Выживание

Глава 11. Край мира

Последним приобретением был потрёпанный блокнот, касательно его содержимого у меня не было каких-либо надежд. Наверняка я не смогу и слова разобрать на неизвестном мне языке. Но это оказалась просто чумовая находка.

Это был… букварь. Или разговорник. Настоящий ключ. Первые шесть страниц представляли собой рукописные иллюстрации. На каждой — три пары рисунков. Напротив каждого рисунка — один символ, одна буква местного алфавита. Логика была ясна, как в детских азбуках: название объекта начинается с этой буквы. Вот только объекты были сюрреалистичными: существо, похожее на помесь скорпиона и орла; сосуд причудливой формы. Одно из них, на третьей странице, особенно зацепило — тварь с человеческим лицом, львиной гривой и хвостом скорпиона. Мантикора? Вряд ли в их языке она называлась так же. Эти страницы были бесценны для носителя языка, но для меня — лишь красивая галерея чужих страхов и фантазий.

Однако дальше началось самое интересное. Текст стал печатным, а иллюстрации — схематичными, обозначающими базовые понятия. Вот стилизованная фигурка гуманоида, указывающая пальцем на себя, и рядом — одна-единственная буква (восьмая по алфавиту, как я сверился). «Я». Следующий рисунок: тот же человечек указывает на другого. Другая буква (двенадцатая). «Ты». Потом — два человечка рядом. Еще один символ. «Мы». Дальше — больше: стопка монет (слово из пяти букв, означающее, вероятно, «деньги» или «цена»).

Апофеозом понятности стали последние три страницы. Они объясняли счет. И система была гениальной в своей примитивной наглядности. Единица — вертикальная черта. Двойка — N. Тройка — W. А дальше — по той же логике цифры обозначались количеством углов в символе. Четверка выглядела как ромб (четыре угла), пятерка — как пятиконечная звездочка, шестерка — как шестиугольник. Чтобы понять, семь это или восемь, действительно приходилось считать уголки — ад для быстрого счета, но зато предельно ясно для изучения. Десятка обозначалась перечеркнутым кругом (ноль с линией). Сотня — круг, перечеркнутый крест-накрест. Тысяча — с дополнительной вертикальной чертой. Система записи чисел, судя по примерам, напоминала римскую, но с этой своей, угловатой, базой.

Я сидел, перелистывая пожелтевшие страницы, и чувствовал, как в груди разгорается странное чувство — азарт первооткрывателя. Этот блокнот был мостом. Мостом к пониманию тех, кто здесь жил, строил, писал. Пусть даже они давно превратились в пыль и кости, их знание — их язык — лежал у меня в руках. Полезным ли это окажется в ближайшей перспективе? Не факт.

К слову, о времени. Я вспомнил про часы деда Максима — добротный механический хронометр. Глянув на циферблат, я с удивлением обнаружил, что моя вахта кончилась уже больше часа назад. Недолго думая, аккуратно сложил все артефакты обратно в рюкзак, припрятал окровавленный бинт поглубже, чтобы не вызывать лишних вопросов до утра, и подошел к храпящему Григорию Савинову (фамилию свою он обронил за ужином, а Сергей, кстати, оказался Ивановым — типичнее не придумаешь).

Тяжеловеса пришлось расталкивать не без труда, но, проснувшись, он быстро пришел в себя, кивнул, принял у меня часы и молча занял пост у костра, его массивная фигура слилась с тенью. Я же, не церемонясь, рухнул на его еще теплое мшистое ложе, натянул своё пальто на лицо, чтобы приглушить изумрудное мерцание сводов, и почти мгновенно провалился в бездонный, беспробудный, лишенный сновидений сон, где не было ни алых кристаллов, ни чужих букв, ни тихого шепота подземного ручья.

Утро в подземном мире было относительным понятием. Его отмечало не солнце, а смена дежурств, возвращение сознания от беспамятства сна к знакомой реальности сырого камня и вечного изумрудного полумрака. Выспался я, по меркам последних дней, неплохо — сон был глубоким, без сновидений, словно организм вырубил все системы для экстренной перезагрузки. Но вот тело… Тело ломило так, будто меня протащили через бетономешалку, а потом использовали в качестве наковальни. Не привык я спать у дымного костра на лежанке из мха, пусть и мягкого, но все равно являющегося грудой растительного мусора. Ну и хрен с ним. Нюни разводить — последнее дело.

У потрескивающего углями костра, который дед Максим явно недавно оживил, уже сидели мои спутники. Они неторопливо, с видом знатоков, жевали полоски жареной крысятины, запивая их из металлической кружки свежевскипяченной водой. Запах — дымный, мясной, простой — казался сейчас верхом блаженства.

— О, вот и Марк проснулся! — приветствовал меня Григорий. После полноценного сна и сытного ужина он выглядел заметно свежее, тяжелая усталость сошла с его лица, сменившись обычной, здоровой утомленностью. — Садись, завтракай. Как только подкрепимся — движемся на выход.

— Марк, потроши свой рюкзак, — кряхтя, вставил дед Максим, не отрываясь от заточки своего ножа о плоский камень. — Надо прихватить как можно больше жаренного мяса. Не пропадать же добру. Засолить его всё равно не выйдет, так что съедим в первую очередь.

«Да, да. Сейчас…» — автоматически ответил я, садясь на камень рядом с костром и принимая из рук Сергея теплую, жилистую полоску мяса. Вкус был знакомый — нейтральный, чуть сладковатый, хорошо оттененный щепоткой соли. Но мысли мои вихрем крутились вокруг вчерашнего открытия.

Говорить. Надо говорить. Но язык будто прилип к нёбу. Как вывалить на них эту дичь? «Мужики, я втер себе в рану космическую замазку, и теперь мне мерещатся ампутированные ноги». Они решат, что у меня галлюцинации от стресса или инфекция мозга. И будут правы. Григорий немедленно посадит меня на карантин, а Сергей начнет смотреть как на бомбу замедленного действия. Что, если это и правда заразно? Что, если эти «видения» — первый симптом?

Я почувствовал, как под курткой по спине пробежал холодный пот. Нет. Не сейчас. Не здесь, в этой сырой норе. Сначала надо выбраться к людям, к Артему, к хоть какой-то стабильности. А пока… пока надо дать им надежду, но не пугать. Отвлечь их и себя этой надеждой.

Я сделал глубокий вдох.

— Вообще-то, мужики, тут такое дело… — начал я, чувствуя, как голос звучит неестественно ровно, почти бюрократично. Я сознательно сглаживал все интонации, выжимая из них панику. — В общем, у меня плечо почти зажило. За ночь.

Последовала пауза. Только треск углей и далекое журчание ручья нарушали тишину.

— Это, блять, как? — первым выдохнул Григорий, отложив свою кружку.

«Вот и началось», — мелькнуло у меня в голове.

— Помните вчера, когда мы только зашли в пещеру, периодически на сводах встречались красные, сияющие вкрапления? — я говорил медленно, подбирая слова, как сапер мину. — Я прихватил один из таких камней. Пока вы спали, решил… изучить.

— Иии-и? — протянул Сергей, перестав жевать.

Я демонстративно расстегнул куртку и стянул край свитера с плеча. Под ним была ровная, чистая кожа. Только чуть более розовая, как после свежего солнечного ожога.

— Вот, — сказал я, и в голосе впервые прорвалась искренняя, неконтролируемая нота. — Видите?

Молчание стало густым, тягучим. Григорий встал и подошел, его лицо было маской профессионального интереса, под которой клокотали тревога и недоверие. Он молча, аккуратно пальцами ощупал кожу на моем плече. Его прикосновение было холодным.

— Ни отека, ни воспаления, — пробурчал он, больше себе, чем нам. — Текстура… нормальная. Теплота… равномерная. Похоже на регенерацию поздней стадии. Но за ночь… — Он отвел руку и уставился на меня. — Ты уверен, что это именно камень? Может, у тебя просто ускоренный метаболизм? Или… — он запнулся, не решаясь высказать худшее.

Я начал свой рассказ. И надо признаться — здесь я соврал. Не напрямую, но соврал. Я опустил самое важное: видения, ощущение чужой воли в своей плоти. Я рассказал очищенную, лабораторную версию: порезал палец, кровь впиталась, палец зажил. Затем нанес измельченный камень на рану на плече. Реакция? Небольшой зуд, потом затянулось.

— Что ты сделал?! — Григорий, наконец, взорвался, но уже не яростью, а бессильным ужасом ученого. — Втер в открытую рану неизвестный минерал?! Марк, это… это гениально идиотски!

— Да ладно, Гриша, не кипятись! — оживленно вступился Сергей, и в его глазах загорелся тот самый авантюрный огонек, которого я боялся. — Это же чертовски круто! Представляешь, у нас в вагоне полно раненых! Андрей без ноги! Это ж спасение!

— А о последствиях ты подумал? — холодно парировал Григорий, не отводя от меня взгляда патологоанатома. — Такая неестественная регенерация не может быть бесплатной. Что, если это стимулятор, который выжигает ресурсы тела? Что, если это… зараза?

Последнее слово повисло в воздухе.

— Не похоже на заразу, — сказал я, слишком быстро, и тут же пожалел. — Я имею в виду, я чувствую себя отлично. Лучше, чем вчера.

— А что с тобой будет через неделю? Через месяц? — Григорий схватился за лоб. — Мы ничего об этом не знаем!

— Значит, будем узнавать, — спокойно, как гвоздь, вбил в спор дед Максим. Все обернулись к нему. Он дотирал свой нож и теперь вкладывал его в ножны с неторопливой, ритуальной точностью. — Спорить — время терять. Факт налицо: камень залечил рану. Быстро. Других фактов у нас нет. — Он посмотрел на меня, и в его стальных глазах я прочитал не доверие, а временное перемирие. — Значит, надо набрать этих камушков, отнести Артему и Виолетте. Пусть они решают, что с этим делать. А нам — на выход.

— И как мы поймем, что с Марком все в порядке? — не унимался Григорий.

— А ты его и будешь смотреть, — дед хмыкнул. — Три раза в день, как ты любишь. Утром, в обед и вечером. Будешь записывать, не посинел ли он, не начал ли светиться или щупальца отращивать. А пока — он ходит, говорит, ест. Значит, живой. И свой.

Логика деда была грубой, железной и неоспоримой. Григорий тяжело вздохнул, признавая поражение.

— А камень-то где? — резко спросил Сергей. Его взгляд был острым, цепким.

— Израсходовал. Весь. На плечо. — ответил я, пожимая плечами (и внутренне содрогнувшись от легкости, с которой это движение теперь давалось). — Но там их, этих камней, полно в расщелинах. Можем набрать на обратном пути.

Сергей уже сиял, мысленно прикидывая, сколько камней нужно натаскать.

А я сидел и чувствовал, как внутри затягивается еще одна, невидимая рана — рана лжи. Я дал им упрощенную карту, спрятав самое опасное: не контролируемый инструмент, а живое, жаждущее творить вещество. И тот факт, что оно уже отозвалось на мою мысль.

«Ничего, — пытался я успокоить себя, собирая свой рюкзак. — Доберемся до лагеря. Там, среди людей, все встанет на свои места. Там я во всем разберусь. Или… мне помогут разобраться».

Сборы заняли около получаса. Я сложил в рюкзак свертки с жареным мясом, завернутые в крупные лохмотья мха (идея деда), закинул пару полных бутылок с кипяченой водой и свой скромный скарб. Дед Максим, тем временем, свернул в плотный рулон крысиную шкуру, которую он, видимо, успел первично обработать и высушить у костра в свою вахту. Обмотав ее бечевкой, он с деловым видом подвесил этот трофей на и без того перегруженный рюкзак Сергея.

— Что это? Зачем? — возмутился тот.

— Трофей, — коротко отрезал дед. — Кожа крепкая, может пригодиться. Тащи, не ной.

Сергей что-то проворчал про «стариковский бред», но спорить не стал — авторитет старый охотник обрёл невероятный.

С новыми силами и провизией мы решили не возвращаться по вчерашним следам вдоль озера, а продолжить движение вдоль стены пещеры, от которой не отходили с ночи. Мы шли вдоль стены, царапая на ней стрелки. Каменный мир начал меняться минут через двадцать — пещера плавно заворачивала, обещая выход. А ещё через десять шагов стена закончилась. Ровно, без перехода, как будто гигантский нож отсек камень. На её месте уходила вверх и вбок стена из чёрного, матового металла, знакомая до дрожи. И в ней — тяжёлая дверь.

Мы молча переглянулись. Этот бункер был не убежищем. Он был системой, вросшей в плоть горы. Эта дверь могла вести куда угодно — к спасению или прямо в пасть к крикунам.

Отметив место, мы почти побежали вдоль чужеродной стены. Вскоре стена снова стала каменной, и в ней мы нашли искомое — поднимающийся туннель. За ним угадывались знакомые очертания колонны и звук ручья. Это был наш вход.

Пересекли короткий переход, где серый камень пещеры сменился красноватой породой расщелины, и окончательно убедились — мы там, где надо. Наш «ориентир» валялся прямо на тропе: втоптанный в красный грунт окурок, аккуратно скрученный из дешевой махорки. Дед Максим хмыкнул: «Говорят, курить — вредно. А польза какая!».

Дорога наверх заняла время. По пути, в расщелинах красной породы, я, не без удовольствия, наковырял ломом еще с пару десятков мелких «рубинов». Их я аккуратно сложил в отдельный пакет, извлеченный из недр рюкзака. Григорий, бросив на это мрачный взгляд, строго-настрого запретил кому бы то ни было, кроме меня, трогать эти камни, снова помянув шутку про геморрой. Я же такому раскладу был только рад — больше материала для потенциальных опытов и, что важнее, для потенциального лечения. Всё равно их количество никто не считал.

Плечо мое, к слову, чувствовало себя идеально. Ни боли, ни скованности, ни малейшего дискомфорта. Да и общее состояние было отличным — никакой слабости, нервного истощения или «отходняка», как бывает после мощных стимуляторов. Это не могло не радовать. Навязчивые мысли о том, что алая субстанция вот-вот начнет перестраивать мое сознание или выращивать из меня грибницу, я старательно гнал прочь. «Хватит, Соколов, — мысленно одернул я себя, карабкаясь по все более крутому склону. — Твой разум и так твой злейший враг, только он умеет так филигранно над тобой измываться». Но я не был трусом, и даже самому себе не давал запугать себя до паралича.

Наконец, свод расщелины стал светлеть. Не мертвенно-зеленым светом мха, а тусклым, рассеянным, почти настоящим дневным светом. И — тишина. Ни воя, ни гула. Буря стихла. С облегчением, смешанным с новой порцией адреналина, мы выбрались из узкого отверстия наружу. Красный песок хрустел под ногами. Я поднял голову, чтобы увидеть знакомый пейзаж: противоположный склон оврага, наш люк, укрытый дюной…

И замер. Мозг отказался обрабатывать картинку.

Противоположного склона не было. Вообще. Там, где вчера была стена красноватой породы, зияла пустота. Бескрайняя, уходящая в дымку даль.

— Это блять как… — тихо, но очень отчетливо произнес Сергей, озвучив общее оцепенение.

— Может, выход другой? — слабо попытался найти логичное объяснение Григорий, безуспешно вглядываясь в открывшуюся пустоту. — Мы просто вышли в другом месте оврага…

— Да нет, быть того не может, — глухо проговорил дед Максим. Он поднял руку, разглядывая свои пальцы, будто впервые их видя. — Бычок тот… вон он, — он кивнул на свежий окурок у своих ног, — мой был. Этими вот руками скрученный. Мы на том же месте.

Мой мозг, уже изрядно потрепанный за последние дни, лихорадочно перебирал варианты. Обвал? Нет, край был ровным, будто срезанным гигантским ножом. Галлюцинация? Но все мы видели одно и то же. Мы просто… переместились? Но люк-то был на месте! Я перевел взгляд. Да, металлический круглый люк зиял вдалеке от нас. И вокруг него… не было песка. Чёрный, матовый металл платформы, на которой он стоял, обнажился, будто ураган сдул с нее всю рыхлую породу.

Всё еще в состоянии глубокого шока, мы молча, как автоматы, дошли до люка. Внутрь вела знакомая лестница, теперь припорошенная тонким слоем красного песка. Желания спускаться туда, в царство «бледных крикунов», не было ни у кого. Закрывать его тоже не стали — и времени жалко, и, кто знает, может, крикуны во время бури забились в самые дальние уголки. А может, этот выход изнутри и вовсе был уже завален.

От люка мы, словно загипнотизированные, пошли в сторону… пустоты. В сторону отсутствующего склона. Наш путь теперь лежал по обнажившейся черной металлической поверхности. Она звенела под подошвами ботинок глухим, непривычным звоном. Я прошел несколько десятков метров, все еще не доходя до края, и тут сердце сжалось ледяной судорогой, пропустив удар. Что-то было не так с перспективой. Горизонт…

Не раздумывая, я рванул вперед, к самому краю платформы. И когда я наконец заглянул вниз, мир вокруг окончательно потерял всякие остатки привычной логики.

Мы были не на равнине.

Нет, конечно, внизу, в сотнях метров под нами, расстилалась та самая знакомая кроваво-красная пустошь с редкими скальными выступами. Но мы находились не на одном из этих выступов. Мы стояли на гигантской, абсолютно горизонтальной черной металлической платформе, которая была врезана в отвесную, такую же черную и металлическую, стену. Стена уходила вниз, под углом в девяносто градусов, и терялась в красной пыли далеко внизу. Слева и справа от нас эта стена и платформа тянулись, насколько хватало глаз, уходя за горизонт. Мы были на невероятной, циклопической искусственной структуре. На стене гигантского объекта.

Я обернулся. Мои спутники осторожно приближались, еще не понимая всей картины. Их лица были бледны, глаза вытаращены.

Я вдохнул полной грудью и крикнул, чтобы перекрыть свист ветра, который здесь, на высоте, был уже ощутим:

— Мужики! Давайте сюда! Вы сейчас просто охуеете!