Данилов. Тульский мастер 2

Глава 20

В доме Гороховых ещё горел свет. Я толкнул входную дверь, и в прихожую сразу выскочила Таня. Она стояла, кутаясь в шаль, и смотрела на меня с такой мольбой, что у меня внутри всё перевернулось. Глаза её блестели, то ли от слёз, то ли от бессонницы.

— Лёша… — начала она, и голос дрогнул. — Тебя так долго не было, и утром ушёл ни свет ни заря. Я как только проснулась побежала справиться о тебе, а мне сказали, что выбежал из дома с первыми петухами.

Я шагнул к ней навстречу, и нежно взял за плечи:

— Татьяна, всё хорошо, — сказал я. Глядя мне в глаза, она перестала дрожать. — Правда, пришлось рано уйти по делам. Как там твой отец?

— Не знаю, — она всхлипнула. — Он сидит в библиотеке, не ест, не пьёт. Мать к нему заходила, так он её выгнал. Я боюсь за него, Лёша, всё это может плохо закончиться.

— Не бойся, — я старался, чтобы голос звучал мягко, по-семейному. — Я сейчас с ним поговорю. Всё обойдётся, как я и обещал.

— Ты… — Она посмотрела на меня с надеждой, — ты нашёл деньги?

— Нашёл, — коротко ответил я. — И даже больше. Иди к себе, Таня, я позову, если что.

Она кивнула, шмыгнула носом и ушла, то и дело оглядываясь. Я проводил её взглядом и повернул к библиотеке.

Дверь в комнату была приоткрыта. Я резко, без стука, толкнул её и сразу вошёл.

Дядя сидел в кресле у окна, тёмное стекло которого прекрасно отражало комнату: книжные шкафы, журнальный столик, и его самого, сгорбленного и осунувшегося. Пепельница перед ним была полна окурков, но следов продолжения банкета замечено не было, и то славно.

При моём появлении он дёрнулся, и попытался принять гордый и независимый вид, но вышло довольно жалко.

— Ты, — выдохнул он хрипло. — Снова пришёл? Что на этот раз?

Я молча подошёл, и сел в кресло напротив. Пристально посмотрел на него: за эти пару дней, что прошли с его проигрыша, он, казалось, постарел лет на десять. Мешки под глазами, щетина, бегающий взгляд — всё это представляло собой довольно жалкое зрелище.

— Я пришёл с решением твоей проблемы, дядя, — ответил я ему спокойным голосом. — Вернее даже не так, — с этими словами я положил перед ним на стол долговой вексель. — Вопрос уже закрыт!

Вячеслав Иванович молча, с недоверием уставился на бумагу. Потом схватил её дрожащими пальцами, поднёс к глазам, и вчитался. Губы его зашевелились, беззвучно повторяя написанное.

— Это… это тот самый? — выдохнул он.

— Тот самый, — подтвердил я. — Вексель, который ты подписал Щербатову на днях. Я его вчера выкупил.

— Но как? Откуда у тебя такие деньги? — он смотрел на меня, в его глазах набухали слёзы, он быстро смахнул их, но поздно, я это уже заметил.

— Неважно, — сказал я. — Важно, что долга больше нет. Ты ничего не должен Щербатову.

Вячеслав Иванович откинулся на спинку кресла, прижал вексель к груди, как маленького ребёнка, и вдруг разрыдался: глухо, надсадно, пряча лицо в ладонях. Плечи его тряслись, из горла вырывались сдавленные всхлипы.

Я молча сидел и ждал, предпочитая сейчас не вмешиваться.

Минуты через две-три он, наконец, успокоился, вытер лицо платком, и зашмыгал носом. В его взгляде читалось всё сразу: стыд и благодарность, удивление и страх.

— Спасибо, Алексей, — выдавил он. — Я… я не знаю, что тебе сказать. Ты спас меня, спас всю мою семью.

— Не торопись благодарить, дядя, — оборвал я его. — Всё не так просто.

При этих словах Вячеслав Иванович вздрогнул.

— В каком смысле? — испуганно произнёс он.

Я сознательно выдержал долгую паузу, давая ему прочувствовать этот момент, и лишь потом заговорил:

— Эту сумму ты теперь должен мне, и, фактически, я мог бы потребовать её обратно, — я говорил, чеканя каждое слово. — Но мне не нужны твои деньги.

Вячеслав Иванович продолжал непонимающе смотреть на меня.

— Мне нужен флигель, — наконец пояснил я. — Тот самый, что во дворе, вашего тестя, кажется. В бессрочную аренду. Взамен я прощаю вам этот долг. Вексель останется у меня как гарантия, но пользоваться я им не буду, если мы договоримся.

Он молчал, переваривая сказанное мною. Я видел, как в нём борются облегчение и гордость, страх и надежда.

— Флигель? — переспросил он. — А зачем он тебе?

— Неважно, — сказал, как отрезал я. — Важно, что он мне нужен. И ты его мне дашь. Взамен на полное прощение долга.

— А если я откажусь? — спросил он с вызовом, но вызов вышел жидким, как вода в луже.

— Воля ваша, конечно. Вот только по этой самой бумаге вы мне задолжали некоторую сумму, — пожал я плечами. — А долг платежом красен. Но я думаю, дядя, что ты не настолько глуп, чтобы отказываться от такого предложения.

Он посмотрел на меня, но, не выдержав моего взгляда, потупился и, медленно, скорее обречённо, кивнул.

— Бери, всё равно тот флигель давно пустует. Только… — тут он замялся, — пожалуйста, не говори Элеоноре про эти условия. Она, боюсь, не поймёт.

— Ваши семейные тайны меня не касаются, дядя. — Я усмехнулся. — Официальная легенда будет следующая: мне просто тесно у вас здесь, нужно больше пространства, и флигель идеально подходит.

Он кивнул, и снова уставился на лежащий на столе вексель. Я поднялся, одёрнул пиджак и аккуратно, двумя пальцами подцепил за уголок этот «долговой лист».

Дойдя до двери, я обернулся.

— И ещё, дядя, — сказал я довольно жёстко. — Если когда-нибудь ты снова решишь сесть за карты, я тебя не спасу. Ты меня хорошо понял?

Он молча кивнул, снова отводя глаза. Я вышел, тихонько прикрыв за собой дверь.

В коридоре стояла Таня. Услышав мои шаги, она вздрогнула, и вскинула на меня свой испуганный взгляд.

— Всё хорошо, Танюша, — сказал я, проходя мимо и кладя руку ей на плечо. — Всё решилось. Иди лучше, сходи к отцу.

Она стремглав кинулась в библиотеку.

Я же вышел на крыльцо, поднял воротник пальто и зашагал прочь от дома Гороховых. Ноги несли сами, но не домой, не в кузницу, а просто в ночь, в темноту, чтобы побыть одному.

Город спал. Изредка цокали копыта по булыжной мостовой, слышалось ворчание ночного извозчика, да где-то вдали перекликались запоздалые гуляки. Звёзды смотрели сверху холодно и равнодушно, им не было дела до моих проблем.

Я остановился на мосту через Упу. Внизу чернела вода, маслянисто поблёскивая в свете редких фонарей. Река текла медленно и вальяжно, как и положено течь в таком древнем городе.

— Один узел развязал, — сказал я вслух, глядя на завораживающую тёмную воду. — Теперь пора за другой. И за магию пора браться всерьёз. Столько ещё предстоит…

Где-то вдалеке, на часах на площади, пробило полночь. Я постоял ещё минуту, вдыхая сырой речной воздух, потом развернулся и зашагал обратно, в темноту, где старый город провожал меня равнодушным молчанием старых стен.

Пробуждение было тяжёлым, как никогда. Я долго лежал на спине, уставившись в потрескавшийся потолок своей чердачной каморки, где каждая трещина словно рассказывала свою историю. Реальность неторопливо, со скрипом, вползала в сознание, тяжело пробиваясь сквозь туман дремотного состояния.

За единственным маленьким окошком брезжил серенький, совсем не романтичный рассвет, робко просачиваясь сквозь старые стёкла, напоминая либо выцветшую картинку, либо старый потёртый гобелен.

Голова гудела, словно древний церковный колокол после набатного удара, от полнейшей перегрузки. В моём сером веществе, словно в канцелярии перед сенат-ревизором, переворачивались кипы неразобранных дел: дела мастерской, фигура Пашки Мальцева, таинственный алхимик и многие, многие другие.

— Как всё успеть? — лениво ворочалась мысль, пока я разглядывал трещину на потолке, похожую на карту неизведанной реки, петляющей среди горных хребтов.

С учёбой, к слову, ситуация у меня складывалась тоже весьма своеобразно. Механические мастерские я, можно сказать, «похоронил» сразу. И плевать бы на это хотел, если бы не старый преподаватель, истинный ценитель своего дела с руками, вечно перепачканными машинным маслом, и взглядом, который, казалось, мог пронзать металл насквозь.

Я пришёл, выточил сложнейшую заготовку (для моих сокурсников, знамо дело) за одно занятие (и как иначе, если я с ними вожусь с малолетства), а он только крякнул, снял очки и сказал: «Данилов, иди ты к чёрту. Вот тебе зачёт за весь первый курс, и чтобы больше я тебя здесь не видел!» Так что этот фронт я закрыл довольно просто.

Но были и другие предметы. Скучные, нудные, где преподаватели вещали прописные истины такими голосами, что клонило в сон, словно от колыбельной. Ненужные мне лично, но правила были для всех равны. Моя посещаемость хромала, это факт, оставляя за собой следы пропусков и множащиеся вопросы учителей.

А ещё Анна…

При мысли о ней внутри кольнуло, будто тончайшая иголка вонзилась в сердце. Анна Витальевна. Умница, красавица, с глазами, в которых плескалась такая же, как у меня, усталость от этого мира, замешанная на остром уме и затаённой грусти. На прошлой неделе я её, кажется, обидел, пускай и совершенно случайно. Взял и просто пропал: растворился в делах, в расследовании, во всём том дерьме, которое лезло со всех сторон, будто черви из перестоявшего гриба.

Перед глазами возникла картина, как она стояла в пустынном университетском коридоре с тем самым выражением лица, что писатели называют «величественным достоинством».

— А ведь и в прошлой жизни, — подумал я, пытаясь прикрыть покосившуюся форточку в чердачном окошке, — я вечно так же делал: увлекался проектом, решал задачи, а люди превращались лишь в механизмы, в функции. Правда, к себе я в такие моменты относился аналогично. А потом ещё умудрялся удивляться, почему некоторые отворачиваются. Чёрт, как же я был глуп? И как поумнел, внезапно помолодев, странная коллизия.

За окном уже начало золотить верхушки деревьев в саду, окрашивая их в нежные оттенки утренней зари, которая медленно разгоняла ночные тени. День не ждал, пока я разложу по полочкам свою душевную драму, торопясь жить своей обыденной, привычной жизнью.

Оделся я по-военному быстро, настолько уже привык к студенческой форме.

Взгляд скользнул по блокноту-дневнику, в который я записывал свои мысли при работе с манускриптами. За их сохранность я не волновался: помимо того, что силой дара я блокировал замок, уходя из комнаты, так и прочитать их несведущему человеку было невозможно, спасибо должной практике тайнописи в прошлой жизни.

— Потом, — мысленно отметил я, чувствуя, как тревожные мысли снова начинают заполнять голову.

Медленно, стараясь не шуметь, спустился вниз. Дом Гороховых ещё спал, в коридорах было тихо, только внизу мерно отсчитывали ход времени старинные напольные часы. Прошёл на кухню, где царил полумрак и пахло тёплым хлебом, сдобой и уютом домашнего очага.

Кухарка Фёкла стояла посреди кухни и выглядела так, будто весь мир рухнул, а её оставили одну-единственную, кто должен теперь собрать осколки.

В глазах этой грузной женщины с красноватым лицом, словно спелое яблоко, сейчас читалась неподдельная тревога. Её руки, привыкшие к тяжёлой работе, которые могли и пирог испечь с такой нежностью, что он таял во рту, и, при нужде, сковородой огреть так, что мало не покажется, сейчас судорожно шарили по столу, заглядывали под салфетки, в хлебницу, словно искали что-то невероятно важное, от чего зависела судьба всего дома.

Я налил себе чаю из самовара. Крепкий, чёрный, с мятой, чьи листья источали прохладный аромат, и какой-то сушёной ягодой, придающей напитку сладковатый привкус. Сделал первый глоток, и обжигающая горечь растеклась по пищеводу, прогоняя остатки сна, словно ледяной душ, отрезвляя и заставляя собраться с мыслями.

— Фёкла Петровна, — спросил я, наблюдая за её манёврами, в которых было, пожалуй, даже нечто театральное, — вы клад ищете или перепись кухонной утвари проводите?

Она вздрогнула и обернулась. Лицо её, и без того вечно красное от постоянного кухонного жара, стало совсем багровым, словно закат в летний вечер.

— Алексей Митрофанович! — всплеснула она руками в отчаянии. Голос её дрожал. — Горе-то какое у нас! Ложечку Элеоноры Андреевны не найду! Серебряную, особую, с вензельками! Подавать яйца к утренней трапезе, а её нет как нет. Украли, поди! Неужто вор в доме!

Она так драматично заломила руки, что я чуть не поперхнулся чаем.

— А что переживать? — меланхолично вырвалось у меня раньше, чем я успел подумать, и эта фраза повисла в воздухе, словно нелепая шутка на похоронах. — Чай не золотая ведь? Или яйца от той ложки целебными становились? — произнёс я, понимая, что вопрос скорее риторический.

Фёкла Петровна уставилась на меня с немым укором, а во взгляде читалось явное осуждение. Мол, барин, вам лишь бы зубы скалить, а у меня тут трагедия, которая может стоить ей места.

— Алексей Митрофанович, ну какие шутки! — её голос дрожал от обиды и возмущения. — Мне оно каково? Хозяйка голову снимет, а мне куда потом? На улицу?

Я вздохнул, глядя на её расстроенное лицо, и подумал о том, как часто в этом мире всё сводится к крайностям. Либо трагедия, от которой земля уходит из-под ног, либо фарс, заставляющий смеяться сквозь слёзы. Середины нет, словно жизнь любит играть на контрастах, не признавая полутонов.

— Давайте вместе поищем, — предложил я, чувствуя, что должен как-то разрядить обстановку. — Ложечка наверняка где-то здесь, просто нужно внимательнее посмотреть.

Фёкла Петровна немного успокоилась, но тревога в её глазах всё ещё оставалась.

— Фёкла Петровна, ну давайте рассуждать трезво, — я отставил кружку, чувствуя, как утренняя скованность постепенно покидает моё тело. — Ну приходит вор. В доме, где есть уйма икон в серебряных окладах, дорогие книги и украшения в будуаре моей милой тётушки… И крадёт одну-единственную ложку? Это не вор, это идиот какой-то. Ну а свои и подавно не тронули бы, сразу вас успокою, — с улыбкой продолжил я. — Брать предмет, который, заметьте, хватятся в ту же минуту, — я посмотрел на неё с лёгким прищуром, — нет уж. Это скорее мышь. Ну та, что из сказки, которая «хвостиком махнула», ну, и смахнула куда-то.

Кухарка замерла, переваривая мои слова. В её глазах мелькнуло сначала сомнение, потом облегчение, а следом пришёл новый приступ ужаса: мыши ведь означают антисанитарию, а это ещё одно серьёзное преступление в лице прислуги.

Тем временем, пока я говорил, мой разум, словно опытный водолаз, осторожно погружался в глубины окружающего эфирного пространства. Краем сознания я ощупывал периметр помещения, используя своё чувство материалов. Серебро отличалось по структуре от железа, и оно выделялось в общем эфирном фоне отдельной ноткой. Наконец ложка отозвалась на мой зов, словно старый друг. Там, под мойкой, в самом дальнем углу, где никто не стал бы искать.

Фёкла Петровна решила не дослушивать моих рассуждений. Она уже бухнулась на колени с грацией слонихи и полезла под буфет, шаря руками по полу и что-то причитая себе под нос. Я молчал, выпивая вторую кружку чая и чувствуя, как тепло напитка разливается по телу. Кухарка полезла осматривать углы не с той стороны часовой стрелки, но подсказать я не стал. В противном случае на вопрос: «А вам таковое откуда известно, вашество?», я не придумал пока, что следовало ответить.

Она шарила долго, методично исследуя каждый сантиметр пыльного пространства под кухонной мебелью. Я наблюдал за ней, наслаждаясь последними глотками чая, и наконец…

— Господи Иисусе! — Фёкла Петровна вынырнула из-под буфета, держа в руке заветную ложку. Та была слегка покрыта слоем пыли, но серебро всё одно тускло блеснуло в свете лампы, словно подмигивая нам. — Вот она, родимая!

Она уставилась на ложку, потом перевела взгляд на меня. В её глазах читалось нечто среднее между облегчением и мистическим ужасом, словно она только что стала свидетельницей чуда.

— Чудны дела твои, Господи… — прошептала она, торопливо крестясь. — То не мышка-норушка, то Раискины руки кривые! Ну погоди, я ей устрою! Так и повырываю их, всё одно растут откуда и ноги!

Я сдержанно усмехнулся, поставил на стол кружку, и резко поднялся с места, чувствуя, как внутри разливается удовлетворение от удачно разрешённой проблемы.

— Ну вот, Фёкла Петровна. — добродушно произнёс я. — Всё хорошо, что хорошо кончается.

Она проводила меня лёгким непонимающим взглядом, в котором, всё же теплилась благодарность, смешанная с лёгким трепетом перед необъяснимым.

Я вышел на крыльцо, где утренний воздух ударил в лицо: свежий, с горчинкой осенней листвы и дымного аромата печных труб. Солнце уже поднялось над крышами, золотя купола старинных церквей и черепичные крыши домов, словно художник, накладывающий последние штрихи на полотно пробуждающегося города.

— Анна, — снова промелькнуло в голове, но уже, скорее, как план действий, выверенный и готовый к исполнению. — Сегодня надо исправиться, не откладывая в долгий ящик. Здесь время работает против меня.

Впереди был университет, лекции, но главное — та самая возможность встречи, которую нельзя упустить. И шанс всё исправить, пока не стало слишком поздно.

Я пробирался сквозь толпу, как лосось против течения, лавируя между студентами, словно корабль в штормовом море. Студенты сновали туда-сюда: кто с книгами под мышкой, кто с чертежами.

Анну я заметил сразу. Она стояла в самом конце коридора, недалеко от высокого стрельчатого окна, выходящего во внутренний двор, где солнечные лучи играли в прятки с тенями. Свет падал на неё сбоку, выхватывая из полумрака точёный профиль, строгую причёску и книгу в руках, страницы которой она лишь делала вид, что читает, изредка поднимая глаза в мою сторону. Сознательно искала меня? От этой мысли стало безумно приятно, главное, чтобы это было действительно так. Но её поза, её взгляд украдкой, всё говорило о том, что она ждёт, но ждёт с достоинством, не теряя лица.

Когда я приблизился, она демонстративно отвернулась к окну, будто там, за стеклом, происходило нечто невероятно важное.

Я подошёл ближе, и мягко, но настойчиво взял её за руку, чуть выше запястья, где сквозь тонкую ткань платья чувствовалось тепло её кожи. Она вздрогнула от прикосновения, но руку не выдернула, лишь на мгновение напряглась. Я отвёл её в сторону, к широкому подоконнику, подальше от любопытных ушей и жадных до сплетен глаз.

— Анна Витальевна, — произнёс я негромко, стараясь, чтобы мой голос звучал спокойно и уверенно. — Можно вас на минуту?

Она медленно подняла на меня глаза. В их глубине словно притаились лёгкие заморозки, когда обида уже покрыла поверхность тоненькой корочкой, но под ней всё ещё теплилась живая вода настоящих чувств.

— Вы, кажется, уже несколько дней не появлялись на лекциях, Алексей Митрофанович, — её голос старался звучать ровно и безэмоционально, но волнительные нотки нет-нет, да проскакивали. — Я уж думала, вы решили бросить университет. Или, скорее, переселились на завод?

Последняя фраза была, конечно, ближе всего к истине, но сказано было с такой ледяной вежливостью, что мне стало немного стыдно. Совесть, знаете ли, штука хоть и редкая, но иногда просыпается, словно спящий вулкан.

— Нет, не бросил, — я позволил себе лёгкую, извиняющуюся улыбку, надеясь, что она растопит хотя бы миллиметр этого льда. — Просто… на заводе возникли серьёзные проблемы. Пришлось дневать и ночевать там. Я ни в коем случае не хотел вас обидеть или проигнорировать. Честное слово, Анна, это не нарочно.

Она чуть приподняла бровь, и я заметил, как едва заметно дрогнули уголки её губ, только на самую малость.

— Анна? — переспросила она, делая акцент на имени. — Мы уже перешли на неформальный тон?

— А мы разве не перешли? — парировал я, чувствуя, как напряжение между нами постепенно спадает. — После того, как ты мне рассказала про Елизавету и Третье отделение, как-то странно снова «выкать».

Она отвела взгляд, и в стекле окна отразилось её лицо, задумчивое, но тронутое нежным румянцем. За окном во дворе носились первокурсники, кто-то, несмотря на прохладную осень, играл в мяч, поднимая в воздух опавшие листья.

— Можно было бы и найти способ сообщить о своём вынужденном отсутствии. — тихо произнесла она, не глядя на меня, словно в одиночестве размышляя вслух. — А ещё будущий инженер.

— Век живи — век учись, — вздохнул я, чувствуя, как груз вины постепенно отпускает. — Клятвенно обещаю исправиться.

Я сделал паузу, давая ей время на размышление. Она молчала, задумчиво разглядывая своё отражение в оконном стекле, где её образ казался чуть размытым в лучах осеннего солнца. Я решился пойти дальше.

— Позволите… позволишь узнать твой адрес? Или как с тобой можно связаться? — спросил я, продолжая пристально смотреть на девушку. — Чтобы в следующий раз не искать по коридорам и не ловить обиженные взгляды, — закончил я, затаив дыхание.

Она медленно повернулась ко мне. Её глаза чуть сощурились, но не от злости, а от с трудом сдерживаемой улыбки. Щёки действительно порозовели, и это было удивительно красиво. Анна обладала той редкой, внутренней красотой, которая не кричала о себе, но проявлялась в каждом движении, в каждом взгляде.

— Живу я на Малой Купеческой, — произнесла она, и голос её потеплел сразу на несколько градусов. — Дом купца Серебрякова. Но вечерами… — она снова посмотрела в окно, словно решаясь на что-то важное, — я люблю гулять в парке неподалёку. Там тихо, и даже можно спокойно поговорить. Без лишних ушей.

— Обязательно запомню, — кивнул я, стараясь скрыть волнение.

Она посмотрела на меня уже совсем тепло, и в этом взгляде читалось нечто большее, чем простая студенческая симпатия. Её глаза словно говорили то, что она не решалась произнести вслух.

— И вообще, Алексей Митрофанович, — голос её слегка дрогнул, — с девушкой можно не только в библиотеку ходить.

Последние слова она произнесла почти шёпотом, и в них было столько искреннего, неподдельного чувства, что у меня внутри что-то ёкнуло. Чёрт возьми, она была права. Я действительно вёл себя как последний эгоист, погружённый в свои дела и заботы.

— Договорились, — сказал я, стараясь найти баланс между искренностью и сдержанностью. — Как только разгребу дела, обязательно навещу. В парке, с цветами и без опозданий. И спасибо тебе, что не держишь зла.

Она улыбнулась, совсем открыто, тепло, счастливо. И в этой улыбке исчезла вся её обычная напускная строгость, вся защитная броня, которой она себя окружала. На мгновение она стала той, кем была на самом деле — нежной, ранимой, и искренней.

— Иди уже, — сказала она, махнув рукой с едва заметной улыбкой. — А то опоздаешь на лекцию.

— А ты? — спросил я, не желая так просто уходить.

— Я постою ещё, — ответила она, глядя в окно. — Воздухом подышу.

Я кивнул и сделал шаг назад, но что-то удержало меня. Через несколько мгновений обернулся. Она всё ещё стояла у окна, заложив руки за спину, и смотрела мне вслед. Солнце, наконец окончательно пробившееся сквозь серые облака, целиком осветило её фигуру: тонкую, изящную, словно нарисованную золотыми красками на фоне серого дня.

— Ну вот, — подумал я, сворачивая в полутёмный коридор, где эхо шагов зазвучало особенно гулко. — Кажется, оттаяла. Надо будет обязательно сходить в этот парк. Но сначала, как ни крути, разобраться с этим Пашкой, а потом всё остальное. Не откладывать же жизнь в долгий ящик, пока она не превратилась в пыль.