Зловещий художник

Глава 37

Доктор Бэнчер вместе со мной дошел до двери в спальню отца. В смежной комнате перед ней царил беспорядок. Здесь ещё не прибирались и даже вряд ли собирались это делать в ближайшее время. Было не до этого. В глаза повсюду бросались аптечные склянки и пузырьки, скомканные салфетки… На кресле — небрежно брошенные полотенца, стулья сдвинуты с привычных мест… и вообще повсюду следы суеты и растерянности. Тут явно побывало много людей, которые бестолково метались, не понимая, чем могут помочь, или наоборот в какие-то моменты застывали в тревожном бездействии.

Одно окно было распахнуто, но все равно в воздухе витал резкий запах лекарств.

Мне тоже было здесь тревожно и неловко, да ещё и доктор Бэнчер смотрел так, словно боится каких-то опасных выходок с моей стороны. Сказал приглушённым тоном:

— Он уже примерно час назад очнулся. И почти сразу попросил позвать вас. Я против всяческих визитов и разговоров. Граф ещё слишком слаб. Но он настаивал. Поэтому легче было согласиться… Только постарайтесь не волновать его.

На лице доктора было буквально написано: “Такой негодяй как ты, способен довести до полного изнеможения больного, который и без того чуть жив. И ещё не известно, может, именно ты отравил родного отца. Я, конечно, не обвиняю тебя вслух, но всем и так известна твоя натура”.

Да, вслух он ничего подобного не говорил, однако иногда схватываешь безмолвные сигналы…

Что мне оставалось? Только ответить:

— Хорошо.

— Если вдруг ему станет хуже — сразу зовите меня. Я буду здесь.

— Да, конечно.

Доктор уселся в кресло у стены, устало откинулся на спинку и вытянул ноги.

Я тихо зашёл в спальню и остановился возле кровати. Дневной свет мягко затеняли опущенные портьеры, при таком освещении отец казался настолько бледным, что лицо почти сливалось по цвету с белоснежной подушкой. Он напоминал лежащую мраморную статую из тех, что украшают гробницы. Я видел лучшие образцы, они восхитительны, но в то же время словно окутывают и завораживают могильным холодом.

— Спасибо, что пришел, — тихо произнес он.

— Как ты себя чувствуешь?

— Немного лучше, чем вчера.

— Мне передали, ты хотел о чем-то поговорить.

— Да…

Его голос звучал глухо и слабо, совсем не так как обычно. Я присел на стул напротив кровати. В отличие от соседней комнаты, в спальне был идеальный порядок, никаких свидетельств паники и хаоса. Но все равно обстановка подавляла. Я не знал, что говорить, как держать себя, дабы не казаться бесчувственным чурбаном. Естественно, я хотел, чтобы все обошлось благополучно и отец поправился. Какими бы натянутыми ни были отношения, сама мысль о том, что можно в одно мгновение навсегда потерять их, внушала страх. Хорошо, что отец замолчал совсем ненадолго и мне не нужно было самому искать слова. Он, видимо, торопился и минутная пауза была нужна ему лишь для того, чтобы перевести дыхание.

— Послушай, Шэнс… Я хотел бы объяснить, почему уехал тогда… ещё давно.

Мне ужасно хотелось узнать ответ на вопрос: почему! Вопрос, терзавший меня много лет и не дававший покоя. Но в то же время казалось бессовестным наблюдать за тем, с каким трудом даётся отцу этот разговор.

— Может, потом? Когда ты поправишься.

— Нет, сейчас. Я… боюсь не успеть… с самого твоего рождения все казалось не правильным. Наверное, мы слишком рано стали родителями… А потом… ты рос маленьким чудовищем. Теперь я понимаю, это совершенно не твоя вина. Ребенок в таких случаях ни при чем. Это мы вели себя глупо, не могли справиться с проблемой…

Что ж, иного я и не ожидал. Сколько себя помню, вокруг витала атмосфера неправильности и непонимания, если так можно выразиться.

— С тобой не могли справиться ни няни, ни учителя, ни гувернантки… кого только мы не приглашали. Только одна Годди имела на тебя какое-то влияние. Даже убеждала нас в том, что в глубине души ты обычный ребенок. Надо лишь найти к тебе подход… Но у нас с Джейни просто опускались руки.

Я снова убедился, что тетя Годди и впрямь ко мне хорошо относилась. Жаль, показывала это только другим людям, а не мне самому.

— С каждым годом становилось все хуже. Однажды ты при гостях пробрался в бальный зал и заявил, что проклинаешь всех. Громко зачитал древнее заклинание. Вышел настоящий скандал. Это становилось уже не смешно…

Смешно точно не было. Воспоминание об этом инциденте в моей памяти сохранилось. Я тогда за что-то разозлился на мать. Кажется, повод был ничтожный. А съехавшиеся на бал гости просто мне не понравились. Припоминаю, что завернулся тогда в черный бархатный плащ, найденный на чердаке. И наизусть зачитал грозное проклятие из моей любимой ветхой колдовской книги. Ее я ещё давно отыскал на дальней полке в библиотеке и с наслаждением читал и перечитывал. Думаю, родители не подозревали, что в замке хранится подобное издание. Помню застывшие лица нарядных гостей. Видимо, мне удалось сыграть роль столь убедительно, что перевести все в шутку и глупую детскую шалость взрослым не удалось.

— На следующий день я поехал к предсказательнице Иларе, — продолжил отец. — Возможно, ты о ней слышал.

— Кто же не слышал о предсказательнице Иларе.

— Я… никогда не верил всяким предсказаниям и ясновидению. Но… считалось, что именно Илара особенная. И ни одно ее предсказание не было ошибочным… Я не знал, что ещё делать... Она почти сразу впала в транс, потом рассказала, что видела жуткую сцену. Как ты вбегаешь в гостиную и держишь в руках убитого щенка. Илара сказала, что щенок будет убит тобой. А я… дам тебе пощечину, ты отлетишь на несколько шагов, ударишься виском об угол шкафа и погибнешь на месте. Она подробно описала комнату и людей, которые там должны оказаться. Ещё сказала, что это произойдет неизбежно, что бы мы ни пытались изменить. Единственный выход — мне нужно покинуть замок.

О предсказательнице Иларе я потом немного расскажу, а в тот момент было не до нее.

— И ты… уехал из Ровенгросса?

— Да.

Я невольно перевел взгляд на его руки, сейчас безвольно лежавшие на одеяле. Отпрыскам даже самых благополучных аристократических семей порой достается не меньше, чем детям сапожников или крестьян. Телесные наказания считаются неприемлемым пережитком прошлого, но негласно все равно применяются. Однако меня несмотря на все выходки никто и пальцем ни разу не тронул. Если не считать тетю Годди, которая вздумала учить меня игре на фортепиано. Вот от нее доставались довольно ощутимые шлепки линейкой по пальцам. Как ни удивительно, на тетушку я тогда не злился. Слишком уж забавно было наблюдать, как она выходит из себя. К счастью, тетя Годди довольно быстро убедилась в моей абсолютной бездарности и полном отсутствии музыкального слуха. Уроки игры прекратились к обоюдному удовольствию. Но вот отец… в самом деле мог бы ударить меня?..

У вас, вероятно, могло сложиться впечатление, что мой отец напоминает дорогую фарфоровую статуэтку, с которой окружающие сдувают пылинки. В определенной степени это так, но не совсем. Внешнее изящество бывает обманчивым. Он всегда был превосходным фехтовальщиком, метко стрелял из арбалета и легко объезжал самых норовистых лошадей. А однажды мне довелось увидеть его на любительском турнире, где использовались древние мечи. Существует закрытый клуб, участники которого от нечего делать восстанавливают сцены былых сражений. Тренируются, готовят древнее вооружение и несколько раз в году устраивают такие зрелища для узкого круга любителей. Разумеется, их увлечение не столь опасно и никто не сражается до настоящих ран. Всего лишь дорогостоящий досуг. Но суть не в этом. Отец был там великолепен, в чем я убедился собственными глазами. Меня он не заметил, я скромно держался в тени толпы. Зрителей на турнир просто так не пускали, вход был по пригласительным, однако мне удалось просочиться. Так вот, уже после финала, когда участники и их ближайшее окружение удалились на вечеринку, я приблизился к повозке, куда сложили мечи, и незаметно взял один из них. Я, конечно, понимал: древние мечи чрезвычайно тяжёлые, но не думал, что настолько. Едва не выронил это изделие прежних мастеров, заботливо подновленое уже в наши дни. Мне стало любопытно, смогу ли я освоить оружие, с которым так непринужденно справлялся отец и другие члены клуба. Как раз тогда я обитал в столице (вы уже знаете о том коротком периоде моей самостоятельности) и записался в одну из школ сражений на мечах. Увы, выдержал всего три занятия. От тяжести невыносимо ныли плечи и запястья, да и все тело. А упражнения с с мечом, которые показывал мастер, казались невыполнимыми. В итоге я бросил свою амбициозную затею. Тем более, нашлось удобное оправдание: руки нужно беречь для занятий живописью. Но это не важно, важно, что отцовские изящные руки безупречной формы, сейчас бессильно покоившиеся поверх одеяла, на самом деле обладали значительной силой. Мог ли он в ярости позабыть, что перед ним не взрослый мужчина, а хилый подросток, и ударить в полную силу? Скорее всего, да. Мог ли я от этого удара пролететь несколько шагов и врезаться куда-то? Запросто! И тогда…

Отец прерывисто вздохнул и добавил:

— Илара не указала точное время. Но сказала: все произойдет до того, как тебе исполнится шестнадцать.

— Но мне уже давно не шестнадцать.

— Потом я уже как-то привык жить отдельно… и только иногда возвращаться в замок. Прости меня, сынок. Я так виноват перед тобой…

“Сынок”... Слово звучало непривычно. Он никогда меня так не называл. Может, только в самом раннем детстве? Кажется, что-то смутно всплывало в памяти…

Отец вдруг закашлялся и прижал руку ко рту. Между пальцев проступила кровь, потекла тонкими алыми струйками.

Я в ужасе выбежал из комнаты.