Выживание

Глава 5. Цена рассвета

Я стоял, опираясь на окровавленный лом, и смотрел, как Виолетта — миловидная девушка, оказавшаяся студенткой-медиком — перевязывает культю у Андрея. Бинты мгновенно пропитывались алым, но она работала быстро, без паники, её пальцы, несмотря на тонкость, были уверенны и тверды. Андрей уже не кричал. Он лежал, уставившись в белесое небо, губы его шептали что-то беззвучное. Шок — лучший анальгетик, но его действие скоро закончится.

Вдоволь наглядевшись на процесс стабилизации пожеванного парня, я наконец перевёл дыхание, сердце колотилось где-то в горле, выбивая сумасшедший ритм. Пыльный, едкий воздух всё еще обжигал лёгкие, но постепенно, с каждой осознанно глубокой, хотя и дрожащей, тягой, становилось легче. Запах крови, пота, страха и дыма от костров — вот истинный аромат этого нового мира.

Лагерь впадал в лихорадочную активность. Артём, с лицом, высеченным из гранита, отдавал короткие, отрывистые приказы. Людей с оружием расставляли по периметру, у каждого вагона, создавая примитивную круговую оборону. Женщины и подростки тащили всё, что могло гореть, к кострам, раздувая их до размеров сигнальных огней.

Справа, из тьмы, за пределами круга света, выскочила здоровенная тварь — комок темного хитина, мышц и когтей. Она пыталась накрыть, «замять» под себя мужчину в синей, теперь порванной в клочья, рубашке. Миг ужаса, крик. Но тварь тут же была встречена не раздумьем, а слепой яростью выживания — парой сокрушительных ударов лома. Ломы, на удивление, легко пробивали хитиновый панцирь, с хрустом входя в плоть.

Решив, что достаточно передохнул и что моя пассивность начинает граничить с трусостью, я потянулся за своим ломом, его холодная, липкая от крови рукоять неприятно отдалась в ладони. Я занял место парня в синей рубашке в расстроенном строю круговой обороны. Меня, конечно, посещали ссыкливые мысли, что сегодня я сделал уже достаточно и в принципе хватит с меня, но разум цинично подсказывал, если твари прорвутся, моя не самая долгая жизнь оборвется хрен знает где.

В свете фонаря показалась мерзка рожа одной из тварей. Интересно, я отметил про себя, у этой не было тех невзрачных, щупальцеобразных отростков вокруг пасти, что были у других. Она замерла, слепнущая, на границе света, оценивая. Я уже успел принять низкую, пружинящую стойку, готовясь встретить её бросок ударом лома на отмаш. Но атака не понадобилась. Раздался короткий, сухой хлопок, негромкий, почти интеллигентный. И в разинутую, усеянную мелкими зубами пасть твари влетела пуля. За её тушкой, полетели густые темные брызги. Я оглянулся. На крыше ближайшего вагона, в ореоле дыма, лежал, приняв удобную позу, стрелок-уралец. Сигарета в его зубах тлела ровной красной точкой.

«Деду последовать бы его примеру» — пронеслось в моей голове. Хотя я понимал, что у деда взбираться на вагон явно не было времени.

Я вглядывался во тьму, за пределы нашего островка света. Теней, мелькавших на границе видимости, было еще порядочно. Они шевелились, перебегали, сливались с рельефом. Ждали. Я сжал лом так, что суставы побелели. Прошла минута. Затем другая. Неужели отступили? Но нет, мой взгляд, уже привыкший вылавливать движение во мраке, зацепился за тень метров в тридцати. Она замерла, будто чувствуя мой взгляд. Расслабляться было рано. Они никуда не ушли. Они наблюдали.

И тогда, внезапно, откуда-то из дали, из самой сердцевины этой враждебной ночи, донесся звук. Не вой, не рык. Стрекочущий, скрежещущий, многослойный вой, как будто гигантский цикада теребила стальной лист. И этот звук был явно сигналом. Тени на границе видимости ожили разом, как по команде. Они не бросились вперед. Они отползли, отступили, растворились в темноте, будто их и не было. Их стрекочущие, скрежещущие звуки ушли вместе с ними, растворились в ночи, оставив после себя гулкую, звенящую, почти физически давящую тишину. Тишину, нарушаемую теперь только тяжелым дыханием людей, сдерживаемыми стонами раненых и чьими-то приглушенными, нервными рыданиями.

Дед Максим, перезарядив «Алису», подошел ко мне. Его глаза в свете костра блестели, как у старого барса.

— Ловко ты того… тентаклястого огрел, — хрипло сказал он, кивая на мой лом. — Молоток, парень. Не растерялся.

— Спасибо, дед, — я выдохнул, чувствуя, как дрожь начинает пробиваться сквозь адреналиновый заслон. — Но их было больше. Намного больше. Они просто… отступили. Почему?

— Умные твари, — проворчал дед, поглядывая в темноту. — Не собаки, не волки. У них своя голова на плечах. Разведку боем провели. Понюхали, что к чему. Поняли, что зубы есть не только у них. Теперь будут думать.

Мысли о «думающих» тварях леденили душу хуже, чем их вид.

На рассвете — если это слово тут вообще применимо — мы подвели первые итоги. Ночь стоила нам дорого. Помимо Андрея, который потерял ногу, еще трое «дневальных» были убиты.

Одного нашли у дальней оконечности состава — от него остались только клочья одежды, лужица крови и глубокие царапины на металле. Твари вытянули его из строя, утянув во мрак, где его жизнь была не долгой. Второй был раздавлен тварью, как тот парень в рубашке, но повезло ему меньше, тварь смогла лапой разодрать бедняге горло.

Стрелок-уралец скончался, упав с вагона и свернув себе шею, как только умудрился? При нем нашли его винтовку, а вот патронов при нем небыло. Видимо он извел их все.

Мы собрали тела погибших — те, что смогли найти. Похоронить их в каменистой почве было почти невозможно. Решили сжечь на большом костре, сложенном из обломков вагонной обшивки. Это был жуткий, молчаливый ритуал. Ни слов, ни слез — только потрескивание пламени, едкий дым, уходящий в белесое небо, и осознание того, что это может стать судьбой любого из нас. Артём коротко сказал: «Они первыми вступили в бой за нас. Земля здесь чужая, пусть огонь вернет их домой». Звучало пафосно, но по-другому было нельзя. Надо было хоть как-то отметить их конец.

Те, что упокоились в последних вагонах в похоронах уже не нуждались, пол вагона был прогрызен, а тела как растворились. И как только твари успели утащить всех? Они не испугались, они просто успели забрать то зачем пришли.

После «похорон» Артём собрал совет. В него вошли он сам, дед Максим, Григорий, Людка, Виолетта и я — как представитель «молодых и боеспособных».

— Сидеть здесь — значит медленно умирать, — начал Артём, разложив на ящике примитивную карту, начертанную углем на обрывке обоев. — Еды, которую собрали из багажа, хватит дней на десять, если сильно экономить. Воды — только тот запас, что был в титанах и бутылках. Её хватит на неделю. Патронов… — он взглянул на деда.

— У меня сорок зарядов, — хмуро сказал Максим. — У тебя, Артём, к пистолету?

— Два рожка. Шестнадцать патронов 9х18, — отчеканил тот. — Больше нет.

Охотничьих патронов у погибшего уральца мы не нашли — видимо, он израсходовал все. Три ствола на сорок с лишним выживших. Ничего.

— Лекарств — клочья, — добавила Виолетта. Её лицо было серым от усталости. — Антибиотики широкого спектра — одна упаковка, на три курса. Обезболивающие — несколько блистеров кетанова, немного анальгина в ампулах. На троих, максимум. Остальное — йод, зеленка, бинты, лейкопластырь.

— Итого, — резюмировал Артём, — мы на осадном положении без осады. Ресурсы тают. Твари эти… они теперь знают, где мы. И знают, что мы слабы. Следующая атака будет для нас последней.

— Значит, нужно уходить, — тихо сказал я. Все взгляды устремились на меня.

— Куда? — скептически хмыкнул Григорий. — Ты видел эту пустыню? Ни воды, ни признаков жизни. Умрем через несколько дней похода от жажды.

— Не обязательно, — вмешался дед Максим. Он ткнул пальцем в свою импровизированную карту. — Когда мы осматривали хвостовые вагоны, я глянул на местность. Земля там, в паре-тройке километров к востоку от хвоста, понижается. Есть промоина, овраг. Где овраг — там может быть вода. Или хотя бы тень. И с высоты его края можно осмотреть окрестности. Может, увидим что-то.

— Риск огромный, — покачал головой Артём. — Увести людей в неизвестность, оставить вагоны…

— Вагоны — это металлические гробы, — жестко парировал дед. — Они нас не спасут. Твари заберутся внутрь, если захотят. А захотят они обязательно. Нам нужно место, которое можно оборонять. Ущелье, пещера, скала. Что-то с естественными укреплениями. И вода. Без воды мы все тут сдохнем через неделю, даже если твари нас не тронут.

Спор длился долго, жарко, с придыханием. Высказывались все. Людка говорила о том, как тяжело будет двигаться раненым и старикам. Григорий тоже твердил о рисках.

Спор длился долго. В итоге, скрепя сердце, решили: отправляется разведгруппа. Маленькая, быстрая, вооруженная. Цель — найти овраг, обследовать его, оценить возможность перемещения туда всего лагеря и, главное, найти воду.

В группу вошли: дед Максим (естественно, с «Алисой»), я (с ломом и фонарем), Сергей — оказавшийся не только технарем, но и бывшим военным вооруженный самодельным луком из лыжи и примитивными стрелами, и Григорий — как компромиссная фигура от «осторожных» и как человек с медицинскими навыками на случай, если кто-то пострадает. У него был рюкзак с аптечкой и штыковая лопата — из инструментария вагона.

Пока готовились к выходу, был организован скудный завтрак, во время которого я в своей рабочей тетради набросал скетч с представителем наших ночных гостей. Я решил завести небольшой бестиарий, так как своего врага лучше знать в лицо. Плюс помогает немного отвлечься от тяжелых мыслей.

Существо я обозвал «Гволк». Просто потому, что это была самая говёная, самая паршивая пародия на волка, какую только могло породить воспаленное, больное воображение. Да и я всегда был фанатом таких убогих, глупых каламбуров. В этом был какой-то нервный, истерический протест против всего происходящего.

Описание гласило: «Мерзкое порождение красной пустыни. Морфология нестабильна. Базовый план строения напоминает помесь волка (4 лапы, общий силуэт) и несегментированного червя, в пасти тысячи мелких и острых зубов. Ведут стайный образ жизни, демонстрируют признаки интеллекта и скоординированных действий. У части особей наблюдаются дополнительные хватательные конечности в виде мясных щупалец, растущих из верхней челюсти. Органы зрения развиты неравномерно: форма, размер, количество и расположение глаз разнятся от особи к особи. Обнаружены экземпляры без видимых глаз вообще»

Я успел утром, перед похоронами, мельком осмотреть несколько оставленных туш. Выводы были тревожными: это, судя по всему, особи одного вида, но их морфологические признаки плавали так, что никакой биолог не поверил бы. У одной твари единственный крупный глаз был не на голове, а сбоку на туловище, у плечевого сустава. Даже такая базовая вещь, как явно оформленная голова, была только у трех из пяти осмотренных гволков. Остальные двое были похожи просто на толстых, мускулистых червей на ножках, с пастью на переднем конце. А вот количество опорных конечностей было константой — четыре крепкие, жилистые лапы с тремя длинными, серповидными когтями.

Я вписал в тетрадь «Слабости:» И тут я откровенно завис. На Земле все было относительно просто: у всех высших животных есть голова с мозгом в черепной коробке, есть сердце в грудной клетке. Повреди одно из двух — и готово. А вот здесь? Есть ли у этих тварей единый мозг? Думают-то они, судя по всему. Но наличие мышления не обязательно говорит о наличии мозга в нашем понимании. Может, у них нейронная сеть распределена по всему телу? А сердце? Циркуляторная система? Удар в место, где должно быть сердце у земного волка, мог оказаться пустым уколом в мышечную массу.

Мне чертовски хотелось провести вскрытие. Нет, не вскрытие — исследование. Разобрать одну тварь на запчасти, понять её анатомию, найти уязвимые точки. И в этом желании я был не одинок. Когда я осторожно высказал эту идею на общем сборе, блеск в глазах был не только у меня.

Григорий, смотрел на тушу с холодным, профессиональным любопытством. «Интересно, какое у них внутреннее строение… и состав крови, если она у них есть», — пробормотал он. А вот у деда Максима интерес был сугубо практический, охотничье-гастрономический: «А съедобны ли эти черти? Мясо-то на вид плотное, без шерсти. Может, прожарить?» Увы, приступить к немедленному исследованию нам не позволил Артём. «Некогда, — отрезал он. — Готовьтесь к выходу. Если вернетесь — будете ковыряться сколько влезет». Но Виолетта, вызвалась попробовать провести первичный осмотр и вскрытие одной из тварей, если останется время до нашего возвращения.

Перед уходом я подошел к своему рюкзаку. Папка с чертежами лежала там, целая и невредимая. Туда же закинув «Бестинарий», небольшой паек, выданный мне Людмилой, состоящий из все той же куры, контейнера с помидорами и огурцами и бутылки воды, так же мне удалось прихватить солонку из вагона ресторана.

Наш путь пролегал мимо того самого места, где в темноте погиб один из наших. Я не знал его имени. Теперь это был просто памятный знак из ужаса. На песке четко отпечаталась картина его гибели: глубокие, рваные борозды, в которых он отчаянно цеплялся за жизнь, выдранные клочьями клочья куртки, темные, уже почти черные пятна засохшей крови, впитавшейся в алую землю. И следы. Отчетливые, страшные следы, уходящие вдаль, в сторону бескрайней пустоши. Они были крупными, трехпалыми, с глубокими вмятинами от острых, изогнутых когтей. Вид этих следов заставлял сжиматься не только желудок, но и рукоять лома в моей потной ладони.

Сергей шел первым, его спина, напряженная как тетива, говорила о готовности к любой угрозе. За ним — я, затем Григорий, наш молчаливый и наблюдательный «судмедэксперт», и замыкал шествие дед Максим, его «Алиса» на плече была не просто ружьем, а символом нашей хрупкой защищенности.

Цель была на горизонте — темная, зияющая трещина оврага, видимая еще со вчерашнего дня. По расчетам, путь должен был занять около часа. Мы двигались не как исследователи, а как дичь, знающая, что за ней охотятся: осторожно, пригибаясь к редким неровностям рельефа, цепляясь взглядом за каждую тень, за каждый камень. Тишина пустоши была не пустой — она была наполнена жужжанием невидимых насекомых, шелестом песка под легчайшим ветерком и нашим собственным тяжелым дыханием.

Из примечательного, что не было тварями или их следами, мы обнаружили продолжение наших собственных «ран». По земле, параллельно нашему маршруту, тянулись глубокие, хаотичные рытвины — следы неистового волочения нашего состава по этой земле. Кроваво-красный, плотный грунт был вспорот до более светлых, глинистых слоев. Местами в песке поблескивали осколки стекла от разбитых окон, валялись мелкие, искореженные металлические детали, обрывки обшивки. Мы шли по этим шрамам, как по дороге, проложенной самим безумием нашего положения.

Проследовав по рытвинам до самого их конца, мы обнаружили то, что окончательно похоронило в моей голове версию о простом крушении. Рельсы. Небольшая, но четкая насыпь, а на ней — стальные нити пути, на которых все еще покоились несколько колесных пар нашего состава. Длина рельсов по моей прикидке в точности соответствовала длине поезда. Картина стала чудовищно ясной: неведомой силой в эту пустошь был перенесён не только поезд, а целый «пятак» родной земли — отрезок пути вместе с насыпью, шпалами и грунтом радиусом с длину состава.