Выживание

Глава 17. Ремонт и обслуживание (включая душу)

— Марк, это не он. — Голос Сергея был не просто обречённым, а опустошённым, как будто у него из-под ног выдернули последнюю соломинку. — Совсем не он. Может… круг ещё?

Я долго молчал, вжимая в глаза подзорную трубу до боли, пока по краям зрения не поплыли багровые круги, сливающиеся с пейзажем внизу. Боль удерживала мое сознание от ускользания в ту же пустоту, что была в голосе Сергея. Он был прав. Внизу лежало не призрак нашего утерянного прошлого, но что-то чужое, вросшее в пустошь, как костяк доисторического зверя. Последний ориентир был утерян.

Мозг, вопреки воле, проигрывал варианты.

Вариант А: перенос был точечным и поезд исчез в иной точке.

Вариант Б: Буря попросту стёрла тонну метала в пыль, во что я, честно говоря, не верил.

Вариант В: мы ошиблись в координатах, и наш мир — это лабиринт с двигающимися стенами.

Все варианты вели в тупик. Все говорили об одном: правила здесь писали хрен знает как.

— Не поможет, — сказал я, и собственный голос прозвучал удивительно спокойно, почти бесстрастно. — Если он не здесь, значит, его либо не было вовсе, либо бури унесли его так далеко, что искать бесполезно.

Мы уже успели пополнить трюм запасами солёной воды, благо помощь Кайры оказалась неоценимой. Задняя часть посудины оснащена целой системой складных рамп и манипуляторов — на манер грузовых самолётов. Это объясняло отсутствие грузового люка на верхней палубе. Синекожие матросы, под её отрывистыми командами, приволокли и установили устройство, в котором никто из нас не смог бы идентифицировать насос.

Оно было похоже на сплетение корней из стекла и пульсирующих металлических жил. При работе оно не буквально пело — едва слышимый, высокий звук, который резонировал где-то в черепе. Вода из озера не перекачивалась, а словно конденсировалась из воздуха у его основания, образуя плотную, мерцающую струю, которая, проходя через устройство затем сама направлялась в ближайшую бочку.

Это был именно он, чёртов магический насос, беззвучно выкачавший тонны воды из озера за считанные минуты, работающий на принципах, от которых мой инженерный ум тихо плакал в уголке.

Самодовольное лицо иномирки надо было видеть. Её прям распирало от чувства собственной важности и интеллектуального превосходства. Тонкая изогнутая бровь, лёгкая усмешка в уголках губ — она смаковала, наслаждалась моментом. Я же лишь кивнул, делая очередную пометку в блокноте: «Гидрокомпрессия? Силовое поле-конденсатор? Принцип работы не ясен подлежит изучению». Я стойко принял этот удар в нашей шахматной партии за контроль над кораблём.

На мое счастье, предательски убывавший счетчик зарядки не был трагедией, кровавых жертв для перезарядки не требовалась. На мой вопрос «что делать?» Кайра не просто показала жесты. Она провела целый немой урок. Обрисовав ядро, она затем приложила ладонь к панели, закрыла глаза, изобразила медленное, глубокое дыхание. Потом резко открыла глаза и ткнула пальцем в палубу, в основание корабля. Она показала не процесс, а состояние: корабль должен «уснуть», укорениться, чтобы кристалл мог «вдохнуть» энергию из самого мира.

Сранный кристалл буквально дышал, он восполнял внутренний запас постоянно, но на удержание высоты тратил ее быстрее чем мог восполнить. От того он требовал периодического приземления для перезарядки. Тратил же энергию он буквально на всё. Технология, конечно, была чертовски элегантна — вечный, почти живой двигатель. Но вот необходимость регулярных стоянок грозила постоянным потоком проблем.

А сейчас, вот уже второй час, мы методично, квадрат за квадратом, исследовали панораму под собой. Не пустошь — это место было другим. Там, где должна была быть знакомая, ненавистная ржавая равнина у подножия Стены, теперь простиралась местность, будто пережившая чудовищную лихорадку. Плато было изрезано свежими, глубокими каньонами с острыми, не успевшими обветриться краями. Валуны, которых я не помнил, лежали, будто разбросанные рукой ребёнка — некоторые были перевёрнуты, обнажая нижние слои породы другого оттенка. Ландшафт не просто передвинулся. Он был слеплен из кусков, как коллаж сумасшедшего. Здесь читалась не сила, а ярость. Не процесс, а припадок.

Штука под нами напоминала не локомотив, а бронированного колосса, уснувшего посреди пустоши. Десять метров в высоту, двадцать пять в длину. Гигантские трубы, похожие на вулканические жерла, почернели от копоти. Колёса — не колёса, а стальные скаты высотой в два человеческих роста, наполовину утонувшие в красном песке. Броня была не гладкой, а чешуйчатой, как у броненосца, и вся испещрённая шрамами от попаданий чего-то очень крупного. Это был не паровоз. Это был сухопутный дредноут, и он явно погиб в бою.

— Наш поезд не нашли. Нашли его боевого брата. Мёртвого, — сказал я указывая на исполина

Сергей молчал, просто голову опустил. И в этом жесте было больше всего сказано, чем если бы он кричал во все горло. Лицо — как каменное, но вот-вот треснет. Не то чтобы ему было все равно, просто он сдался. Сдался, потеряв последнюю надежду перед лицом какой-то жуткой правды.

— Ладно, — сказал я, принимая решение. — Паркуемся здесь. У его борта. Тут и переночуем, что внутри посмотрим с утра. — Я замялся, прокручивая в голове список дел. Да, точно. — И… похороны Григория начнём, как только сядем. Без отсрочек.

Я определенно хотел заглянуть внутрь, огромные трубы указывали на тот факт, что работала эта хрень на ископаемом топливе, сама технология не впечатляла на фоне нашей посудины, но вот горючее — вещь.

— Ладно паркуемся здесь, тут и переночуем, осмотрим что там внутри завтра, — я замялся, да точно, — похороны начнём, как только сядем. — распорядился я.

Пока Кайра отдавала тихие команды матросам у штурвала, а корабль с мягким гулом начал разворачиваться, я посмотрел на Сергея. Он смотрел в пустоту, где должен был быть поезд. Его спина была прямее, но в этой прямоте читалась не собранность, а окаменелая горечь. Он хоронил надежду. И мы сейчас будем хоронить Григория. А завтра… завтра нам предстояло заглянуть в брюхо этому стальному ископаемому и узнать, какие ещё сюрпризы приготовила для нас эта бескрайняя, перекраивающая сама себя пустошь.

Панихиду мы устроили знатную. Ну, то есть, по правилам выживания: быстро, без лишних соплей, но в тишине, чтобы все прочувствовали момент. Это был не обряд скорби, а простая процедура. Нужно было разобраться с прошлым, признать поражение, чтобы идти дальше без лишних проблем. Эмоции — это то, на что у нас не было времени. Но видимость их была необходимостью. Я толкнул речь — о том какая невосполнимая утрата, как дорого нам это стоило, и что Гриша всегда будет в нашей памяти. Ну, вы знаете, стандартный набор штампов для таких случаев. Надеюсь, мои потуги сошли за искренние и произвели нужное впечатление.

Потом остальным я тоже дал возможность высказаться. Дед Максим крякнул что-то короткое, по-солдатски — типа тоста, только без водки. Сергей вообще молчал, только кулаки сжал и кивнул, когда на него посмотрели. Кайра даже речь толкнула. Подошла, голову опустила — не перед нами, а как бы перед самой смертью — и защебетала что-то своё. Мелодично прям по-птичьи. Надеюсь, не поливала нас грязью и не накладывала проклятие. Хотя с её тоном было не разобрать.

Потом пришла очередь синекожих. Мы выложили их тела рядом — командира и тех, кто погиб на палубе. Кайра снова вышла вперёд. На этот раз её речь была другой — не щебет, а низкое, ритмичное бормотание, похожее на чтение мантры или сурового приказа. Я зорко следил за её руками, ожидая тех самых сложных жестов. Но их не было. Она просто стояла, устремив взгляд на тела, и слова лились сами по себе. И тогда тела… вспыхнули. Не от факела, не от искры. Просто загорелись сами по себе каким-то тусклым бронзовым светом, задымились слегка и быстро превратились в мелкий холодный пепел. Никакой грязи, быстро и без запаха гари.

Удобно? Бесспорно. Гигиенично. Но у меня в животе похолодело. Я не видел жестов. От её слов не тянуло силой, как раньше. Но это сработало. Значит, сила была в словах. Или в ней самой. Мысль о том, что меня могут вот так, без всякого театра, обратить в прах парой правильно подобранных фраз, не вызывала энтузиазма.

Тела мародёров и гволков (одного я сохранил для вскрытия) мы выкинули за борт ещё у Стены — не стоили они траты «топлива» на столь изящную кремацию. Пусть красный песок и его обитатели разберутся с ними по-своему.

Сергей и дед Максим, мрачные и изнеможденные пошли в низ, на жило уровень, видимо выбирать себе каюты. Я же, отряхнув с рук невидимый пепел церемоний, отправился туда, куда стремились мои мысли всё это время. В мою новую личную мастерскую.

Кайра шла мимо по коридору и вдруг остановилась. Она кинула на меня такой взгляд — не просто с презрением, а как будто я посягнул на её собственность. Потом посмотрела на ручку двери. Тут-то я и понял: это её мастерская. Личное место, где она, наверно, копается со своими штуками или колдует с техникой. Она поджала губы, фыркнула и ушла, ничего не сказав. Но она сжала тонкие губы, брезгливо отвернулась и пошла прочь, не сказав ни слова. Не стала ругаться. Пока что. Это молчание было красноречивее любой истерики. Оно буквально кричало: «Забирай! Я свое ещё верну.»

Я толкнул дверь и зашёл внутрь, замок сам щелкнул за спиной. На миг прислушался к тишине, нарушаемой лишь легким гудением кристалла, и еще каких-то систем где-то в недрах корабля. Пахло тут свежестью, металлом и какими-то незнакомыми специями. Ни крови, ни пепла, никаких тебе тяжёлых взглядов. Только инструменты. И работа. И я наконец мог позволить себе не быть капитаном, скорбящим товарищем или переговорщиком с инопланетянкой. Здесь я снова мог быть просто Марком. Тем, кто разбирает сложные штуки на запчасти, чтобы понять, как они работают. А потом, возможно, собрать их заново — в этот раз по-своему. В этом процессе была честность, которой не было в потужных речах над мертвецами. Деталь либо подходит, либо нет. Схема либо работает, либо нет. Тут обмануть нельзя, и это было лекарством для моей души, уставшей от полуправд и стратегий.

Первым делом я зажал скрижаль в тисках с мягкими губками под линзой. Мои пальцы привыкли к микросхемам, к пайке, к родным и понятным даташитам. Здесь же — только тихая, тёплая поверхность и молчаливые узоры. Я водил увеличительным стеклом, зарисовывал кластеры рун в блокнот, пытался найти начало, конец. Бесполезно. Это была не плата. Это была страница из книги законов мироздания, написанная на языке, где каждая буква — глагол.

Сходство с обгоревшей пластиной мародера было не поразительным, а обескураживающим. Как если бы дикарь с дубиной носил на груди сломанный смартфон, хотя и не повторяли точь-в-точь. Простейшие логические вентили — «И», «ИЛИ» — угадывались с первого взгляда, их выдавало расположение. Мой мозг, воспитанный на Булевой алгебре, цеплялся за эти намёки на порядок. Но блоки действия… Обитель первозданного хаоса в глазах дикаря. Десятки, а то и сотни символов, сплетённых в узлы, которые могли означать что-то вроде «создать гравитационную аномалию при условии когерентного пси-сигнала, иначе инвертировать поток эфира».

Скорее всего пластины — это не процессоры общего назначения. Каждая заточена исключительно под одну гиперспецифичную функцию. У мародера это скорее всего была поддержка личного щита (ну или он чудак — таскал на груди сгоревшую плату). У моей… да хрен его знает. Управление гравитацией? Коммуникация? Инструкция «перепиши реальность под себя»? Понять это в одиночку я не в силах. Нужен знаток — ключ к пониманию. И ключ этот — Кайра. Но просить — значит показывать слабость. Да и не пойму я ее, сначала освоить ее язык, а ее заставить освоить мой.

А теперь — сладкое. Мой механический друг.

Я скучал поэтому. По запаху машинного масла, по понятности и честности механизма. На Земле я собрал своего металлического болванчика в качестве курсовой — примитивного, от того громоздкого, но своего.

Этот был иным. Его создатель не знал о существовании винтов в любом виде — всё держалось на защёлках и пазах. Элегантно, пока не помнёшь. Разбирать повреждённый корпус было задачей со звездочкой. Архитектура поражала: привычные сервоприводы соседствовали с узлами, где шаровые шарниры висели в воздухе, удерживаемые не магнетизмом (иные металлические части не притягивались), а чем-то иным — полем, отталкивающим сам материал. Решение — крутое, свобода движений должна была быть феноменальной.

И вот оно — сердце. Кристалл. Не алый, как у меня в кармане, не голубой как сердце корабля, а глубокого, бездонного индиго. Он был вырван из гнезда, и по сколам текли умирающие искры.

Ошибка. Любопытство. Прикосновение.

Удар пришёл не в тело, а напрямую в разум.

Мир не погас. Он взорвался мириадами новых образов.

Я не видел. Я был.

-

Я-робот: скрежет инструмента по моей оптике, металлическая нежность рук седого старика с морщинистым лицом. Я-слуга: точный вес ключа в захвате, подача под нужный угол. Я-страж: алый горизонт, датчики угрозы, воющие тихой сиреной. Девочка. Её тепловой контур вплетён в мои базовые приоритеты. Абсолют. Защитить.

Люди в тряпках. Биосигнатуры помечены как [Враждебные/Потенциально дружественные? Протокол неясен. Наблюдать].

И… Волны. Не звук. Прямое вливание смысловых пакетов в центр процессора.

Паукообразный. Он говорил.

Все понимали. Я — нет.

Моя архитектура была слепа к этому каналу. Я был глухим среди слышащих. И эта изоляция — острая, режущая, как сбой в диагностике, — было мучительнее любого даже критического повреждения пневмосистемы.

-

Я вынырнул. С хлюпающим, рвущим перепонки шумом в ушах. Сидел, прижавшись спиной к холодной стене мастерской, в тишине, которая теперь казалась оглушительной. Ладонь всё ещё сжимала кристалл цвета индиго. Но теперь я знал.

Это не просто батарея. Это была душа-суперпроцессор она хранила память. И она была ранена. Оторвана от тела. Одинока.

И во мне что-то отозвалось. Не мысль. Порыв. Тёплый, сладкий, мучительный. Он поднялся из самого нутра, из того места, где все ещё полыхало пламя, разожжённое субстанцией. Он смыл сомнения, осторожность, страх.

«Исправить. Восстановить. Сделать целым».

Рука — моя, но в то же время не моя — нырнула в карман. Сама. Алые кристаллы высыпались на ладонь. Пять кровавых слез. Они не таяли. Они растворяли границы между собой, сливаясь в единую, пульсирующую каплю света. Она ведомая волей тянулась к ядру робота, как вода в воронку.

Я не управлял процессом. Я наблюдал. Заворожённо. С ужасом. С восторгом.

Субстанция находила пути сама. Она затекала в микротрещины, вытесняла угасающий свет индиго, переписывала решётку кристалла изнутри. Цвет менялся: Индиго — > фиолетовый — > багровый — > густой, живой алый, цвет свежей крови и древней силы.

Новое ядро начало пульсировать. Не как сердце, но как звезда в миниатюре. Ритм отдавался в костях, заставляя дрожать воздух. Внутри меня что-то ликовало и пело на забытом языке камня и крови. Где-то на задворках сознания, кричал испуганный Марк Соколов — инженер осознавший, что законы термодинамики и сохранения энергии только что были вежливо отправлены в нокаут. Он понимал, что впустил в себя нечто гораздо большее, чем инструмент.

Но было поздно. Процесс шёл. И он чувствовался… единственно правильным.

Когда пульсация улеглась, передо мной лежал не просто робот. Лежало металлическое дитя моей воли и чужой крови земли. Его швы светились тусклым алым румянцем. Кристалл в груди мерцал ровно, послушно.

Я медленно выдохнул. В мастерской пахло маслом, металлом и… озоном. Как после грозы. Как после родов.

Взгляд упал на скрижаль, лежащую на столе. Горячий серый сплав, молчаливые руны. Всего час назад она была вершиной непознаваемого.

Теперь я смотрел на неё и думал:

«Я смогу тебя прочитать. Скоро».

Потому что я только что не починил машину. Я не собрал устройство. Я вдохнул жизнь в мёртвый металл, подчинив своей воле древнюю, чужеродную силу. Я перестал быть инженером, подбирающим детали. Я стал творцом, сплавляющим материю и волю. И граница между технологией и магией, которую я так яростно искал, оказалась не стеной…

Она оказалась дверью. И я только что переступил её порог.