, — сказал я тихо, больше себе, чем им. — Скоро всё решится, вот тогда мы и поговорим серьёзно.