Данилов. Тульский мастер 2

Глава 19

Старик оглянулся по сторонам, быстро, суетливо, как затравленный зверь, проверяя, не подслушивает ли кто. Потом выдохнул со свистом и заговорил. Тихо, едва шевеля губами, так что мне приходилось наклоняться совсем близко, чтобы разобрать его слова.

— Видел я… охранника того, молодого. Пашкой его звать. — Голос старика дрожал, но он, словно через силу продолжал, будто и сам хотел поскорее скинуть этот груз. — Он у бочек крутился, когда все по местам разошлись. Я мимо проходил, думал, может проверка какая, начальство там или ещё что-то. А он как увидел меня, так сразу и замер. И руку с чем-то за спину спрятал. Потом, правда, улыбнулся как-то странно и сказал: «Порядок проверяю, дядя Кузьма, не обращайте внимания». Я и не обратил. Ну, проверяет и проверяет. Мало ли.

Он резко замолчал, нервно сглатывая. Я стоял и не торопил его, боясь спугнуть.

— А потом… — Старик откашлялся. — Потом вона вы тут спрашиваете, значит неспроста. Ну не будет же целый инженер, — он с уважением посмотрел на меня, — потерянный ключ искать. Но я это, могила, вы уж не переживайте, что я правда, непонятливый? Вот тут я сразу про Пашку и вспомнил. Сначала то оно как, вроде ерунда, стоял да стоял, он же свой, с завода. А потом вы вот пришли, спрашивать начали… Я и понял: не ерунда.

Он поднял на меня свои глаза: выцветшие, с красными прожилками, полные такой муки, что у меня внутри что-то перевернулось.

— Я ж его выдаю теперь, выходит, — прошептал он. — Он же молодой совсем. А если я, старый, ошибся в чём? Я ж человеку жизнь, выходит, сломаю.

Я слушал и чувствовал, как внутри начинает клокотать. Не злость, нет, нечто другое. Понимание того, как легко вот такие, излишне «правильные» мысли превращают свидетелей в немых, а правду — в тайну. Этот старик не враг, он просто боится и переживает. Боится ошибиться, боится навредить, боится, что и его самого потом привлекут ни за что.

— Отец, — сказал я как можно мягче, хотя внутри всё кипело. — Ты не выдаёшь, ты помогаешь. Если этот Пашка в чём и виноват, он должен ответить. Если нет, то ничего ему и не будет. Я всё сначала лично проверю. Обещаю.

Он всё равно смотрел на меня недоверчиво.

— А если он не виноват, а я на него наговорю? — Голос дрожал. — Грех-то какой…

— Слушай сюда, — я наклонился ещё ближе, понизив голос до шёпота, но добавив в него стали. — Ты мне сейчас скажешь всё, что видел. А я пойду и проверю. Если окажется, что Пашка чист, я к тебе даже не подойду больше. Скажу, сам догадался, свидетелей у меня нет. А если виноват, так значит, «не того» человека мы на завод взяли, в семью нашу. А промолчать значит покрывать, так я тебе понятнее объяснил?

Старик помолчал, затем медленно кивнул, и в этом кивке было столько усталости, будто он только что разгрузил вагон угля в одного человека.

— Хорошо, барин. Спрашивай, всё как на духу расскажу.

— Во что он был одет? — спросил я, переходя к делу. Вопрос был риторическим, но мне следовало, чтобы старик сам разговорился.

— Форма охранная, — старик наморщил лоб. — Серая такая, с погонами, новая, не мятая. Он вообще всегда чисто одет, не чета другим.

— Что в руках держал?

— Не разглядел, — виновато сказал слесарь. — Блестело что-то. Маленькое, с ладонь. Может, склянка, может, ещё что. Темновато там, в том закутке. Он как меня увидел, руку сразу за спину и спрятал. Я и не понял тогда, а теперь думаю — точно не по делу он там был.

— А время? — прервал я его умозаключения. — Во сколько это было, можешь вспомнить?

— Да как вам сказать, — старик почесал затылок. — Где-то около девяти, может, чуть позже.

Около девяти. Время, когда Степан уже отправился в контору, а Люба ещё не пришёл. Идеально подходит.

— Больше никого рядом не видел?

— Нет, — старик покачал головой. — Пусто там было. Все при деле, кто где. Только он один торчал.

Я выдохнул, информация и вправду была ценной.

— Спасибо, отец, — сказал я искренне, положив руку ему на плечо. Плечо было костлявым, острым, и сквозь робу чувствовалось, как он дрожит всем телом. — Ты даже не представляешь, как помог.

Он шмыгнул носом и утёрся рукавом:

— Да ладно… Лишь бы по делу.

— Ещё раз повторю, — я заглянул ему в глаза, стараясь, чтобы он понял, что я не вру. — Если кто спросит, я сам догадался. Сам проследил, и сам вычислил. Твоё имя никто не узнает. Даю слово.

Старик кивнул, и в глазах его промелькнуло облегчение.

Я развернулся и пошёл прочь, чувствуя спиной его взгляд. Всё сходилось, и даже слишком хорошо, чтобы быть случайностью.

Я вышел на улицу и остановился, прикрыв глаза. Солнце уже поднялось выше, пробивая серую пелену, и двор заиграл бликами на лужах. Где-то заржала лошадь, перекликались грузчики. Обычный заводской день. Только для меня он вновь перестал быть обычным.

Я достал блокнот, быстро набросал: «Павел, охранник, молодой», и зашагал к конторе Бориса Петровича.

Внутри радостно пело: ниточка есть. Теперь главное не оборвать её.

Борис Петрович сидел за столом и что-то писал, когда я вошёл. Поднял голову, посмотрел вопросительно. Я без слов рухнул на стул напротив, откинулся на спинку и уставился в потолок. Какое-то время я просто молчал, собираясь с мыслями.

— Ну? — не выдержал он. — Нашёл чего?

— Нашёл, — ответил я, не меняя позы. — Свидетель есть. Видел некоего охранника Пашку возле бочек аккурат в интересующее нас время.

Борис Петрович вздрогнул и отложил перо:

— Пашка? Молодой охранник? — Он наморщил лоб и резко поднялся. — Жди здесь.

Последнее можно было и не говорить, потому что без ответов на свои новые вопросы уходить я уже точно никуда не собирался. Сидеть в одиночестве пришлось недолго, Борис Петрович вернулся с какой-то тоненькой папочкой в руках.

— Личное дело, — Борис Петрович придвинул папку ко мне. — Павел Мальцев, двадцать три года. Принят пару месяцев назад по рекомендации Лаврентия Мальцева. Вернее, как по рекомендации, протащил никого особо не спрашивая. Дальний родственник ему, кажется, племянник или что-то в этом роде, седьмая вода на киселе.

Я пролистал бумаги. Да и то, какие бумаги, так, анкета только, заполненная мелким корявым почерком. «Образование — городское училище», «семейное положение — холост», «особые приметы — нет». Казёнщина, одним словом.

— А неформально? — спросил я, закрывая папку. — Что говорят про него?

— Неформально? — Борис Петрович усмехнулся: — Семья у него состоятельная. Отец купец второй гильдии, торгует скобяным товаром, лавка на Центральной площади. Денег куры не клюют. А вот сам Паша не дурак вроде, но и не умён. Ветреный, пустой. Любит дорогие безделушки, часы золотые, запонки, перстни. На завод устроили, чтобы при деле был, а не по кабакам шатался. Толку от него, правда, чуть. Но, видимо отец его верно рассудил, к своему делу пристрой, много к рукам прилипнет, тут за ним глаз да глаз будет.

— А с Мальцевым приказчиком нашим как? — Я не мог не поинтересоваться. — Часто они видятся?

— Лаврентий его протежирует, — пожал плечами Борис Петрович. — Может, за деньги родственника, может, из родственного чувства, что, пожалуй, вряд ли. Но держится не на расстоянии, что есть то есть. Пашка и к нему в кабинет захаживает, перекурить, поболтать. Вот только думаю, если бы Лаврентий что знал, не стал бы скрывать. Ему такая слава точно не нужна, за подобную диверсию он в числе первых за ворота вылетит.

Я задумался. Наш Мальцев, который приказчик (вот ведь развелось), тот ещё тип. Завистливый, мелочный, после истории с моим повышением на заводе он явно затаил обиду. Если Пашка его протеже, и Пашка замешан в диверсии, то Мальцев автоматически попадает под подозрение. Хотя бы как человек, который привёл на завод потенциального диверсанта.

— Ладно, — сказал я, вставая. — С этим разберёмся. Спасибо, Борис Петрович, но дальше я уже сам.

— Ты поаккуратнее с Пашкой, — предупредил Борис Петрович. — Отец у него со связями, если что сынка прикроет. Надо железные доказательства, а не только слова случайного свидетеля.

— Будут доказательства, — пообещал я. — Обязательно будут.

Я вышел из конторы и зашагал через двор к проходной, благо мой рабочий день уже закончился. В голове роились обрывки планов, предположений, версий.

— Мальцев, ещё один Мальцев, — пробормотал я себе под нос. — Весёлая компания. Ну ничего, я вас выведу на чистую воду.

Времени на хождения да на разговоры ушло слишком много, по пути я успел решить ещё и несколько внезапно возникших проблем со станками, благо ничего серьёзного, обычная текучка.

Закончив со всем, я бодро зашагал прочь, но не к ребятам в кузницу, хотя у меня уже было для них новое задание, а к старому знакомому.

После заводской суеты, после грохота станков и вони машинного масла тишина здешних переулков казалась почти нереальной. Я шёл медленно, дыша полной грудью. Ноги сами несли к знакомому подвальчику: туда, где пахло старой бумагой, где время текло иначе, туда, где я мог получить ответы.

Вот и знакомые ступеньки, дверь у переплётчика по-прежнему была не заперта. Старый переплётчик всегда говорил, что ему терять нечего, а воры сюда не сунутся, потому что книжки им без надобности. Но, на моё удивление, в этот раз он не корпел над очередной ветхой книгой. Впервые за всё время нашего знакомства он стоял перед дверью, словно ожидая моего прихода.

Он долго смотрел на меня, не проронив ни звука. Тут его глаза блеснули, будто увидели не только меня, но и все мои мысли, чувства и планы.

— А я тебя ждал, — сказал он негромко. — Пора.

Я шагнул через порог, и дверь за моей спиной мягко закрылась.

Внутри, пожалуй, как всегда, царило царство книг. Они стояли на стеллажах от пола до потолка, громоздились стопками на столе, на подоконнике, даже на полу, оставляя только узкие тропинки для аккуратной ходьбы. Пахло пылью, старой кожей, воском и, а почему бы и нет, самим остановившимся на миг временем.

Афанасий Аристархович прошёл вперёд, лавируя между книжными башнями с ловкостью, которой позавидовал бы опытный канатоходец. Я двинулся следом, стараясь ничего не задеть. Мы остановились в его рабочем углу, у массивного дубового стола, заваленного старыми фолиантами.

— Садись, — он кивнул на единственный свободный стул. Я сел. Бежицкий опустился напротив, положив какую-то книгу между нами. И замолчал, глядя на меня поверх очков.

Пауза затягивалась, но я терпеливо ждал, понимая, что здесь спешка неуместна. Этот человек не принадлежал к числу тех, кого можно торопить. Он сам решает, когда говорить, а когда молчать.

Наконец он заговорил, так медленно, словно каждое своё слово взвешивал на аптекарских весах.

— Ты изменился, Алексей. Когда ты пришёл ко мне впервые, я сразу увидел в тебе трещину. Расщелину между тем, кем ты был раньше, и тем, кем стал. — Он поднял ладонь на мою попытку подняться со стула. — Ты тогда сам не понимал, что с тобой происходит. Магия жила в тебе, но ты не знал, как к ней подступиться, как не знает младенец, зачем ему руки и ноги.

Вот ведь старый чёрт. Старик выдержал паузу, поправил очки и продолжил.

— Теперь та трещина стала стержнем. Ты перестал бояться себя, и спокойно принял то, что есть в тебе и кто есть ты. И теперь ты готов.

Он пододвинул книгу ко мне. Я взялся за неё, и чуть не выронил. Переплёт оказался тёплым, а под пальцами пульсировала едва уловимая энергия, не толчками, а с ровным и спокойным биением, похожим на пульс здорового сердца.

— Что это? — спросил я, хотя и уже догадался.

— Труд по инициации магического дара, — ответил Аристарх. — Писал его не я. Эта книга старше меня, старше этого города, старше, может быть, самой империи. Она переходила от учителя к ученику на протяжении веков. Теперь она твоя. Но… на время.

— На время? — непонимающе переспросил я.

— Прочтёшь и вернёшь, что неясного? — усмехнулся он. — Знания не в бумаге, знания они в голове. А книга должна жить дальше, но об этом потом.

Я провёл пальцем по корешку. Кожа была гладкой, но с мелкими трещинками, время не прошло для неё бесследно, хоть и виден тщательный уход.

— И когда я смогу её изучить? — спросил я.

— Ты уже готов, — ответил Бежицкий. — Прочти, осмысли. Когда поймёшь, что хочешь попробовать, приходи. Я помогу с ритуалом, если потребуется. Но, — он поднял палец, — не торопись. Ритуал инициации не забава. Он может выжечь тебя изнутри, если подойдёшь к нему с пустой головой. Сначала теория, потом практика. Ну, ты же инженер, должен сам понимать.

Я кивнул, пряча книгу за пазуху. Она легла рядом с сердцем, и мне показалось, что в груди стало теплее.

— Спасибо, Афанасий Аристархович, — сказал я искренне. — Я не подведу.

— Знаю, — кивнул он. — Иначе бы не дал.

Он откинулся на спинку стула, давая понять, что разговор окончен. Я поднялся, ещё раз поблагодарил и вышел. На пороге обернулся: старик уже сидел, уткнувшись в какую-то рукопись, и, кажется, забыл о моём существовании. Человек-загадка, не иначе.

До кузницы я добрался уже в начинающихся сумерках. Небо над Тулой налилось густой синевой, кое-где проклюнулись первые звёзды. В переулках зажглись первые фонари, но здесь, в Собачьем переулке, было темно, городские власти до этой окраины ещё не добрались.

Зато сама наша мастерская будто светилась изнутри. В окнах плясали отсветы огня, из трубы валил густой дым и пахло жареным мясом, ребята, очевидно, готовили ужин.

Я толкнул дверь. Меня встретил привычный уже аромат — запах варёной картошки, такой домашний, такой уютный, что на миг захотелось забыть обо всех расследованиях и просто сидеть у печи, греть руки и слушать, как парни перебрасываются шутками.

Гришка возился с заготовками у наковальни, Митька строгал доску, Женька помешивал что-то в чугунке. А Моня, завидев меня, взвизгнул так, будто я пропадал целый год. Он путался в собственных лапах-ходулях, скользил по полу, но упрямо нёсся ко мне, и в глазах его была такая безоглядная радость, что я невольно улыбнулся.

— И тебе здравствуй, Монокль, — я присел на лавку и принялся трепать его за ухом. Щенок зажмурился, ткнулся мордой в ладонь и замер от счастья.

— Алексей Митрофанович! — Митька оторвался от доски, лицо его расплылось в улыбке. — А мы тут ужин готовим, картошечка, мясца немного раздобыли, отведаете?

— Посмотрим, — уклончиво ответил я, поднимаясь. — Сначала дело.

Гришка уже стоял рядом, понял уже, что я не просто так заглянул. Я кивком позвал его в угол, подальше от парней. Он шагнул следом, и даже Моня, почуяв серьёзность момента, остался сидеть у входа, только голову повернул, будто наблюдая.

— Слушай сюда, — сказал я вполголоса, хотя здесь, внутри, подслушать нас было некому. — Есть одно дело, один парень, из заводских. Охранник, зовут Паша Мальцев. Лет — примерно двадцать три, щеголеватый, приметный, одевается модно, ведёт себя «дорого».

Гришка слушал внимательно, сдвинув брови.

— После смены надо проводить его до дома, проследить, с кем встречается, куда ходит, — продолжил я. Порадовало, что парень не перебивает меня, и не задает глупых вопросов: «А зачем?», «а почему?». — Осторожно только, не спались. Если увидишь что-то подозрительное: смотри, запоминай, но не вмешивайся. Ни в коем случае.

— А что принимать за подозрительное? — уточнил Гришка.

— На месте и решишь, — ответил я. — Как я предполагаю, он может встретиться с кем-то, кто прекрасно знает меня. А таковые и тебе, Григорий, известны. Потому и прошу, не показывай себя и свой интерес.

Гришка кивнул, и в глазах его загорелось уже знакомое выражение, смесь азарта и ответственности, какое бывает у хороших разведчиков.

— Сделаем, Алексей Митрофанович, — Гриша что только не откозырял мне сейчас. — Сколько времени следить?

— Пока не поймёшь, что он из себя представляет. День-два, может, больше. Тут ты сам решай. Но если почуешь опасность, сворачивайся. Здоровье и жизнь дороже.

— Понял, — коротко ответил он и, помедлив, добавил: — А что он натворил-то?

— Пока ничего доказанного. — Я усмехнулся. — Есть и ещё одна новость, на этот раз точно хорошая.

— Ну, хорошую новость послушать мы завсегда рады, — с улыбкой проговорил Гриша.

— По твоему предложению с «левым» металлом что в итоге? — резко произнёс я, — общался с парнями?

— Да, как и договаривались, — хмуро ответил мой управляющий, — но они больше чем на пару дней вопрос «подвесить» не могут, вы уж сами поймите.

— А ничего понимать и не буду, — с улыбкой произнёс я, — сегодня же встретишься с ними, пусть всё, что оговорено было, привозят хоть завтра.

— А деньги? — Удивлённо спросил Григорий, — мы же, вроде как, на нулевом уровне пока?

— То когда было? — с улыбкой ответил я. — Ночью в «Гусе» мне немного повезло, самую малость, пожалуй. — И я протянул ему увесистый пук ассигнаций (конечно же, за вычетом долга Борис Петровичу. Вот ведь голова садовая, с этой детективной историей совсем забыл с ним рассчитаться). — Что останется после расчётов, на прежнее место верни тогда.

— И это у вас, у дворян, за малость принимают? — Гришка даже присвистнул. — Да тут останется больше, чем у нас было пару дней назад.

— Так вышло, Гриш, так вышло, — задумчиво ответил я, глядя уже сквозь него.

Парень понял, что разговор окончен и направился обратно к ребятам. Я услышал, как он бросил Женьке: «Картошка поспела? Давай тарелки».

Я же опустился на ящик у стены. Моня тут же подбежал, положил голову на колено и замер, преданно глядя в глаза. Я машинально запустил пальцы в его рыжую шерсть, такую тёплую и мягкую.

А в кузнице продолжала кипеть своя жизнь. Парни гремели посудой, Женька разливал варево по мискам, Митька пристраивал над углями горна чайник. Они переговаривались, шутили, смеялись, и это было так обыденно, так по-человечески, что и у меня на душе стало теплее.

Я смотрел на огонь. Языки пламени плясали, переплетались, рассыпались искрами. Именно там, в этой стихии, рождался металл, который потом становился деталями, инструментами, механизмами. И магия, которая теперь жила во мне, тоже была чем-то вроде огня, её тоже следовало обуздать, направить, иначе она сожжёт меня изнутри.

За пазухой лежала книга Бежицкого, я чувствовал её даже сквозь китель. Скоро, совсем скоро, я прочту её.

— Алексей Митрофанович, — окликнул меня Гришка, протягивая миску с дымящейся картошкой и кусками жареного на огне мяса. — Поешьте, устали небось за день.

Я взял миску. Картошка пахла так, что рот наполнился слюной. И только сейчас осознал, насколько я голоден. И как устал.

— Спасибо, Гриш, — сказал я и принялся есть, чувствуя, как тепло и покой растекаются по телу.

Моня положил голову обратно на колено и тихонько засопел. Я ел и думал о том, что все они мои люди. Моя команда, мой тыл. И ради них я готов разобраться с кем угодно — хоть с Аркадием, хоть с его алхимиком, да хоть с самим дьяволом.

Из кузницы я вышел уже в темноту. Ночной воздух овеял лицо зябкой прохладой, заставляя поёжиться. Звёзды на небе высыпали так густо, и Млечный Путь разлёгся мутной дорогой. Где-то вдалеке лаяли собаки, перекликались пьяные голоса, обычная вечерняя Тула.

Я шагал быстро, стараясь не думать о том, как болят ноги и как хочется спать. Впереди был ещё один, надеюсь последний на сегодня серьёзный разговор.