Выживание

Глава 20. Перестройка и её последствия

Утро было приятным.

Нет, правда. Несмотря на то, что я очнулся в луже чего-то липкого, вывернутый в абсолютно неестественную позу. Согнувшись там, где по идее сгибаться не должен в принципе. Но голова моя была свежей, разум чистым. Тело полно энергии, никаких затёков и головной боли, ни скованности в шее, ни тянущей ломоты в пояснице. Чудесное утро!

Каюта не разделяла моего ощущения свежести. В ней царил форменный бардак. Стол, служивший вчера полем для дипломатии, был перевёрнут. Бумаги, журналы, какие-то чужие расписки усеяли пол, как опавшие листья после урагана. Хаос. Исключение — книжный шкаф. Он стоял нетронутый, ряды переплётов аккуратны и чисты. Приятно знать, что книги для меня святы даже в состоянии полного беспамятства.

Я попытался вспомнить. И вспомнил. Чётко, ясно. Это была пугающая серия разрозненных, гиперреалистичных кадров, лишённых хронологии.

Кадр первый: Взгляд снизу вверх, с пола, на перекошенный потолок каюты. Моё собственное тело, дергающееся в немом, судорожном танце. Не агония. Агония — это когда борется жизнь. Это было что-то иное. Механическая поломка.

Кадр второй: Вкус древесины, лака и пыли на зубах. Острый хруст. Я грызу шкатулку. Грызу подобно зверю, чувствуя, как щепки впиваются в дёсны. А там внутри — сладкий, металлический привкус алых кристаллов. Жажда. Не эмоциональная. Системная. Требование топлива.

Кадр третий: Рюкзак, вспоротый, будто когтями медведя. Пальцы (мои? такие неуклюжие и чужие) выгребают склянки. Каждую я запихал в рот как лампочку на спор, а после… откусил. Вспышка во рту. Осколки стекла хрустят на коренных зубах, но боли нет — только холодный, чистый восторг от того, что жидкость внутри вот-вот высвободится. Проглотил. Всё. И тряпки, и кожу, и бумагу «Бестиария», на который упало несколько драгоценных капель.

Видения, которые я помнил, пришли позже. Когда внешний мир перестал существовать. В меня текли не мысли, а пакеты данных. Сам мир со мной делился ими, раскрывая принципы мироустройства… К несчастью, ответов на все вопросы у меня нет. Тому мне было глубоко плевать. Я проектировал. Производил расчёты. Дифференциальные уравнения перетекали в эзотерический бред, а из бреда выкристаллизовывались новые, ослепительно ясные формулы.

Затем провал. А вот я стою напротив своего нового друга… Знакомьтесь — тоже я. Точнее моя тякучая алая копия. Я же зову ее просто — Жижа.

О, а ещё мы с Жижей мы очень заняты. Она меняет меня, меняясь и сама. Я меняю ее, меняюсь и сам. Она знает, как менять, я знаю зачем. Всего что натворил наш тандем я не помню, за исключением двух вещей. Из всех изменений, что мы внедрили, я помнил не процесс, а распирающее чувство самодовольства.

Первое: я исправил абсурдный маршрут возвратного гортанного нерва. Он больше не выходил из мозга, чтобы нырнуть под дугу аорты и лишь потом идти к гортани. Идиотский эволюционный баг, доставшийся в наследство от рыб.

Оптимизировано.

Второе. Я много хотел записать для «завтрашнего себя», но руки не слушались, а ручки не было. Теперь эта проблема решена. Я вытянул руку, сосредоточился. Из подушечки указательного пальца правой руки, с едва слышным щелчком, выдвинулась тонкая, полая стилет-игла цвета слоновой кости. Телескопическая. Она была связана с крошечной железой у своего основания. И пишет! Правда фильтрованной кровью, ну по крайней мере удобно. Но проблему ведения записей в том состоянии оно, к несчастию, не решило.

Из всех образов Вселенной я удержал лишь два с половиной.

Факт первый: Мир живой. Пустошь испещрена мириадами светящихся связей и узлов. Они образуют сложные, многоуровневые кластеры.

Факт второй: Эти связи обрываются у Чёрного Заслона. В том видении он был не тенью, а абсолютной, истинной границей. Край мира — буквально.

Факт два с половиной: В этой сети есть узлы, превосходящие все прочие. Огромные, пульсирующие сгустки энергии. Ближайший — на чудовищном расстоянии. Но он был. И он стал моей новой целью.

Теперь я знал. Знал куда идти, знал, как идти. Ладно я утрирую, конкретно я понимал лишь направление. А вот не сбиться с него… это было задачей со звездочкой.

Компас, добытый с мертвеца, как я и подозревал, указывал не на север. Он указывал на Стену. На ближайшую её точку. Полюс этого мира был не точкой, а линией. Это меняло навигацию. Но открывало и новые возможности.

И последнее, самое важное — тяга ушла. Я сам над этим потрудился. Оптимизировал саму структуру моего «третьего мозга», чьим аватаром и была Жижа. Ей это не нравилось. Я чувствовал смутное недовольство, исходящее из глубины живота, но я смог договориться. На время. Она затаилась, как хищник в засаде. Её недовольство — тихий фоновый гул, новый внутренний шум, к которому я уже привык. Плата за контроль. Я точно знал, что мне нужно будет еще, проект не закончен — закончилось финансирование. Я бросил внутренний взгляд под ребра. Сейчас комочек тепла, теперь жёстко привязанный к спинному мозгу, спал. И бояться было нечего.

Я переоделся, нашел так же последний уцелевший кристалл в нагрудном кармане. Память подсказала — его я тоже хотел, но вот достать не смог, зато откусил край моего пальто — жуть.

Наведя подобие порядка (стол на место, бумаги в кучу) и восстановив «Бестиарий» по памяти в новом теле — судовом журнале, — я вышел к людям. Предварительно сняв растяжку с гранатой. Безопасность — это важно.

-

Встретила меня Кайра Циан собственной персоной, но какой-то… уменьшенной. Весь её ледяной панцирь, вся эта надменная выправка куда-то испарились. Она стояла, слегка сутулясь, и в её глазах читалось не презрение, а самое обыкновенное, человеческое беспокойство. Как мило. Раньше она казалась мне существом иного порядка — опасным, непостижимым, как стихия. Теперь же я видел просто очень напуганную, очень уставшую девушку. Аристократку? Да. Но в первую очередь — потерянную, закинутую в неизвестный враждебный мир, девчонку. Девушку к тому же вынужденную доверять тем, кого она все ещё считает дикарями. Потому что в одиночку её сожрут пески. Всё стало на свои места. Она была сложной переменной, но переменной в моём уравнении, а не божеством с другой стороны баррикад.

«Приветствую, Кайра Циан из рода Зефир», — произнёс я чётко, почти без акцента. Слова всплыли сами. Они были произнесены не осознанно, а скорее фонетически скопированы. Ровно так, как она гордо представилась в нашу первую встречу. Мои доработанные связки воспроизвели это идеально.

Она буквально подпрыгнула. Её глаза расширились. «Приветствую…» — прощебетала она в ответ, явно растеряно. Её взгляд метнулся от моего лица к капитанскому кителю, который я наспех подогнал под свою фигуру. Она явно не ожидала ни знания языка, ни моего внешнего вида. Не ожидала, что я выйду целым и, более того, собранным. Мой маленький спектакль удался.

Дальше, увы, пришлось вернуться к пантомиме. Язык — это не только звуки, пусть теперь её речь сквозила ранее недоступными мне оттенками и тонами. Пусть теперь я был куда более адаптивен в своей речи. Я точно знал, что при необходимости мог даже правдоподобно мурчать, но вот языковой барьер был все еще на месте, хоть и дал трещину.

Она уже привычными жестами объяснила: я не выходил долго. Свет (солнце? странное свечение этого мира?) ушёл и вернулся. Значит, прошли как минимум сутки. Наши, под руководством Сергея и под её… присмотром продолжали разбирать дредноут. Всё шло по плану, который я когда-то набросал. Приятно.

Я поблагодарил её тем же набором жестов, который мы выработали — коротко, по-деловому. А потом, недолго думая, просто шагнул за борт. Кто-то сочтёт прыжок с шести метров безрассудством. Я же чувствовал… нет, я знал, что переломы мне не грозят. Тело требовало проверки, стресс-теста. И оно его с честью выдержало. Приземление было жёстким, но без хруста, без волны боли. Даже оттока силы на регенерацию не потребовалось. Отлично. Значит, подобные нагрузки мне теперь по плечу. В прямом смысле.

Метрах в двадцати меня радостно, громко и матом, встретил Сергей. Он орал на матросов и лупил моим бывшим эскалибуром, ныне вновь разжалованным в инструменты, по какой-то упрямой железной плите.

— Марк! Хах, ты чем там занимался двое суток? — выдохнул он, вытирая потный лоб.

Двое суток. Вот это да. Значит, моё «путешествие» длилось куда дольше, чем я думал. Неужто никто за всё это время не попытался выломать дверь?

— Мы стучались, — как бы в оправдание, но без прежней ехидны сказал Сергей. — Ты не открывал. Подумали… ну, что эксперимент важный. Решили не мешать.

По-русски это называлось «зассали». И были абсолютно правы. Кто знает, что могло выйти из той каюты вчера.

— Да, отвлечься было нельзя, — кивнул я. — Процесс пошёл не совсем по плану. Пришлось бдить и днём и ночью.

— Ну и… слава богу, что закончил, — Сергей замялся, переходя на деловой тон. — Дед Максим ушёл силки проверять. Сказал, ты гволка живого хочешь поймать.

Я стоял и слушал его сбивчивый, но подробный доклад. И поймал себя на мысли, которая меня удивила. Я больше не видел перед собой того опасного, хитрого солдата, который мог всадить мне нож в спину. Я видел просто… Серёгу. Иванова. Широкоплечего, упрямого, но в глубине души — неплохого парня, который отчаянно нуждался в чётком приказе и чувствовал себя куда увереннее, когда ответственность за жизни лежала не на нём. Возможно, пока меня не было, он многое обдумал и пересмотрел свои взгляды.

А возможно, меня отпустила всепоглощающая паранойя, которую раньше подпитывала алая жидкость, текущая в моих венах. Или же я просто стал по-настоящему уверен в себе. Настолько, что его возможный бунт теперь казался мне не опаснее каприза погоды.

Я улыбнулся легко, по-дружески. Подошёл, перехватил лом из его натруженных рук.

— Давай-ка я.

Плита, которая не поддавалась ему, с глухим скрежетом оторвалась от рамы после одного уверенного рывка. В мышцах плеча даже дрожи не было — только ровная, контролируемая сила.

— Ты это… как? — на лице Сергея было искреннее, почти детское удивление. — Не, ну ты и раньше ломы метал, но то на адреналине…

— А это, Серёг, называется прогресс, — сказал я, возвращая ему инструмент и всё так же улыбаясь. Старался вложить в улыбку всё дружелюбие, на которое был способен.

Он взял лом, покрутил в руках, посмотрел на меня задумчиво, а потом спросил то, что я, в общем-то, ожидал:

— А мне… так можно?

Вот тут я задумался по-настоящему. Данных для прогнозирования реакции другого организма… Их нет. Моя случай статистически не важен, не известно будет ли образовываться похожая структура в другом теле, однако метод показывает невероятный потенциал для развития. На мне всё прошло успешно, и, судя по всему, это был далеко не потолок возможностей. Я был готов «прокачать» (не до моего уровня, конечно) и своих людей. Это же логично — сильная команда выживает лучше. Но начинать нужно с малого и осторожно.

Второго такого солдата, как Сергей, у меня нет, и терять его глупость. А вот матросов аж двое. Идеальные кандидаты. Они не смогут подробно рассказать о своих ощущениях из-за языкового барьера, но мы уже делаем успехи в его преодолении. Для начала их стоит просто осмотреть: проверить не начала ли шелушиться кожа, измерить температуру, зрачки. Да и просто понаблюдать, уж я-то знал на что смотреть.

— Можно, — наконец сказал я Сергею. — Но не сейчас и не так. Дай мне отработать процесс. Обещаю, ты будешь первым в очереди, — я бросил взгляд на матросов. — из успешных, конечно.

Он кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то вроде надежды. Хорошо. Мотивация — отличный инструмент. А я тем временем уже составлял в голове план первого, максимально безопасного эксперимента на синекожих. Наука, знаете ли, требует жертв. В нашем случае — добровольцев, которые об этом пока не догадываются.

От того, чтобы начать прямо сейчас, меня останавливал лишь один фактор — ресурсы. Их не было. Но сам мир уже подсказал мне, где их взять. Если моё ночное видение было не бредом, а картой, то каждый из тех гигантских, пульсирующих узлов в подземной сети и есть огромного размера кристалл-«Кровь земли». Целая россыпь алых бриллиантов, зарытых в плоть планеты. Расположены они не как попало, а в строгом, пусть и неведомом мне, порядке.

Оптимальной точкой для разведки выглядел один из свежих каньонов, что теперь бороздили равнину у подножия Стены. Копать вслепую — не наш метод. Карьерная добыча нам пока не по зубам.

Сейчас же — дредноут. Мне нужен был не только металл, но и топливо. Идея с живыми тиглями-гволками сводила с ума своим изяществом, но упиралась в проблему. Чтобы лить металл нам нужны формы. Стеклянные. Берёшь каплю расплава в кислотной оболочке и вливаешь в форму. Металл застывает, как только стечет кислота. Гениально. Но для стекла нужна печь, а для печи — топливо. Замкнутый круг, где дредноут был первым звеном моего плана.

К моему раздражению, у гиганта не оказалось ни одного доступного входа. Все шлюзы и люки наглухо погребены под тоннами красного песка. Моя бригада, во главе с Сергеем, вторые сутки долбила обшивку, отколупав лишь несколько десятков потрёпанных плит. Медленно, шумно, неэффективно. У меня был способ лучше.

Я вылил остатки кислоты из желудка гволка на уже обнажённый участок корпуса. Кислота не вырезала аккуратную дверцу. Она поела металл, вызвав бурную, ядовитую коррозию. Пена шипела, дымилась, и через десять минут передо мной зиял не проход, а рваная, оплавленная по краям дыра. Дыра пусть безобразная, но проходимая если пролезть боком. Она вела в темноту накренившегося коридора. Махина вкопана в песок под углом. Запахло плесенью, столетней пылью и чем-то кислым — не нашей кислотой, а своим машинным разложением.

Лезть хрен знает куда, да ещё и одному было бы верхом идиотизма. Нужно было дождаться деда Максима. Оставлять корабль на попечение одной Кайры и матросов я не рискнул. Да, теперь я видел в ней не клубок инопланетного коварства, а уставшую, загнанную в угол барышню. Но лишняя осторожность не помешает. В том числе и для их же безопасности. Чтобы у синекожих не возникло соблазна совершить глупость пока нас нет.

Я присоединился к демонтажу. Лидер в экстренной ситуации — элемент системы кратно повышающий ее КПД. Лидер — тот, кто впрягается в упряжку, когда все уже выбились из сил, и тянет вместе со всеми. Первый среди равных. Несмотря на все изменения внутри, этот принцип казался разумным, по крайне мере повышал репутацию в глазах подчиненных.

Работая ломом рядом с Сергеем, я наконец задал вопрос, который вертелся у меня в голове:

— Серега, а как так вышло? Ты же кадет, а оказался механиком на нашем поезде «новая Москва — Адская пустошь»?

Он на мгновение замер, потом с силой воткнул лом в щель.

— Дерьмо случилось, как в принципе и всегда, — сказал он, и его голос стал отстраненным. — После выпуска устроился проводником, временно. А потом — северо-восточное ЧС. Наш состав застрял… — он замолчал, выдергивая лом с грубым скрежетом. — Застряли на три месяца. Когда выбрался, приём в училище уже закончился. Не прозебать же год на шее у папаши. Вернулся на тот же поезд.

— А механиком?

— Так я в кадетском на механика-пилота и учился, — бросил он, как нечто само собой разумеющееся, и снова ударил по плите. — На ЖД это оценили.

Я перестал работать. Механик-пилот экзокостюма. Это информацию я ранее упустил, она затерялась в суете первых дней в новом мире. Сергей был не просто выжившим с хорошей физухой. Он был специалистом способным управлять сложной, силовой техникой. Оператор. В моих глазах он в тот же миг вырос, приобрёл новый вес и ценность.

Я снова взглянул на дыру в броне дредноута, а затем на горизонт, где должен был быть дед Максим. Его всё не было. Беспокойство было холодным и точным, как отчёт диагностической программы. Вводные: Дед Максим. Параметр «пунктуальность»: 95 %. Вероятность добровольной задержки сверх нормы: менее 5 %. Вывод: ситуация отклоняется от модели. Требуется вмешательство.

— Хватит на сегодня, — сказал я, откладывая лом. — Собирай людей. Надо найти Старика.