Выживание

Глава 18. Кровь, сталь и желудочный сок

Машина не сразу подала признаки жизни. Сначала послышался тихий гул, который становился всё громче. Звук был такой, словно внутри разгонялся маховик. Потом жестянку начало трясти. Пока наконец не раскрылись створки единственного целого окуляра, с характерным щелчком. Затем он сфокусировался на мне и загорелся тусклым, но пронзительным красным светом. Если честно это больше напоминало взгляд.

«Здравствуй. Я твой…» — тут я запнулся, почувствовав, какую хрень я творю. Разговаривать с механизмом? Но… незнаю… окуляр смотрел как-то слишком осмыслено. И нет, не новый. Не стоит будить призраков прошлого.

— Я твой Хозяин. Марк. Отныне твои протоколы привязываются ко мне, только ко мне. Понял? — последнее слово сорвалось само. Спросить у машины, поняла ли она…

Металлический болван медленно кивнул. Кивнул! Значит, в акте «переписывания» я каким-то образом вшил в него некое подобие понимания языка. Импринт, ведомый моей волей. Или просто кристалл научился имитировать, на манер попугая.

Прим. автора: Импринт — единица процесса импринтинга (запечатления), метода мгновенного обучения.

— Встань.

Он встал. Приподнялся с гидравлическим стоном и металлическим скрипом. Сделал шаг. А его нога вместо того, чтобы сделать шаг, зависла в воздухе. Корпус по инерции понесло вперёд. Пятьдесят килограмм металла рухнули на меня. Я едва успел отпрыгнуть, но всё равно получил удар по плечу. По мастерской прокатился грохот, словно уронили шкаф с инструментами. Он лежал, неестественно выгнувшись, и судорожно, с жуткой синхронностью, дёргал всеми конечностями. Как примитивный робопёс, перевёрнутый на спину. Картина прямиком с тех самых архивных записей Boston Dynamics, которые нам показывали на первом курсе.

Так поправка, ни хрена не переписал, стёр под частую. Жестянка не то, что сражаться — стоять не умеет. Он лежал, беспомощно дёргая конечностями. И в этом была какая-то жалкая, унизительная правда. Я не создал воина — я породил инвалида. Немного повозившись с брыкающимся «пациентом», я грубо извлёк пульсирующий алый кристалл из его груди.

Значит, всё только начинается. Надо понять каким образом «вшивать» софт в эту штуку. Хотя бы базовый моторный контроль и пакет команд. А если нет… Если моя теория о кристаллической памяти вообще верна — тогда мне предстоит стать отцом-одиночкой для железного младенца. Учить его ползать, ходить, драться. И, судя по обрывкам в его памяти, учиться его «сердце» когда-то умело. Отлично умело. Вот только сохранилась ли эта возможность?

Ладно, займемся им позже. Я поставил металлического болванчика в угол. Но руки всё ещё дрожали от адреналина неудавшегося «рождения». И в этой дрожи была не только усталость. Была пустота. Чёрная, зудящая дыра под рёбрами, которая требовала заполнения. «Кровь земли». Название пришло само. Оно было не самым подходящим. Оно было единственно верным.

Тяга накатила не мыслью, а физически. Судорогой в сжатой челюсти и холодным потом на спине. Что, если я уже не могу остановиться? Я прислушался. Там, где должен был быть просто живот, теперь жил отдельный, тёплый и требовательный орган — сгусток силы. И сейчас он не пульсировал ровным светом. Он скулил. Тихим, навязчивым гулом, отдававшимся в висках.

К уже запланированным экспериментам добавились новые. Энергией кристаллов можно управлять не только в теле. В мастерской, когда я просто захотел, чтобы капли расплавленного камня текли в нужном направлении — они послушались. Не как инструмент в руках. Как продолжение воли. Моей ли? Я прислушался к внутренним ощущениям. Сгусток тепла в районе желудка — нет, не желудка, чуть ниже, в самом центре тяжести тела. Он поубавил в интенсивности. Точно так же, как тогда, когда я доверялся своей «чуйке».

Это напрягало, запасы таяли, а пещеру затопило. Но мне нужно еще… В голове крутилась уже знакомая тяга проглотить еще один. Что если я уже не смогу остановиться? Она замещает каждый разрыв в мышцах. Каждую клетку не способную больше делиться. Каждую синаптическую связь в мозгу что утратила свою функцию. Она плетёт свою алую, кристаллическую паутину поверх моей биологии. Создаёт идеальный, вечный дубликат.

А что будет, когда «топливо» кончится? Паутина рассыплется. И всё, что она поддерживала — волокна мышц, миелиновые оболочки нейронов, саму структуру тканей — обратится в мелкую, красную, безжизненную пыль. Если процент замещения перевалит за критический… отмена не вызовет слабость. Она вызовет мгновенный, тотальный биологический коллапс. Я развалюсь изнутри за минуты, как мумия на солнце. В лучшем случае — паралич.

Выхода было два. Прекратить. Сейчас. Вырвать эту красную опухоль из своей жизни. Перетерпеть боль, ужасную слабость и молиться, что алый каркас ещё не вырос слишком прочным. Или… стать ей. Слить края раны намертво. Сделать так, чтобы внутреннее пламя не затухало никогда.

Разум отвечало не словами. Образами. Яркими, влажными, пахнущими страхом.

Вот я ослабел. Мои движения снова стали человеческими — медленными, неточными, предсказуемыми. Сергей, с его затаённой злобой видит это. Его глаза становятся холодными. Он не промахнётся заточкой под рёбра. Или пулей в спину «при попытке к бегству».

Вот Кайра. Она не чувствует во мне больше силы. Она чувствует слабость. Её пальцы сплетаются в в знакомы, тихий, смертоносный жест. И моя плоть, лишённая алого щита, послушно рассыпается, как пепел её соплеменников. Без жестов. Без усилий. Просто потому, что она так захотела.

Съесть ещё или… Да кого я обманываю? Я уже жевал очередной камень как самый сладкий леденец в моей жизни. Леденец со вкусом власти.

Да я наркоман товарищи!

Краски стали ярче, звук гудения корабля — чётче, собственные мышцы послушнее. Вкус — металл, пепел и несомненная, абсолютная правильность.

Ладно. Самобичевание — роскошь для тех, у кого есть время. У меня его не было. На повестке вопрос: где взять ещё?

Не просто «где взять ещё?». Где взять много, очень много.

Во-первых определить источник. Во-вторых — разработать метод устойчивого получения.

Я бросил взгляд на бутылек, наполненный тёмной, почти чёрной кровью синекожего матроса. Ключевая аномалия: на кристаллах никогда не было следов крови. Ни капли. Она либо испарялась, либо… впитывалась. Значит, кровь — не просто биологическая жидкость. Она — компонент, возможно, катализатор.

Бутылек был из тех, что я нашел в бункере. В порыве момента, у меня не было времени посмотреть, что происходит с руной на дне, а жаль. Кто-то уже давно и активно применяет «Кровь земли» в своих целях и руна могла стать путём к рациональному применению, ну или хранению.

Очередной кристалл, тщательно подобранный по массе и скорости пульсации, уже лежал в металлическом поддоне на моём столе. Предварительно он был взвешен на примитивных, но точных коромысловых весах. Контрольный образец, почти его близнец по массе, лежал в соседнем поддоне изолированно.

Я откупорил бутыль и вылил всю кровь прямо на кристалл. На моё счастье, она всё ещё не свернулась — странность, достойная отдельного изучения. Кровь земного человека в таких условиях давно бы превратилась в желе. Да и будем честными: у меня были ещё матросы… живой и возобновляемый ресурс. Но расходовать его бездумно — стратегическая глупость.

Зрелище было любопытным и гипнотизирующим. Кристалл не просто намок. Он отозвался. Его ровная пульсация участилась, стала неровной, можно сказать жаждущей. Он втягивал в себя кровь, не оставляя и капли, будто губка. С каждым «глотком» его внутренний свет бился ярче и чаще. Втянув всю без остатка, он замер лишь на мгновение, а затем начал пульсировать снова. Но в этот раз быстрее, увереннее, сытее, чем его брат в соседнем поддоне.

Интересно. А теперь — главное. Контрольное взвешивание.

Выводы были не неоднозначными. Они были бредовыми. Привычные законы физики были уже не впервой посланы куда подальше. Кристалл прибавил в массе. Но вот что сводило с ума любого, кто помнил закон сохранения: прибавил он лишь около одной двадцатой от массы поглощённой крови. Весы не врали, кристалл действительно потяжелел, но куда делась остальная масса? В свет? В тепло? Пока не ясно.

Визуальный осмотр не показал заметного прироста в размерах, а значит мне нужно еще крови и много. Столь сильно обескровить матросов было не разумно, а вот тушка Гволка вполне могла сгодиться.

В полумраке коридора, я чуть не столкнулся со Стариком. Он медленно скручивал самокрутку, прислонившись к стене. Лицо было пепельно серым от усталости, а вот прищуренные в дымке глаза — смотрели остро. Видимо, только что закончил инвентаризацию.

— Марк, можно тебя на секунду? — спокойным, хрипловатым голосом пробасил дед, прижимая языком край бумаги. — Если кратко, то еды у нас дней на семь. Правда, половину из запасов синекожих я бы собаке не скормил. Там такие морепродукты, от которых даже тараканы подохнут, забившись в угол. Половину всех припасов пожрали проклятые бестии. Воды питьевой, по идее, на ту же неделю, если не экономить. Солёной — аж восемь полных бочек, хоть ванную принимай. Ну и всякого хлама по мелочи: металлолом, пара котелков, верёвки, сети…

— Всё записал? — спросил я.

— В уме. Память пока держит.

— Тогда запиши сюда. — Я протянул ему один из пустых журналов с плотными страницами, из тех, что нашел в капитанском столе. — Сам понимаешь, учёт хозяйства и материальное обеспечение можно доверить только тебе.

Дед хитро ухмыльнулся, пряча самокрутку за пазуху, но всё же принял журнал.

— Лесть, человека не красит, Марк. Пахнет попыткой спихнуть рутину. — Он постучал костяшками пальцев по переплёту. — Но так и быть, должность каптёра приму на себя. Хоть кто-то же должен помнить, сколько гвоздей в каждой бочке осталось.

Старик меня бесконечно радовал. Настоящий источник практической пользы, устойчивый, как скала, и предсказуемый, как закон сохранения массы. Надеюсь, старческий маразм обойдёт его стороной. Или… можно подстраховаться. Мысль — острая, сладкая, и навязчивая, как зуд под кожей. Она пронзила моё сознание — растереть в порошок щепотку алого кристалла. Подмешать в чай. Ну или в тупую натереть дедову лысину, втереть в кожу. Укрепить. Омолодить. Сделать его кости прочнее, реакции острее. Сделать своим идеальным, долговечным инструментом. Превратить его в биоробота.

Я физически почувствовал, как внутренний резерв, представлявший собой тёплый, живой сгусток под рёбрами дрогнул, готовый воплотить идею в жизнь прямо сейчас. И, к слову, немного просел подкидывая идеи. Я сжал челюсть, пока не хрустнуло. Нет. Это не я думаю. Это «оно». Дед — не экспериментальный кролик. Пока нет.

— Что с тобой? — прищурился дед, заметив во мне странности.

— Ничего. У меня просто голова болит. Пойдём, поможешь кое с чем разобраться, — буркнул я, отводя взгляд.

Так, эти инстинктивные озарения надо брать под жёсткий контроль. Я не хочу истратить все запасы на сиюминутные, сомнительные идеи. Вопрос лишь «как?». Как поставить барьер между чистым расчётом и этой… творящей жадностью, что жила у меня внутри?

С этими невесёлыми мыслями мы спустились в трюм, где в дальнем углу, на местном аналоге парусины, ждал наш образец для вскрытия. Тушка гволка, что менее других повреждена в бою. Навыки старика знавшего как разделывать туши не по учебникам могли пригодиться. Гриша был бы лучше, он бы сразу понял на что смотреть… но чем богаты, как говорится.

Работали почти молча, под мерцающий свет подвешенного фонаря. Дед, вооружившись коротким прочным ножом из корабельной кухни, вскрывал тушу с хирургической точностью и спокойствием бывалого охотника. От него пахло дымом и кровью.

— Глянь-ка, Марк, — хрипло проговорил он, отодвигая скользкие, синевато-серые внутренности тупой стороной клинка. — Диковина. Где-то я такое видел… у личинок, что ли. Или у червей. Ни выхода, ни намёка на половые органы.

Я присвистнул, делая пометку в воображаемом бестиарии: «Анус отсутствует. Цикл питания: заглатывание > пищеварение > срыгивание излишков. Эффективность — Спорная, Мерзость — Максимальная.» Дед Максим — неплохой популяризатор биологических ужасов.

Серьёзное открытие ждало нас в груди. Мозга, в человеческом понимании, не было. Вместо него был плотный, сплетённый в тугой узел комок нервных тканей, расположенный за грудной пластиной. От него, как спицы, расходились толстые нервные тяжи по всему телу. Даже единственный глаз на боку тянул свой зрительный нерв не по прямой, а делал немыслимый зигзаг через половину туловища, прежде чем добраться до центра.

— Вот же ж слепые и тупые уроды, — покачал головой дед, тыча ножом в нервный узел. — Сигнал от глаза идёт поди не меньше секунды. И как они только в стае-то координируются?

Самым интересным оказался желудок. Не просто мешок, а плотный, мускулистый орган, похожий на кузнечный мех. Дед аккуратно надрезал его, и…

Зелёно-жёлтая жидкость не вылилась, она выплеснулась под давлением, с громким шипением ударив о металлический пол. Там, где она попадала, мгновенно поднимался едкий дымок, и прочная сталь начинала пузыриться, покрываясь чёрными кратерами.

— Мать честная! — рявкнул дед, отскакивая. — Это тебе не соляная! Это «раствори-всё-к-чертям-кислота»!

Мы осторожно, как попало, собрали драгоценную, смертоносную жидкость в несколько толстостенных стеклянных колб, найденных в той же мастерской. Стекло, к счастью, удерживало в себе кислоту. А на дне желудка, не тронутый этим желудочными соками, лежало сокровище.

Не просто кусок металла. Капля. Идеально гладкая, отполированная до зеркального блеска. Будто её выточили на высокоточном станке, а не выварили в кишках твари. Размером с мою голову, тяжеленная. Она была слишком идеальная. Природа не создаёт таких форм, а значит желудок гволка даже не орган в привычном понимании, а по сути своей тигель.

— Интересно, — пробормотал я. — Такую можно найти в каждом?

Но это было ещё не всё. Прагматичный ум требовал эксперимента. Мы взяли несколько обломков ржавого железа с корабля, кусок медной проводки и бросили в небольшую мензурку с кислотой. Реакция была мгновенной и впечатляющей. Металл не просто растворился. Кислота, похоже, жрала всё, кроме чистого метала. Ржавчина (оксиды) исчезла в бурлящей пене. Медная проволока очистилась до розового блеска. А от стального обломка остался лишь комочек странного, серебристого, тягучего вещества, плавающий на дне подобно ртути.

Я замер, глядя на это. В голове не просто щёлкнуло. Это было настоящее озарение, но в этот раз исключительно мое.

— Дед, — сказал я тихо, и голос мой прозвучал странно, даже для меня самого. — Ты представляешь?

Старик посмотрел на меня, вытирая руки тряпкой.

— Находим мы руду. Буквально любую. Кидаем её в пасть голодному гволку. Эта тварь… она даже не хищник. Она идеальный биореактор. Её желудок сжигает всё лишнее, все примеси и шлаки, а на выходе… — Я поднял с помощью зажима каплю чистого металла. — Чистейший, уже готовый к ковке продукт. Никаких затрат энергии. Бесплатный труд. Без доменных печей, без сложных техпроцессов.

Дед медленно выдохнул дым, его глаза сузились до щелочек, в которых мелькал не страх, а холодный, охотничий азарт.

— Ферму, значит, заводить будем?

— Нет, не ферму, — поправил я, чувствуя бегущих от основания позвоночного столба мурашек от масштаба замысла. — это будет целый, мать его, металлургический завод. Первый шаг к нашей новой цели — заставит саму пустошь пахать на нас. Или хотя бы её самых мерзких обитателей.

Я уже представлял лицо Кайры, её брезгливо-презрительную гримасу, когда в трюме её безупречного инопланетного корабля появятся загоны, где будут хрюкать и отрыгивать слитки эти монстрики. Мысль согревала душу. Почти как алый кристалл.