Данилов. Тульский мастер 2

Глава 16

«Золотой гусь» я узнал сразу, и стало ясно, почему Гришка говорил о нём с такой смесью восхищения и опаски.

Здание сияло, словно новогодняя ёлка в купеческом особняке. Свет лился буквально из каждого окна, а газовые рожки над входом полыхали настолько ярко, что хоть газеты читай. У подъезда толпились экипажи: лакированные пролётки, пара щегольских фаэтонов и даже одна карета с гербом на дверцах. Кучера кучковались в сторонке, дымили самокрутками и травили байки, изредка косясь на светящиеся окна с тоскливой завистью людей, которым туда вход заказан.

Я остановился на противоположной стороне, сунул руки в карманы пальто, молча наблюдая. Внутренний голос, тот самый, что частенько спасал мне жизнь, мерно нашёптывал: «Не торопись, посмотри, куда лезешь». Я и не торопился.

«Золотой гусь» был именно таким, как я себе и представлял: помесью казино, кабаре и того самого вертепа, про который в приличных домах говорят шёпотом, а в неприличных, напротив, смачно и со всеми подробностями. Здание в два этажа, с мезонином, вычурной лепниной под крышей и тяжёлыми портьерами на окнах, сквозь которые то и дело пробивались вспышки света и тени. Оттуда доносилась музыка: надрывающаяся скрипка, разухабистое пианино и чей-то хрипловатый женский смех, больше, правда, похожий на ржание молодой кобылки.

Я перевёл дух, поправил сюртук, тот самый, парадный, темно-синий, в котором чувствовал себя ряженым, и решительно направился через мостовую ко входу.

Швейцар у двери оказался детиной под два метра, с бакенбардами а-ля Александр Второй, и в ливрее с золотыми позументами. Он окинул меня внимательным взглядом с головы до ног, быстро, но цепко, как таможенник на границе. Оценил сюртук, пальто и, очевидно, счёл меня достойным, потому что распахнул дверь с резким поклоном, при котором от него за версту разило перегаром.

— Проходите, сударь. — прогудел он. — У нас нынче весело.

Я кивнул ему, перешагнул через порог, и меня буквально накрыло.

Волна запахов ударила прямо в лицо, тёплая, густая, пропитанная табачным дымом, женскими духами, запахом жареного мяса, сладкого ликёра и ещё чем-то неописуемым, чем пахнет большой и дорогой разврат. В глазах на мгновение потемнело, пришлось проморгаться, привыкая к полумраку после ярких уличных фонарей.

Зал гудел, как растревоженный пчелиный улей.

Высокие своды, тяжёлые бархатные портьеры бордового цвета, позолота на лепнине, хрустальные люстры, от которых шёл мягкий, приглушённый свет, создающий интимный полумрак. Вдоль одной из стен располагался целый ряд одинаковых дверей с матовыми стёклами — отдельные кабинеты, за которыми угадывались размытые силуэты, и слышался смех и звон бокалов. В центре находилось несколько круглых столов с зелёным сукном и склонёнными над ними головами игроков. У дальней стены стояла небольшая сцена, где пианино и скрипка отрывались по полной, а какая-то девица в ярко-красном платье выделывала коленца, задирая ноги так, что пожилые купцы за столиками едва не роняли монокли в бокалы с шампанским.

Публика была, как принято говорить, пёстрая. За одним столом купцы первой гильдии: солидные, бородатые, в дорогих сюртуках, но с расстёгнутыми воротниками и раскрасневшимися лицами. За другим определённо офицеры, двое по форме, один в гражданском, но с такой выправкой, что сомнений не оставалось. В углу восседала компания попроще: щёголи, приказчики, может, мелкие лавочники, но одетые с иголочки и явно решившие тряхнуть мошной. И везде, везде женщины, в ярких платьях, с декольте, открытыми до неприличия, с наглыми улыбками и цепкими глазами, смотрящими на каждого входящего как на свою законную добычу.

Я невольно усмехнулся про себя, царство порока, да и только. Место, где деньги текут рекой, а совесть оставляют в гардеробе вместе с верхней одеждой.

Впрочем, в гардероб мне и самому было нужно, он был справа от входа, где за массивной стойкой вертелся юркий паренёк в жилетке, принимая верхнюю одежду и выдавая номерки.

Я снял своё пальто и отдал ему. Паренёк поглядел на меня с лёгким удивлением, видимо не каждый гость начинал вечер с гардероба, и многие предпочитали сразу направляться к столам, но предусмотрительно промолчал, принял одежду и вручил позолоченный номерок.

Я сунул его небрежно в карман и направился к другой стойке, что тянулась вдоль всей левой стены, и была изысканно отделана тёмным деревом и зеркалами. За ней возвышался буфетчик, лысый, весьма упитанный мужчина с доброжелательным лицом и глазами закоренелого циника. Такие глаза бывают у людей, которые за долгую работу насмотрелись всякого. Видели и кутящих купцов, и проигравшихся в пух и прах дворян, и шулеров, и полицейских ищеек.

Я подошёл и облокотился на лакированную столешницу. Буфетчик тут же оказался рядом, ловко протирая и без того уже сияющий бокал.

— Чего изволите, сударь? — его голос был донельзя услужливым, а взгляд маслянистым.

— Для начала, промочить горло с дороги, — твёрдо произнёс я. — Минеральной воды, — и, сделав небольшую паузу, негромко продолжил. — И информацию.

Буфетчик чуть приподнял бровь, но бокал тереть не перестал. В таких местах за информацию платят отдельно, и он это знал.

Я положил на стойку серебряный рубль, который исчез с быстротой фокусника.

— Слушаю-с, — мой статус заметно подрос за ближайшую минуту.

— Мне нужен Гордей Лукич Щербатов, — пристально глядя на него, сказал я.

Буфетчик замер, но лишь на мгновение. Потом его лицо вновь расплылось в доброжелательной улыбке, но взгляд стал настороженнее.

— А кто спрашивает-с? — подобострастно спросил халдей.

— Граф Данилов. — С вызовом и нажимом ответил я. — По важному делу. Ещё вопросы будут?

— По делу-с, — повторил он, словно пробуя это слово на вкус. — Гордей Лукич нынче в среднем зале, на втором этаже. С компанией. Но к нему просто так не войти, сударь. Он заняты-с.

— Я подожду, — резко бросил я.

Буфетчик пожал плечами, мол, воля ваша, и отошёл к другому посетителю.

Я взял свой бокал с минеральной водой, его стекло приятно холодило пальцы, нашёл местечко у стойки, откуда был виден вход на лестницу, и приготовился ждать. Вода была по-настоящему вкусной, и я с наслаждением сделал ещё один глоток, снимая нарастающее напряжение.

В зале между тем вовсю кипела жизнь. Скрипка заливалась соловьём, и девица на сцене уже вовсю крутила задом, вызывая одобрительные вопли подвыпивших купцов. Где-то за одним из столов раздался радостный вопль, видимо, кому-то пришла счастливая карта. Где-то, наоборот, злобный выкрик и звон разбитого бокала, проигравшийся не сдержал эмоций, но тут же был успокоен соседями и парой молодцев в ливреях, маячивших у стен.

Я пил воду маленькими глотками, наблюдая и обдумывая сложившуюся ситуацию. Щербатов был где-то там, наверху, и от того, как пройдёт наша встреча, зависело слишком многое. Дядин долг, репутация семьи, а теперь ещё и все мои собственные деньги, которые я вытащил из тайника и которые жгли карман сквозь подкладку.

Я снова перевёл взгляд на лестницу, устланную красной ковровой дорожкой, и мысленно усмехнулся. «Врата в преисподнюю» было бы подходящим названием для этой лестницы.

Что ж, посмотрим, что за дьявол меня там ждёт.

Я простоял у стойки ещё минут десять, потягивая минеральную воду и делая вид, что меня чрезвычайно занимает выступление девицы на сцене. Девица, к слову, старалась на совесть, подпрыгивая так, что корсет, казалось, вот-вот лопнет, и закатывая глаза с таким томным выражением, будто исполняла не канкан в кабаке, а арию Дездемоны в Большом театре. Но… Публика внимала, публика одобряла.

Между тем, народ на второй этаж поднимался и спускался непрерывно. Какие-то купцы, какие-то дамы, один прямо очень пьяный офицер, которого двое приятелей тащили под руки, а он бодро орал песню про военные походы. Изредка оттуда доносились взрывы хохота, звон посуды и женские визги, но не испуганные, а скорее игривые.

— Веселятся люди, — подумал я без всякой зависти.

Моё веселье всегда было другого рода: чертежи, расчёты, металл, который дышит под пальцами, магия, что течёт по жилам, оставляя после себя приятную усталость. А это… Это было похоже на праздник той самой жизни, которую я никогда не понимал.

Буфетчик поглядывал на меня с лёгким любопытством, но более не обмолвился со мной ни единым словом. Профессионал, что сказать, чувствует, что с вопросами лучше не лезть. Я допил воду, поставил бокал на стойку, кивнул ему и неторопливо направился к лестнице.

Поднимался я не спеша, ковровая дорожка глушила шаги, а звуки наверху слышались всё отчётливее. Голоса, смех, звон, чей-то спор на повышенных тонах, правда, довольно быстро утихший.

Коридор второго этажа оказался длинным, с рядом дверей по обе стороны. У некоторых дверей стояли вышколенные лакеи, бесстрастные, как статуи, готовые выполнить любой каприз гостей.

Я прошёл по коридору, делая вид, что просто прогуливаюсь, разглядывая картины на стенах, какие-то охотничьи сцены, рисунки хоть и аляпистые, но в весьма дорогих рамах. Сам же вовсю прислушивался и приглядывался.

Нужная дверь нашлась довольно быстро, из-за неё доносился голос, густой, чуть хрипловатый, по-купечески раскатисто, но без деревенской простоты. Голос, привыкший повелевать, привыкший, что его слушают. Судя по всему, что я услышал об этом человеке, это и был голос Щербатова.

— Ах ты, сукин сын! — гремело из-за двери. — Я те покажу, как краплёные карты сюда таскать! Ребята, вышвырните этого шулера взашей, да так, чтоб он до самой Калуги летел, не приземляясь!

Взрыв хохота, чьи-то испуганные вопли, топот ног. Дверь распахнулась, и из кабинета вылетел тощий мужчина в помятом сюртуке, подхваченный под руки двумя молодцами в одинаковых ливреях. Мужчина что-то пищал, пытался вырываться, но его волокли к лестнице с такой лёгкостью, будто он ничего не весил.

Я посторонился, пропуская эту процессию, и успел заглянуть в приоткрытую дверь.

Кабинет был большой и богато обставленный: тяжёлая мебель тёмного дерева, кожаные диваны, бильярдный стол в углу, а посередине стоял карточный стол, за которым сидело человек пять, и во главе стола сидел тот, кого я искал.

Гордей Лукич Щербатов оказался именно таким, как я себе и представлял. Лет пятидесяти, грузный, с мощной шеей и крупными чертами лица, которые могли бы принадлежать добродушному деревенскому старосте, если бы не глаза. Глаза у Щербатова были светлые, почти бесцветные, и смотрели они с той холодной, цепкой внимательностью, какая бывает у людей, привыкших видеть собеседника насквозь и не обольщаться насчёт природы человеческой натуры.

Одет он был богато, но без купеческой вычурности: добротный сюртук, дорогой галстук, золотая булавка, на пальце перстень с крупным камнем. В зубах была зажата сигара, дым от которой закручивался вверх ленивыми колечками.

Сейчас он откинулся на спинку стула и хохотал, запрокинув голову, хохотал так искренне, так раскатисто, что даже мне, случайному наблюдателю, передалось то ощущение дикой, животной радости от этого, только что учинённого им самосуда.

Компания вокруг него была под стать хозяину. Двое купцов, солидных, бородатых, с хитроватыми прищурами глаз, какой-то офицер в расстёгнутом мундире и бокалом в руке. И две женщины, одна молодая, в ярком зелёном платье, сидела на подлокотнике кресла Щербатова и что-то шептала ему на ухо; другая, постарше и попышнее, с хозяйским видом разливала всем шампанское.

Я замер у двери на мгновение дольше, чем следовало бы.

Щербатов вдруг перестал смеяться и повернул голову в сторону дверного проёма. Его взгляд упёрся прямо в меня, сквозь дым комнаты и интимный полумрак коридора.

Секунда, другая, третья.

Он усмехнулся чему-то своему, и снова отвернулся к компании, поднимая с тостом бокал.

Я медленно выдохнул.

«Заметил, определённо заметил, — подумал я. — Такой ничего не пропустит».

Я спустился вниз и снова подошёл к стойке. Буфетчик вопросительно поднял бровь.

— Ещё воды, — сказал я. — И покрепче.

Он усмехнулся, и снова налил минеральной. Я взял бокал и отошёл к столику в углу, откуда был виден и вход, и лестница. Сел, откинулся на спинку стула, положив ногу на ногу и сделав вид, что наблюдаю за девицами на сцене.

В зале между тем разворачивалась своя жизнь. За одним из столов разгорелся спор: двое купцов, красные, как раки, орали друг на друга, размахивая руками. Рядом с ними суетился крупье, безуспешно пытаясь их утихомирить. За другим столом, наоборот, царила идиллия, офицер угощал шампанским двух дам, и те млели, стреляя глазками. На сцене сменили программу, девица в красном куда-то исчезла, уступив место бледному юноше с гитарой, затянувшему романс про «очи чёрные».

Я слушал, смотрел и ждал.

И дождался.

С лестницы донеслись тяжёлые шаги. Щербатов спускался, переваливаясь с ноги на ногу, как медведь, но в этой медвежьей походке чувствовалась сила, которую было лучше не испытывать на прочность. За ним, как привязанные, тянулись двое: тот самый офицер и одна из женщин, молодая, в зелёном платье.

Щербатов остановился на нижней ступеньке, окинул взглядом зал. И снова его глаза нашли меня.

Он хмыкнул, что-то негромко сказал офицеру, хлопнул того по плечу, и направился прямо к моему столику.

Я внутренне подобрался. Сейчас всё и начнётся.

Он подошёл и остановился, глядя на меня сверху вниз. Теперь я смог рассмотреть его лучше — обветренное лицо, седина в густых волосах, маленький шрам над левой бровью, и эти глаза, светлые и прозрачные, как вода в горном ручье, и столь же холодные.

— Ну, — сказал он без всякого предисловия, — и долго ты, соколик, будешь на меня глаза свои пялить? Дыру протёр уже, поди.

Щербатов нависал надо мной, как утёс над мелкой речушкой, и в этой аналогии я, определённо, был речушкой. Впрочем, утёсы тоже имеют привычку крошиться, если по ним методично долбить в нужном месте.

— Прошу прощения, Гордей Лукич, — сказал я спокойно, даже несколько лениво, словно меня отвлекли от созерцания облаков. — Залюбовался я вашей игрой, давно не видывал такого азарта. А когда ещё и справедливость торжествует на глазах, что шулера вышвыривают, словно нашкодившего кота, так это вообще зрелище, достойное кисти художника.

Щербатов моргнул, такого ответа он явно не ожидал. Обычно, судя по всему, от него шарахались или лебезили, а тут какой-то весьма молодой человек в синем сюртуке сидит, ногу на ногу закинул, воду потягивает и разговаривает так, будто они на равных.

— Ишь ты, — протянул он, и в голосе прорезалось любопытство. — Словами как жонглируешь, а по выговору, вроде из благородных. Или прикидываешься?

— Не прикидываюсь, — я криво усмехнулся. — Действительно благородный. Граф Данилов, к вашим услугам.

Щербатов хмыкнул. Потом, безо всякого приглашения, отодвинул стул и тяжело опустился напротив меня. От него пахло дорогим табаком, хорошим коньяком и ещё чем-то мускусным, звериным.

— Ну, граф, — сказал он, цепко глядя мне в глаза, — раз ты такой ценитель, давай проверим, как ты ценишь игру на практике. А то стоишь тут, присматриваешься, выжидаешь. Либо ты полицейская ищейка, либо карточный шулер, либо… — он сделал паузу, — либо у тебя ко мне дело. И учти, первые два варианта мне не нравятся. Так что давай, рассказывай.

Я внутренне усмехнулся, прямолинейность Щербатова прямо-таки подкупала. Никаких тебе светских реверансов, никакого хождения вокруг да около, сразу взял быка за рога и трясёт, что твою яблоньку по осени.

— Ни то, ни другое, Гордей Лукич, — ответил я, ставя бокал на стол. — Ищеек я и сам не люблю, шулерством не промышляю. А дело… дело действительно есть, только не здесь и не сейчас.

— Ого, — брови Щербатова полезли вверх. — Да ты условия мне ставишь, граф? Это ты зря. Я условий не люблю. По мне, когда всё по-простому и честно, как в игре.

Он хлопнул ладонью по столу, подзывая проходящего мимо лакея:

— Эй, Витек! — Он определённо был здесь как дома. — Тащи-ка нам кости! И графинчик коньячку, того, что в левом шкафу, понял? А мы пока вон к тому столу пройдём.

Лакей незамедлительно метнулся исполнять сказанное, а Щербатов снова повернулся ко мне:

— Сыграем, граф. Если выиграешь, то поговорим о твоём деле в любом месте и в любое время. Ну а если проиграешь, расскажешь всё как на исповеди здесь и сейчас, идёт? Если хочешь со мной дело иметь — принимай условия, я же должен понять, что ты из себя представляешь. Абы с кем, да с тёмными лошадками я дел иметь не желаю, а игра человека раскрывает, показывает, что там у него в голове.

Я замер, ситуация принимала несколько другой ход, не тот, на который я рассчитывал. Отказаться значило сразу попасть в разряд подозрительных, с которыми Щербатов даже разговаривать не станет. Согласиться, значило ввязаться в игру, в которой я полный профан.

А впрочем…

— Идёт, — сказал я, и сам удивился, как спокойно прозвучал мой голос. — Только предупреждаю сразу, Гордей Лукич: играю я отвратительно, в карты, в кости, в домино, без разницы. Так что не ожидайте в моём лице достойного соперника.

Щербатов расхохотался, снова громко, раскатисто, так что на нас стали оборачиваться за соседними столиками.

— Ну ты забавный! — выдохнул он, вытирая проступившие слёзы. — Предупреждает, ты гляди! Честный граф нашёлся! Да я за честность в игре, граф, полцарства отдал бы, если б оно у меня было! А то всё шулера кругом, краплёные колоды, «ручные» кости… Скука же смертная!

Он наклонился ещё ближе, и его светлые глаза блеснули:

— А ты, если даже проиграешь, хоть повеселишь меня своей честностью да неопытностью. Ну, давай, граф, посмотрим, что ты за птица.

Не успели мы подойти к указанному столу, а лакей уже ставил на него поднос с игральным стаканом для игры в кости и графинчик тёмного стекла, из которого Щербатов тут же плеснул в две рюмки.

— Пей, — кивнул он на одну. — Коньяк хороший, французский. Такого ещё поди не пробовал.

Я взял рюмку и поднёс к лицу. Коньяк и правда пах отлично, с ванильными и дубовыми нотками. Но пить я его не собирался, только сделал вид, что смакую аромат, и поставил обратно.

— Потом, — сказал я. — Сначала игра.

Щербатов усмехнулся, но настаивать не стал.

— Правила простые, граф, тут любой справится. — Купец ссыпал кости в стаканчик и потряс с видом заправского игрока, коим, в принципе, и являлся. — Каждый кидает по три кости, да считаем сумму. У кого больше, тот ставку и забрал. Для начала по мелочи, а там уже видно будет.

— По мелочи так по мелочи, — я полез в карман, вытащил несколько ассигнаций, и положил перед собой на стол.

Щербатов мельком взглянул на мои деньги и хмыкнул:

— Скромненько живёшь, граф, для титулованной особы.

— Я предупреждал, играю плохо, — пожал я плечами. — Зачем рисковать большим?

— Ну-ну, — Щербатов пододвинул ко мне стаканчик. — Кидай, ты гость.

Я взял стаканчик. Кости внутри глухо стукнули. Я вдохнул, выдохнул и высыпал их на стол.

Три, четыре, два. Девять, негусто.

— Ой, бедненько, граф, как бедненько-то. — Щербатов аж присвистнул. — Ну, смотри и учись, как надо.

Он взял стаканчик, тряхнул с лёгкостью фокусника, и бросил. Кости запрыгали по зелёному сукну, и, наконец, замерли. Пять, шесть, четыре. Пятнадцать.

— Ого, — невольно вырвалось у меня.

— Ого не ого, а денежки твои тю-тю, — Щербатов загрёб мои ассигнации со стола. — Ещё?

Я молча положил следующую купюру.

Дальше всё было по продуманному по ходу пьесы плану. Я кидал, выпадало мелко, кидал Щербатов — выпадало крупно. Иногда я выигрывал, раз, другой, но со стороны это смотрелось скорее как случайность чистой воды, и Щербатов именно это и видел. Он играл легко, красиво, с каким-то звериным азартом, который, казалось, только разгорался от каждой моей неудачи.

— Эх, граф, граф, — приговаривал он, забирая очередную ставку. — Ну не дал тебе Бог игровой жилки. А ведь даже жаль. Есть в тебе что-то, вот чую, есть. Но не игра, совсем не игра.

Между тем стопка ассигнаций перед ним росла, а моя таяла на глазах. Я уже проиграл примерно треть того, что взял из тайника, и делал вид, что начинал понемногу закипать, на то, что сел за игру с этим матёрым волком.

Щербатов, уверенно читая мою показную мимику, был абсолютно уверен, что перед ним реальный дилетант, откинулся на спинку стула, закурил сигару, и медленно выпустил дым к потолку:

— Слышь, граф, — интонация его голоса была практически отеческой. — А может, хватит на сегодня? А то ведь без штанов останешься, домой в одном сюртуке пойдёшь. Не по-людски как-то. Давай лучше о деле твоём поговорим, раз уж ты такой въедливый.

Я поднял на него глаза, и в его взгляде не было насмешки, лишь толика любопытства.

— Ещё один бросок, — сказал я, изображая некоторую досаду поражением. — Удваиваю ставку.

— Ого! — Щербатов даже поднял бровь. — Неужто азарт проснулся? Поздновато, конечно, граф. Ну, валяй.

Я взял стаканчик. Пора начинать менять тактику в корне. Кости привычно стукнули о стенки стакана, и я почувствовал.

Это было интересное ощущение, словно кости стали продолжением моей руки. Я чувствовал их вес, их форму, их структуру. Материал старая кость, желтоватая, с мелкими неравномерными порами. И, главное, я их чувствовал, мог воздействовать на них, несильно, но, благодаря этому, я мог спланировать, как они упадут, если я брошу их с определённой силой, под определённым углом. Это не было видением будущего, всего лишь знание механики и физики, помноженное на возможности моего магического дара.

Я замер лишь на мгновение, и, стараясь не выдать своей уверенности, сосредоточился и бросил кубики.

Кости покатились по сукну, завертелись волчками и, наконец, замерли.

Шесть, шесть, пять. Семнадцать.

— Да ладно! — Щербатов присвистнул. — Да ты, граф, оказывается, способный ученик.

Я молча забрал свои деньги обратно. Внутри сейчас был лишь холодный расчёт и предельная сосредоточенность, но я старался показать, что победа была неожиданной и непредсказуемой.

— Повезло, — сказал я с нарочито довольной улыбкой. — С кем не бывает.

— Ну-ну, — Щербатов прищурился. — Давай-ка ещё один кон, заодно и проверим, чья возьмёт.

Я кивнул. Что говорить, теперь я был абсолютно спокоен и готов к продолжению.