Данилов. Тульский мастер 2

Глава 14

Проснувшись с первыми петухами, я бегом направился в университет, лелея надежду, что профессор Вольский приходит гораздо раньше начала лекций. Да и в целом, что он вообще сегодня там будет. Но мне повезло, заспанный вахтёр, удивившись «живому» студенту в такую рань, поведал мне, что этот преподаватель тут бывает с первыми петухами, а порой и ночует здесь.

В кабинет профессора я ворвался, словно за мной гнались все демоны преисподней. Про стук я тоже сознательно «забыл». Субординация? Да пусть она катится ко всем чертям! Сейчас не до подобных формальностей.

— Неужели вы, господин студент, нашли-таки ответ на мою задачу, и поэтому осмелились прервать мои занятия, да ещё и столь наглым образом? — Вольский даже не соизволил повернуться в мою сторону, продолжая что-то сосредоточенно записывать в толстенный фолиант. Его голос прямо-таки сочился арктическим холодом.

— К сожалению, профессор, я здесь совсем по другому вопросу, — выдавил я, стараясь сохранять твёрдость и спокойствие в голосе.

Он наконец-то обернулся, и сейчас же его взгляд упал на три замасленные банки, которые я водрузил на край его стола.

Вся его профессорская величественность испарилась в мгновение ока. Словно сбросив маску, он жадно схватил одну из банок, поднёс к свету и принялся внимательно изучать содержимое, крутя её в руках. Затем резким жестом указал мне на кресло: «Жди!»

Я с радостью опустился на одно из кресел подле его стола, профессор же тем временем исчез в соседней лаборатории. Через приоткрытую дверь мне были видны странные реторты и загадочные приборы, назначение которых оставалось для меня полнейшей загадкой. Через некоторое время оттуда донеслись странные звуки: шипение, звон стекла, а однажды даже вырвалось сизое облачко и резко запахло озоном.

Время тянулось мучительно медленно, уже казалось, что я жду целую вечность. Где-то в коридоре прозвенел звонок на первую лекцию, но Вольскому, похоже, было на это абсолютно всё равно. Наконец он появился, держа в руках ту же самую банку. Профессор высыпал в неё щепотку серого порошка из фарфоровой ступки и принялся методично перемешивать стеклянной палочкой.

Масло начало вести себя странно: сначала тихонько зашипело, покрылось мелкими пузырьками, а затем внезапно стало заметно жиже. Вольский усмехнулся и с характерным стуком поставил банку на стол передо мной.

— А теперь, голубчик, поведайте, откуда у вас эта субстанция и что вам о ней известно, — произнёс он, мягко усаживаясь в кресло напротив.

Я глубоко вздохнул и начал рассказывать: про диагностику старых станков, про их внезапную остановку, про странное масло, про смазчика Любу, таинственно исчезнувшего Степана и микроскопические повреждения металла.

— Вот как? — Вольский подался вперёд, и его глаза загорелись неподдельным интересом. — И каким же образом вы умудрились диагностировать эти повреждения?

Я сбивчиво принялся объяснять про свои тактильные ощущения, про «пережёванную» структуру металла, про смотровые окошки и специальные щупы. Профессор слушал, чуть склонив голову набок, и лишь молча покачивал головой, не прерывая меня вопросами и комментариями. Не поверил? Или же, наоборот, поверил лишь отчасти?

— Итак, студент Данилов, слушайте меня внимательно, — он поднялся и извлёк с полки увесистый манускрипт в потрёпанном кожаном переплёте. — Неважно, что вы знаете об алхимии и во что верите, но, значительная часть современной химии берёт своё начало именно оттуда. Часть её стала наукой, часть превратилась в мифы, а часть… — он раскрыл книгу на нужной странице и развернул её лицом ко мне, — стала запретной практикой.

Я склонился над страницей, испещрённой витиеватым почерком и причудливой смесью химических формул с алхимическими символами.

— Oleum Lapis Quietam или «Масло Тихого Камня», — Вольский начал рассказывать так, словно мы были сейчас на кафедре. — Состав на основе… — он перечислил ряд ингредиентов, большинство из которых я даже не смог опознать. — Эта субстанция резко повышает вязкость, доводит трение до неестественного максимума, провоцирует усталость металла и вызывает асинхронность в сложных механизмах. Открыто алхимиком Альбертом Штером, который, — тут он сделал паузу, — пропал без вести после попытки его арестовать. Так что правильнее будет сказать, что он уже более пятнадцати лет находится в бегах. А его «книга рецептов» была уничтожена по решению военного трибунала.

Я поднял глаза на профессора. В воздухе повисла немая вопросительная пауза.

— Откуда у меня такие подробные сведения? — усмехнулся Вольский, правильно уловив мой немой вопрос. — О, это просто. В научных целях, студент Данилов, исключительно в научных. Даже арестованный архив требует систематизации, знаете ли. Ну, для истории химии, хотя бы.

Я благоразумно решил не уточнять, для какой такой истории это потребовалось, сейчас это было совершенно неважно.

— Реакция, между тем, частично обратима, — медленно произнёс Вольский, глядя сквозь меня. — Главное условие лишь то, что испорченное масло должно оставаться в механизмах.

Я мысленно вознёс благодарственную молитву. Ведь уходя с завода, я настоял на том, чтобы Борис Петрович ничего не трогал и не сливал. Сам не знаю почему, просто внутренний голос шепнул не трогать улики. Интуиция, будь она неладна. Или талант, который не пропить…

— Требуется всего лишь смесь некоторых перетёртых минералов в определённых пропорциях, — Вольский уже размышлял вслух, водя пальцем по пожелтевшим страницам манускрипта. — Полученную смесь необходимо засыпать из расчёта N грамм на литр… Правда, в документации нет ни слова о последовательности в применении для уже повреждённых механизмов. Но, как я вижу, — его глаза встретились с моими, — нужно максимально слить масло, перемешать с порошком, с учётом остатка в станке. Затем залить обратно, но…

Профессор замолчал, словно взвешивая каждое слово.

— И что же дальше? — не выдержал я, чувствуя, как напряжение нарастает.

— А дальше начинается самое интересное, — усмехнулся Вольский. — То, что «Масло Тихого Камня» использовалось, мне доподлинно известно. Но про обратный процесс есть лишь общие указания. Так что всё будет зависеть от вашей удачи, студент Данилов.

— Это всё же лучше, чем списывать четыре станка, — пожал я плечами, стараясь скрыть тревогу.

Вольский лишь хмыкнул, но спорить не стал.

— Подождите меня здесь, студент Данилов. — произнёс профессор и вновь скрылся в своей лаборатории. На этот раз приготовления заняли ещё больше времени. Я ерзал на стуле, изредка поглядывая на часы. Наконец преподаватель появился, держа в руках небольшую деревянную коробочку, перетянутую бечёвкой.

— Вот. Этого должно хватить с запасом, учитывая объём масла в ваших станках, но учтите, — он поднял указательный палец вверх, — остаток вернёте мне на ближайшем семинаре. И естественно, поведаете итоги вашего «эксперимента».

Я потянулся за коробочкой, но Вольский остановил меня:

— И не тяните с исследованием минерала, который я давал вам на прошлой неделе. Времени, студент Данилов, осталось совсем немного.

— Спасибо, профессор, — только и смог выдавить я, пряча коробочку в портфель.

И когда я уже был у двери, сзади раздалось:

— Передавайте привет Борису Петровичу!

Я обернулся. Профессор снова сидел за столом, погружённый в свои записи, словно ничего не произошло.

— Обязательно, — выдохнул я и вылетел в коридор.

Решив, что проблемы на заводе во всех смыслах перевешивают важность присутствия на лекциях, я снова миновал входные двери и направился на работу.

На территорию завода я ворвался, словно снаряд из пушки. Всё прочее сейчас не имело значения, в кармане лежала коробочка с порошком, а в голове пульсировала одна-единственная мысль: не слили ли масло?

Борис Петрович сидел за столом, подперев голову рукой. Его глаза были воспалёнными, под ними залегли глубокие тени, было очевидно, что эту ночь он не спал.

— Нашли Степана? — выпалил я, совершенно забыв о приветствии.

Борис Петрович поднял на меня усталый взгляд:

— Можно и так сказать, но, вернее, он сам объявился.

— В смысле? — я удивлённо вытаращился на начальника цеха.

— В прямом. Появился утром, как ни в чём не бывало. — Устало произнёс мужчина. — Смена началась, а он тут как тут. — Борис Петрович потёр переносицу. — Я его сразу к себе. Спрашиваю: где пропадал, Степан? К зубнику, говорит, ходил, коронка выпала.

— И вы поверили?

— А что мне оставалось? — Борис Петрович развёл руками. — Он божится, что бочку со склада доставил Любе лично, поставил и уехал. Бочка, говорит, была запечатана заводской пломбой. Он бы не стал брать вскрытую, он мужик опытный, дураков среди складских не держат.

Я опустился на стул напротив, пытаясь уложить в голове эту информацию.

— То есть вы считаете, что диверсия произошла, но Степан ни при чём?

— Я считаю, — Борис Петрович с трудом пристроил окурок в переполненной пепельнице, — что бочка была опечатана, когда он её забирал. А к моменту, когда к ней подошёл Люба, она уже была кем-то вскрыта.

Я переваривал услышанное, выходит, подлили «отраву» аккурат в этот самый промежуток. времени.

— А где сейчас Степан и Люба?

— В цеху, ящики пока таскают под присмотром. Будут знать как за панибратством внутренние инструкции нарушать, — Борис Петрович потянулся за новой папиросой. — А ты чего такой взбудораженный? Выяснил что-то?

Я выложил на стол деревянную коробочку:

— Профессор Вольский просил передать вам привет. И вот это, — сказал я и вкратце пересказал свой разговор в университете, максимально сократив его, время было дорого.

Мы вышли из кабинета начальника цеха, и я уже едва успевал за его размашистым шагом. В цеху царила напряжённая атмосфера, бригада Кузьмича хмуро сидела на лавках, с одной «Дусей» в строю толку от них было мало.

— Так, мужики! — гаркнул Борис Петрович, едва переступив порог. — Все к станкам! Данилов принёс хорошую новость, есть шанс спасти оборудование.

Рабочие, услышав это, оживились, кто-то даже присвистнул от удивления.

— Но дело рискованное, — продолжил начальник. — Поэтому слушаем внимательно.

Я достал из кармана деревянную коробочку и передал её Борису Петровичу. Тот осторожно развязал бечёвку, и с интересом заглянул внутрь.

— Профессор сказал, что порошок нужно засыпать прямо в масло, — начал я инструктаж. — Чем тщательнее перемешаем, тем лучше. Главное, не торопиться и делать всё аккуратно. И ещё одно, точно рассчитать пропорцию.

Рабочие уже собрались вокруг станков, готовые приступить к работе.

— Кузьмич, — обратился Борис Петрович к старшему мастеру, — бери своих ребят и начинайте с первого станка. Данилов, ты будешь контролировать процесс.

Я кивнул, чувствуя на себе тяжесть ответственности. В голове крутились слова Вольского о том, что обратный процесс не до конца изучен, но другого выхода не было.

Рабочие начали сливать масло настолько, насколько это было возможно, убрать его полностью из системы физически невозможно. Затем, следуя моим указаниям, они аккуратно всыпали порошок, тщательно перемешивая его с масляной основой.

Время сейчас словно застыло. Каждый из нас понимал: сейчас решается судьба не только станков, но и всего цеха. Если алхимия Вольского не сработает… даже думать об этом не хотелось.

— Ну что, — нарушил тишину Борис Петрович, когда работа была закончена, — осталось только ждать?

— Профессор говорил, что процесс может занять некоторое время, — ответил я, глядя на циферблат часов. — Нужно дать смеси подействовать.

В цеху повисла тяжёлая тишина, наполненная лишь ровным гулом других работающих станков. Я снова бросил взгляд на часы, время словно остановилось. Но в этой тишине было что-то тревожно-напряжённое, словно сама судьба затаила дыхание, ожидая результата.

Пока ветераны исправно перемешивали «зелье», я быстро заменил все выдавленные прокладки на станке, в работе хоть можно отвлечься от дурных мыслей.

— Заливаем, потихоньку, — скомандовал я, и после завершения этого этапа, тихо произнёс. — Теперь ещё с часик надо подождать.

— Это только сказать легко, — мрачно произнёс Борис Петрович. — Я себе ночью места не находил, а тут ещё час ожидать.

Я кивнул, решив не бередить его рану словами, что обратный процесс описан лишь в теории на бумаге. Кузьмич заварил на всех душистого чая, всем своим видом показывая, что ничего страшного нет, перерыв как перерыв.

Между тем я нет-нет да подходил и прикладывал руку к станине в надежде ощутить хоть что-то. Но нет, тишина и пустота, никаких нитей, как в заряженном злоумышленниками масле, никаких изменений в структуре внутренних механизмов. Дела. Я всё чаще и чаще ловил на себе взгляды Бориса Петровича, и он стал заметно больше нервничать.

Что же делать? Справедливо рассудив, что двум смертям не бывать, а одной не миновать, я потянулся рукой к рычагу включения. Я буквально чувствовал, как напряглись все присутствующие. Двигатель заработал, а я начал изучать каждое его сочленение.

Ничего не капало, давление плавно нарастало, но звук так и был болезненным. Я продолжал осматривать каждую деталь, не сколько выискивая течь, сколько оттягивая время, понимая, что, возможно, мне придётся наконец обернуться и сильно огорчить нашего уважаемого начальника.

В какой-то момент мне показалось, что шум стал уменьшаться, и., если верить своим ушам, то двигатель стал «оживать». Решив не доверять одному только органу чувств, я прикоснулся к станине и не мог поверить своим ощущениям. Металл восстанавливался, а само масло пронизывали те же нити, что я ощутил вчера. Твою же мать! Будь проклят этот алхимик! Ну неужели нельзя было написать, что для реакции требуется нагрев и активное взаимодействие с поверхностями.

В этот момент станок окончательно изменил свой болезненный рык на мягкое утробное «урчание». Рабочие переглянулись, не веря своим глазам.

— Гляньте-ка! — воскликнул Кузьмич. — Оживает!

В цеху раздался негромкий, но дружный вздох облегчения.

— Работает! — воскликнул я, чувствуя, как меня стало отпускать внутреннее напряжение. — Профессор не подвёл!

Борис Петрович улыбнулся впервые за последние пару дней:

— Ну что ж, Данилов, кажется, мы в долгу перед вашим профессором. И перед тобой тоже.

Я лишь пожал плечами, не в силах скрыть радость. Главное станки живы, а значит, военный заказ будет выполнен в срок, и никто не пострадает за этот вынужденный простой.

Но в глубине души я понимал: история ещё не закончена. Кто-то очень постарался, чтобы вывести из строя оборудование, и этот кто-то пока остаётся в тени, ожидая своего часа, становясь к тому же ещё более опасным

Последний станок заурчал ровно, без намёка на тот надсадный вой. Я отложил ветошь, вытер со лба пот и только сейчас заметил, как дрожат мои руки. То ли от напряжения, то ли от голода, ведь солнце уже клонилось к закату, а во рту с самого утра не было ни крошки.

Бригада Кузьмича обступила меня со всех сторон. Старый мастер положил руку мне на плечо и посмотрел прямо в глаза.

— Ну, Лёша, — сказал он негромко, но так, что слышали все. — Если что понадобится, смело нас зови. В лепёшку расшибёмся, но выручим. А руки у тебя и правда золотые.

Он хлопнул меня по плечу и пошёл к своему станку, будто ничего особенного не произошло. А я вдруг поймал себя на мысли, что это признание дороже любой премии.

Борис Петрович стоял чуть поодаль, скрестив руки на груди, и наблюдал за этой сценой. Когда Кузьмич отошёл, начальник цеха кивнул мне в сторону выхода.

— Пойдём-ка, Лёша. — устало произнёс он. — Перекурим.

В коридоре было прохладно и тихо. Гул станков сюда доносился приглушённо, как далёкий прибой. Борис Петрович достал папиросу, закурил, и выпустил струю дыма в потолок.

— Ты хоть понимаешь, что сделал? — спросил он, даже не глядя на меня.

— Станки починил, — недоумённо пожал я плечами.

— Станки, — хмыкнул он. — Станки, это железо, Лёша. Их и заменить можно, хоть и влетело бы в копеечку. Ты цех спас, и меня вместе с ним. Если бы военный заказ сорвался, да меня бы сожрали с потрохами. И не только с завода погнали, а, сам знаешь, могли и статью припаять, словно я этот саботаж устроил, с них станется.

Я молчал. Спорить было бессмысленно, он был прав со всех сторон.

— По русским сказкам, — продолжил Борис Петрович, и в голосе его прорезалась усмешка, — надобно мне тебе полцарства отдать. Да вот беда, царство это не моё. Завод государев, сам понимаешь.

— Понимаю, — улыбнулся и я.

— Но чем могу помогу, ты только скажи. Словами не передать, как я тебе благодарен.

Мы прошли ещё несколько шагов в тишине. Где-то в конце коридора лязгнула дверь, послышались шаги, потом снова всё стихло. Я остановился.

— Борис Петрович, — сказал я негромко. — Есть, вообще-то одна просьба.

Он повернулся ко мне, и вскинул брови. В глазах застыла настороженность пополам с готовностью.

— Говори.

— Мне нужна некая сумма денег, в долг.

Борис Петрович присвистнул сквозь зубы.

— О как. Неожиданно. И зачем тебе, Алексей? — Он прищурился, но без подозрения, скорее с любопытством.

Я заготовил эту легенду ещё по дороге сюда, пока мчался сюда с коробочкой Вольского в кармане. Посвящать начальника цеха в семейные дрязги Гороховых? Дудки. Рассказывать, что мой дядя, здешний инженер, проигрался в карты и теперь на мели, а я вынужден затыкать его дыры? Ну уж нет. Уважение Бориса Петровича зарабатывалось потом и кровью, терять его из-за чужого позора я не собирался.

— Расширение, — ответил я спокойно.

— Чего? — не понял он.

— Кузницы. Доход она даёт, сами понимаете, но размах не тот. Нужно расширяться, пока конкуренты не затоптали. — я старался быть максимально убедительным. — Да и место по соседству опустело, прямо одно к одному, но вот незадача — не хватает «золотого запаса».

Я говорил и сам верил в то, что говорю. В конце концов, это была чистая правда. Просто не вся, и уж совсем местами.

— Дело говоришь. — Борис Петрович слушал внимательно, покусывая мундштук папиросы. Потом кивнул. — Кузница твоя, слышал, уже на слуху.

— Стараемся, — улыбнулся я с довольным видом.

— Сколько надо? — Начальник аж прищурил глаза в ожидании моего ответа.

Я назвал сумму, сугубо разницу между тем, что лежало в тайнике в кузнице, и тем, что требовалось для покрытия дядиного долга. Цифра была невелика, с нашими оборотами за месяц-два мы бы и сами набрали. Но нет этого месяца, нужно гораздо скорее закрыть этот вопрос.

Борис Петрович махнул рукой в направлении своего кабинета.

— Ну, это мы осилим, — уверенно и спокойно сказал мужчина и извлёк из ящика стола потёртый бумажник, отсчитал необходимые ассигнации и протянул мне. — Держи.

— Я расписку напишу, — сказал я, принимая деньги. — Или вексель, как лучше?

— Ага, — хмыкнул Борис Петрович. — И где я эту писульку хранить буду? В сейфе? Чтобы потом, при ревизии нашли и спросили, с какого такого перепугу начальник цеха инженеру в долг даёт? — Он усмехнулся, представляя, видимо, эту картину. — Уволь, Лёша. Не люблю я этого бумагомарания, мне на работе бюрократии хватает.

Я сунул деньги в карман, туда же, где лежала коробочка с остатками порошка.

— Спасибо, Борис Петрович.

— Не за что. — Он протянул руку, и я пожал её. — Ты свою смену уже отработал, причём с головой. Беги, решай свои вопросы. Но на будущее — он строго посмотрел на меня, — учебу прогуливать не дело.

Я согласно кивнул и направился к выходу.