Выживание

Глава 2. Здравствуй, дивный новый мир

Сознание возвращалось нехотя, цепляясь за обрывки видений,

как утопающий за соломинки. Оно сопротивлялось, не желая покидать уютную, безболезненную пустоту беспамятства. Но реальность, грубая и неумолимая, настойчиво стучалась в виски пульсирующей болью. Все тело ныло, ломило, будто его переехал не поезд, а целый бульдозер, а затем еще и хорошенько проутюжили. Особенно злобно пылала ссадина на лбу — горячая, липкая точка. Голова шла кругом, в ушах стоял высокий, пронзительный звон, заглушавший всё остальные звуки. Но постепенно, сквозь эту белую шумовую завесу, мир начал возвращать краски — не яркие, а приглушенные, выцветшие, будто подернутые пеплом.

Я пришел в себя, лежа ничком на… стене? Нет, на том, что еще недавно было стеной купе, а теперь превратилось в пол. Пыль, едкая и мелкая, щекотала ноздри, забивалась в горло. Я лежал на холодной, обитой дерматином поверхности, а над головой, в немыслимом положении, торчали оторванные полки, свисали лохмотья шторки. И прямо перед моим лицом зияло то самое окно, еще недавно дарившее мне абсолютно незабываемый вид на мелькающие леса и поля. Теперь в его раме была лишь плотная, неподвижная серая мгла. Все тело отзывалось на попытку пошевелиться протестующей волной боли. Скрипя всеми суставами, как старый «жигуль» на морозе, не без труда я начал выбираться из-под завала багажа, который рухнул с верхних полок. Движения были медленными, осторожными, методичными. Я не спешил, ощупывая себя на предмет переломов сразу после того, как получал доступ к новой части тела: пальцы, кисть, предплечье, плечо. Каждый новый участок, признавшийся подчиняющимся мозгу и лишь ушибленным, а не сломанным, был маленькой победой.

Вагон наполняли звуки, из которых складывалась симфония катастрофы: сдавленные хрипы и стоны, доносящиеся из-под обломков, протяжный, безутешный плач где-то в другом конце вагона — женский или детский, — что добавляло в эту картину незабываемых, леденящих душу красок. Паника висела в воздухе густым, удушливым запахом пота, крови и разлитого чая. Меня откровенно трясло, мелкой, неконтролируемой дрожью. В мои планы явно не входило угодить в железнодорожную аварию. Да и видно, головой я приложился знатно — в висках стучало, а в памяти всплывали обрывки того, что предшествовало темноте. Такую хрень, что сплывала в памяти, разве что во сне можно увидеть. Беспроглядная тьма, будто вселенская, а потом — непередаваемая, хаотичная феерия ослепительных белых огней, пронзающих черноту. Искры, снопы холодного, режущего глаза света. «Тьфу ты, — с силой выдохнул я, пытаясь рассеять видение. — Привидится же такое… видно знатно меня приложило».

Собрав волю в кулак и стиснув зубы от пронзительной боли в ребрах, я смог, наконец, встать на колени, а затем, ухватившись за край полки, — и на ноги. Проведя финальный, тщательный осмотр своего бренного тела, я с удивлением сделал вывод: я чертов везунчик! Жуткая, по всем видимым признакам, смертельная авария, а я относительно цел. Все кости не только на своих местах, но, кажется, даже не сломаны. Ну, или адреналин, бушующий в крови, заставляет меня так думать, создавая иллюзию целостности. Итог: с десяток ушибов, которые обещают расцвести синюшными пятнами, да та самая предательская ссадина во лбу. Обошелся малой кровью. Буквально.

Стерев с глаз засохшую, липкую кровь с помощью рукавов любимого свитера — того самого, толстого, грубой вязки, который много лет назад связала мне уже почившая бабушка, — я стал перебирать багаж под ногами. Пластиковые бутылки, смятые коробки от шоколада, чья-то туфля на каблуке, детский плюшевый заяц с оторванным ухом… Где же мой рюкзак? Сердце заколотилось чуть чаще — в нем был паспорт, деньги, зарядка для телефона (сам телефон, увы, я обнаружил в кармане разбитым вдребезги). Рюкзак нашелся почти сразу, но был придавлен почти метровым продолговатым футляром, похожим на чехол от бас-гитары. Пригляделся — нет, в таком чехле явно не гитара. Материал — плотная, потертая на углах кожа, с массивной молнией и дополнительным внешним

карманом. Любопытство пересилило осторожность. Я расстегнул этот карман. И обомлел. Карман был под завязку туго набит красными пластиковыми гильзами. Патроны. Калибр 12/76. Охотничьи.

«Дед Максима игрушка, не иначе, — медленно пронеслось в голове. — Ну не удивительно, дед и внешне заправский охотник». Я вспомнил того седого, жилистого старика с пронзительными глазами, он казался спокойным и основательным, словно вырубленным из векового дуба.

Хорошенько взвесив все за и против, что в моем состоянии было равносильно попытке решить уравнение со множеством неизвестных, я принял решение. Футляр был тяжелым, внушительным. Дед, где бы он ни был, не факт, что пережил аварию. А мне будет спокойнее, если такая опасная штука окажется в руках рассудительного молодого человека, как я скромно себя посчитал. Куда хуже, попади она в руки кому-то, обуреваемому паникой или шоком. Эта логика, возможно, была ошибочна, но в тот момент она казалась железной.

Успокоив таким образом совесть, я закинул свой рюкзак на плечи, а тяжелый кожаный футляр перевесил через другое плечо. Следующая цель — выбраться наружу. Воздух в вагоне становился все более спертым, пахло пылью, железом и чем-то еще, сладковато-тошнотворным. Я стал карабкаться по бывшей стенке купе, используя торчащие кронштейны полок как скальные выступы. Моя цель — добраться до верхнего, по нынешнему положению, окна, благо стекла в нем уже не наблюдалось, лишь зияла дыра, обрамленная осколками, а за ней — пепельно-серое, низкое небо. Что странно… Я попытался сориентироваться во времени. По идее, когда мы сошли с рельсов, уже смеркалось. Неужели я провалялся без сознания целые сутки? Нет, не может быть. За сутки сюда уже бы прибыли спасатели, вертолеты, был бы слышен гул моторов, крики. А здесь стояла гробовая, давящая тишина, нарушаемая только стонами изнутри состава.

Приложив немало усилий, я смог взобраться на переборку, разделявшую купе, и присесть отдохнуть. Отсюда, сверху, открывался жуткий вид на разруху внутри. Заглядывать в соседнее купе решительно не хотелось — больно там было тихо. Слишком тихо. Хотя с другого конца вагона все еще доносились всхлипы и приглушенные стоны. Но, подтягиваясь, чтобы сделать следующий рывок к окну, избежать взгляда в соседнее купе не удалось.

Картина открылась принеприятнейшая. Три тела. Двое мужчин и женщина. Они лежали в неестественной, спутанной позе, словно куклы, брошенные в угол. Кровь. Ее было много. Темные, почти черные пятна пропитали одежду и разлились по дерматину пола. Мужчина, лежавший сверху, был пронзен огромным, похожим на копье, осколком стекла, все еще торчавшим из его груди. Ужас сковал меня на мгновение. Любого нормального человека должно было стошнить. Благо, я последний раз ел только пару бутербродов на завтрак, и желудок был пуст. Да и будем честными, современный человек, имея доступ к интернету, уже порядком, к сожалению или к счастью, закалил свой разум жуткими видео с краев соцсетей. Но, с другой стороны, между просмотром экрана и вот этим, живым, дышащим смертью за три метра от тебя — пропасть. Я резко отвел глаза.

Гоня эти противоречивые мысли, сидя на узкой переборке, я перевел дыхание и аккуратно стал тянуться к пустой оконной раме. По-хорошему, там могли быть острые осколки, и распороть руки до мяса не хотелось. Но о защите рук стоило думать раньше. Повязать что-то, сидя на этой перекладине, было решительно невозможно, а перчаток в моих карманах не водилось. «Ну, да и хрен с ним», — прошептал я себе для храбрости. Еле-еле дотянулся до края рамы и повис на руках. Мускулы, уже измотанные, закричали от напряжения. Вот тут всплыла моя недальновидность. Футляр с ружьем, болтаясь за спиной, предательски цеплялся за противоположный край рамы, не давая возможности протиснуться наружу.

Решение пришло, быстро. Чуть качнувшись, я с нечеловеческим усилием вновь подтянулся и поставил ноги на переборку, освободив одну руку. Дрожащими пальцами расстегнул ремень, скинул тяжелый футляр с плеча. Потом, едва высунув руку за край вагона, я закинул футляр подальше от края, на внешнюю поверхность вагона. Раздался глухой стук кожи о металл. Затем, уже вновь повиснув на раме и собрав последние силы, я сделал рывок, подтянулся и, помогая себе ногами, вывалился наружу. Упал на грудь, едва не соскользнув с покатой металлической поверхности.

Я встал и застыл. Ох, черт…

Это был не сон. Никакой морок, никакие галлюцинации. Я ущипнул себя за руку до боли — пшш, база, повторяю, это был совсем не сон. Перед моим взглядом, простираясь до самого горизонта, лежала пустыня. Но не желтая, не песчаная. Она была ржавой. Кроваво-красной, как запекшаяся кровь или окислы железа. Такая же ржавая, бурая, местами с фиолетовыми и охристыми прожилками земля уходила вдаль, к гряде горных массивов на горизонте. И горы были того же, невероятного, инопланетного ржавого цвета. Небо над этим марсианским пейзажем было не голубым и не серым, а тускло-белесым, как молочное стекло, без намека на солнце, туч или птиц. Ни деревца, ни травинки. Ни звука, кроме слабого, завывающего в ушах ветра, которого, кажется, и не было вовсе. Абсолютная, всепоглощающая тишина, давящая тяжелее любого груза.

Я осел на стенку вагона, ноги сами подогнулись от представшей перед моим взором картины. Это не удручало. Это ужасало. Это выбивало почву из-под ног, стирало все понятные ориентиры. Я просидел в оцепенении, не зная, сколько времени — минуту, пять, десять? Мысли метались, как загнанные звери, не находя выхода. «Где я? Что это? Как это возможно?». Постепенно, сквозь шок, начало пробиваться рациональное, спасительное «надо». Надо взять себя в руки. Потому что в вагонах, там, за спиной, есть еще живые люди, которым нужна помощь. И кому-то я, возможно, еще в силах помочь. Эта простая мысль стала якорем.

Я оглянулся по протяженности состава. Картина была сюрреалистичной. Благо, не все вагоны были перевернуты. В передней части два вагона стояли как положено, на своих колесах, но опершись правым бортом на выступ скальной породы того же ржавого цвета, будто поезд рухнул в карьер. Следующие три были накренены сильнее, уходя в песок. А последние два, включая мой, лежали на боку, как мертвые киты. На соседнем вагоне, том, что был перед моим, сидели две фигуры — мужчина и женщина. Они сидели, обхватив колени, просто сидели и смотрели в пустоту. Их состояние было знакомым — глубокая прострация. И около них, активно жестикулируя, пытался привести их в чувство уже знакомый

мне дед Максим. Рядом стояли еще несколько мужчин, выглядевших относительно собранными.

Пройдя по «крыше» своего перевернутого вагона — а это была его боковая стенка, — стараясь не свалиться в зияющие оконные рамы и по возможности заглядывая в них пореже, я добрался до прогала между вагонами. Сцепка была порвана, и между моим и соседним вагоном зияла полуметровая щель, в глубине которой темнел тот самый ржавый грунт. Собравшись, я не очень уверенно перепрыгнул с одного металлического ребра на другое. Мое приближение заметили почти сразу.

— О, еще один, выбрался. И даже на ногах, — пробасил крепкий, широкоплечий мужчина средних лет с короткой стрижкой и уже проступающей сединой на висках. Лицо его было исцарапано, но взгляд — твердый, собранный. Он оценивающе меня оглядел, и после небольшой паузы добавил: — Как себя чувствуешь, молодой человек?

— Марк, — представился я, сухо сглотнув. — Ноги-руки на месте. Вроде цел.

— Вот и славно. С нервами как? — Его взгляд был проницательным. — Здесь не санаторий. В некоторых купе живых не осталось. Кто-то на последнем издыхании. Всем не помочь, увы. Но вот таких, — он кивнул в сторону белобрысого мальчишки лет пятнадцати, сидевшего в ступоре чуть правее и беззвучно шевелящего губами, — можно вытащить и попытаться привести в чувство.

— Принимай! — раздался резкий возглас из оконной рамы за спиной мужчины. Мы обернулись. Я и незнакомый мне тучный, лысеющий мужчина лет сорока в растянутом свитере подошли к окну. Изнутри еще трое мужчин, красные от натуги, выпихивали наружу паренька лет десяти-двенадцати, всего измазанного слезами, соплями и пылью. Он был в шоке, не сопротивлялся, не плакал, просто был податливым, почти инертным комочком. Схватив мальчишку под мышки, мы с грузным мужчиной синхронным движением вытянули его на «свежий» воздух. Ребенок, почувствовав под ногами опору, вдруг зашелся в истерическом, беззвучном плаче.

Наша импровизированная спасательная операция заняла, как показалось, целую вечность — на деле пару часов. За это время, обходя перевернутые и наклоненные вагоны, нам удалось вытащить еще пятерых «относительно целых»: двух женщин, подростка и двух мужчин. Слово «целых» было относительным — у всех были травмы, ушибы, переломы, шок. Но они могли двигаться. Им можно было помочь.

Большая же часть запертых в металлических коробках были либо уже мертвы, либо не подлежали транспортировке. Такой вердикт им почти всегда выставлял Григорий — тот самый грузный мужчина, с которым мы вытягивали первого пацана. Как выяснилось по ходу дела, он по профессии судмедэксперт. Его лицо, обычно, наверное, добродушное, теперь было каменной маской беспристрастности. Он заглядывал в купе, быстро, почти бегло осматривал тела, щупал пульс, проверял зрачки. И выносил приговор: «Не жилец. Массивная кровопотеря, несовместимые повреждения». Или просто: «Уже отошел». Он же оказывал последний акт милосердия тем из них, кто находился в сознании, но был обречен — тем, у кого были раздроблены таз или позвоночник, кто истекал кровью из перерезанных артерий. Он делал это быстро, профессионально и с ледяным спокойствием, используя длинное, тонкое шило из какого-то своего набора. Я помогал ему в этом кошмаре. Не медицински, а физически — иногда нужно было отодвинуть завал, подать инструмент, помочь перевернуть тело. Каждое такое «последнее дело» оставляло во рту вкус медной горечи, а в голове — пульсирующий вопрос «а правильно ли?».

Кто-то, не видевший этих глаз, полных невыносимой боли и мольбы, кто-то, не слышавший этих хрипящих, прерывистых стонов, сказал бы, что мы бессердечные убийцы, что этим людям нужна была помощь, а мы обрывали их жизни. А я, пройдя этот ад, скажу: по-настоящему бессердечно было бы оставить их умирать там, в темноте, корчась в страданиях часами, а может, и сутками. Многие действительно были не жильцами. Может, им и могли помочь, выходить в современных больницах, со скальпелями, аппаратами ИВЛ и донорской кровью. Но здесь, в этой рыжей пустыне, под белесым небом, такой роскоши не было. Было только шило и решение избавить от мучений. Это был не акт жестокости. Это был акт отчаяния и последней, уродливой гуманности.

Находились среди пострадавших и излишне, как казалось в той ситуации, сердобольные личности. Одна женщина, с перебинтованной рукой, рыдала, кричала, что мы убийцы, что нельзя, нужно пытаться спасать всех. Артем — тот самый представительный мужчина с седыми висками, который представился начальником поезда, — спокойно, но твердо спроваживал таких в «временный лагерь», разбитый во втором, почти не пострадавшем вагоне. Туда же отправляли детей и тех, кто был в глубоком шоке.

— Сильнее всего, — сказал Артем, когда мы на минуту присели у сцепки, чтобы перевести дух, — пострадали именно хвостовые вагоны. Импульс, срыв с полотна… Первые два, с номерами 4 и 3 относительно целы, люди отделались легким испугом и непониманием ситуации. Шефство над происходящим там взял на себя Сергей. А вот здесь… — Он тяжело махнул рукой в сторону хвоста. — Здесь кошмар.

На мой прямой вопрос о том, где же остальные вагоны поезда — ведь их должно было быть больше десятка, — последовал долгий, многозначительный вздох. Его лицо исказила гримаса, в которой смешались страх и полное не понимание.

— Как оказалось, а нет их, Марк. Совсем нет. Впереди только невероятно деформированный от удара… отсек. Даже не вагон. Остатки туалета вагона номер 2, не больше. И все. Рельс нет. Земля — вот такая. — Он пнул ботинком рыжую, твердую как камень почву. — Аналогично… ситуация обстояла и с вагонами в хвосте. Пойдем, я покажу. Лучше один раз увидеть.

Мы дошли до конца состава — до того самого девятого вагона, на котором я приземлился. Артем указал на сцепное устройство. Оно было порвано, как и все остальные. Но не вырвано, не смято. Край последнего вагона, место, где должен был крепиться десятый, вагон-ресторан, было… идеально ровным. Зеркально гладким, будто отполированным до блеска фрезерным станком. Ни заусенцев, ни следов разрыва металла. Чистый, ровный срез, за которым была только ржавая пустыня и наши тени, странно короткие в этом рассеянном, безсолнечном свете.

Я стоял и смотрел на эту невозможную гладь, чувствуя, как последние остатки рационального мира рушатся, проваливаются в эту гладкую, металлическую пропасть. Мы не сошли с рельсов. Нас вырезали. Аккуратно, без лишнего шума, вырезали из привычной реальности и перенесли сюда. В это рыжее, безжизненное нигде.

Ветер, которого не было, завыл в ушах чуть громче. И в его звуке мне почудилось что-то древнее, голодное и бесконечно чужое.