Выживание

Глава 13. Расчёт стервятника, или Прогулка по пустоши

Подъём дался нам тяжело — не столько из-за высоты, сколько из-за предательского грунта. Песок под ногами был не стабильной породой, а сыпучей массой, с каждым шагом сползавшей вниз, увлекая за собой камни размером с кулак. Когда под Григорием внезапно поползла целая плита, он, потеряв равновесие, кубарем покатился прямо к кромке обрыва. Его массивное тело, казалось, было обречено сорваться в водную бездну нового озера. Лишь чудом он зацепился сапогом за торчащий камень и замер, задыхаясь, в метре от пропасти.

Нам пришлось исхитриться, создав живую цепь и используя мой лом как якорь, чтобы вытянуть его на узкую, но относительно безопасную тропу. Его лицо было землистым, а руки дрожали — не от страха, а от чудовищного напряжения.

Лежа на спине и глотая песчаную пыль, Григорий не сразу смог подняться. Мы стояли над ним, образуя живую стену от пропасти, пока он, красный от натуги, отползал на четвереньках. Его сапог оставил на самом краю глубокую, зияющую борозду. Еще сантиметр — и его бы не было. «Спасибо», — выдавил он хрипло, не глядя в глаза.

Следующие полчаса подъема мы двигались, прижимаясь к скале, как альпинисты без страховки. Каждый искал свою точку опоры в этом предательском склоне. У деда Максима на лбу выступили крупные капли пота, которые он небрежно смахивал рукавом. Он молчал, и это было страшнее любой ругани.

Когда же вершина каменной гряды наконец покорилась, нашему взору открылась удручающе знакомая картина: алая, ржавая пустошь простиралась до самого горизонта. Осознание пришло горькое: мы взбирались не на гору, а на саму равнину. Ландшафт сместился. За ночь либо опустилась та половина мира, откуда мы пришли, либо поднялась та, на которую мы сейчас вступили. Вероятнее второе, хотя у подножия стены я бы ожидал увидеть гигантскую осыпь свежей породы. Возможно, ее просто не видно с такой высоты, а может, ветер сдул или даже сам заслон испарил излишки. Сама мысль о таких масштабах силы вызывала головокружение.

Я пытался анализировать всё подряд, лишь бы отогнать навязчивые мысли о запланированных экспериментах с алой дурью, которая уже занимала слишком много места в моем сознании. «Не сейчас, Соколов, — твердил я себе. — Соберись». Мои спутники стали лучшим объектом для отвлечения. Вот у Сергея изменилась походка — семенит, бережет левую ногу. Натер ступню или, что хуже, паховую область. Дед шагает, как танк, но дыхание у него свистит — возраст даёт о себе знать. Григорий просто плетётся, его жировой запас, похоже, плохо конвертируется в выносливость в таких условиях.

И тут среди хаоса обломков блеснул нехарактерный блик. Не дерево, не камень. Я подбежал. Мы уже осмотрели пару крупных фрагментов и с трудом отговорили деда тащить на своём горбу обломок мачты «на дрова». Но это было иное.

Это не была микросхема. Функционал, возможно, и был схож, но передо мной лежала скрижаль. Гладкая, отполированная до зеркального блеска пластина тёплого серого сплава, размером с планшет. На её поверхности не было травления или пайки — узоры из другого металла, отливающего призрачным бронзовым светом, были будто вплавлены в толщу материала самой структурой. И узоры эти… это не печатная плата. Дорожки сходились не к чипам, а к скоплениям рун. Целым кластерам микроскопических, идеально выверенных угловатых символов.

Я повертел пластину в руках. Она была не просто легкой. Она была слегка горячей, как живая. И при определенном угле под странным, рассеянным светом этого мира, линии металла начинали медленно пульсировать тусклым бронзовым свечением, будто по ним все еще текли остатки какого-то тока. Я попытался представить принцип работы. Если каждая руна — не буква, а логический вентиль («и», «или», «не»), а их кластеры — целые процессорные ядра… То эта штука могла считать что угодно. Могла управлять силовыми полями, экранами, системами жизнеобеспечения целого города. Или прицелом оружия, способного испарять горы. Это была не электроника. Это была руническая логическая схема. Техномагия. Ну или маготехника. На обороте тоже, но отзеркаленное изображение, видимо и руны, и дорожки прошивают пластину насквозь.

— Мужики, у нас апдейт! — крикнул я, и голос мой прозвучал чужим от волнения.

— Кто у нас? — пробасил дед, уже разворачиваясь в мою сторону.

— Апд… да неважно! — махнул я рукой, с трудом отрывая взгляд от находки. Прихватив скрижаль (она была на удивление лёгкой, будто полой внутри, чего быть недолжно), я пошёл к остальным.

— Короче, ждать там напуганных матросов не стоит, — выдал я, демонстрируя пластину. — Это технология. Но не наша. Значит, и угроза может быть любой. От продвинутых солдат до… чего-то, для чего у нас даже названия нет.

— Принято, — кивнул Сергей, его глаза сузились. — А железку на хрена тащить?

— Для изучения. Естественно.

— Тащить будешь сам, — отрезал он, и в его тоне прозвучала не просто констатация, а лёгкое, но чёткое напоминание о субординации. Да, он всё ещё точил на меня зуб за тот случай в расщелине. Что ж, пусть. Захочет потягаться — мой лом будет ему ответом, так стоп, он стал… легче?

Это была не иллюзия. Лом — добротный стальной лом, килограммов на пять — действительно будто потерял в весе. Или мои мышцы, напитанные странной теплой силой, стали воспринимать его иначе. Я сделал несколько пробных взмахов, сначала осторожно, потом чуть резче. Летит быстрее, останавливается точнее. Не сверхсила, нет. Скорее… идеальная синхронизация. Мышцы и мозг работали без привычного микро-лага, без лишнего напряжения. Как будто кто-то откалибровал мое тело, убрав естественный «шум» усталости и некоординации. Это было чертовски приятно. И чертовски пугающе. Что еще эта штука «откалибровала» во мне помимо мышц?

Сергей заметил мои пробные взмахи. Его взгляд стал холодным и расчетливым. Не ревность, а переоценка актива. В его мире я из «проблемного инженера» мог стремительно превратиться в «полезный, но неконтролируемый инструмент». Он отвернулся, делая вид, что осматривает склон, но я поймал, как его пальцы по привычке постукивают по прикладу лука.

Пластина, помещенная в рюкзак, заняла не так и много места. Но она кричала о необходимости систематизации. Мне нужна сумка побольше. И подсумки. Для камушков. На всякий случай. Мысль проскочила сама собой, сладкая и тревожная.

Дальнейший путь принёс новый, мрачный ориентир — труп. Мужской, судя по остаткам мощной мускулатуры. Головы, груди и рук не было — лишь привычный хирургически ровный срез. Кровь, тёмная и густая, пропитала простую холщовую рубаху. Трогать её не стали. Но карманы проверили — пусто. Ремень с широкой пряжкой я снял. Сергей прибрал валявшееся рядом невзрачное мачете в потёртых ножнах — моему трофейному клинку, конечно, не чета. Григорий, вечный прагматик, снял с мертвеца штаны из тонкой, но прочной ткани — «На бинты сойдёт».

Дальнейший осмотр трупа принес ещё один трофей. Под телом, втоптанный в красный песок, лежал небольшой кожаный ранец, почти не пострадавший. Внутри — неожиданная удача: компактный тигель и пара керамических форм для отливки грузил или пуль. Чей-то охотничий или ремесленный набор. Рядом — сверток с кусками странного, восковидного вещества. Я понюхал — слабый запах серы и мёда. Самодельная взрывчатка? Или горючее для факелов? тонкий металлический стержень с заостренным концом и насечками. Инструмент для гравировки? Самое ценное нашлось в потайном кармане: да это был компас. Инструмент для гравировки? Мы поделили находки молча. Тигель и формы — старику. Воск — мне, для изучения. Стержень — тоже прибрал себе. Компас был отдан Сергею.

Стоит отметить, что компас указывал прямиком на стену. Я уже пробовал сделать самодельный компас еще в поезде, и он указывал в сторону хвостовых вагонов. Тут два варианта: либо в традиции иноземцев большая стрелка указывает в сторону южного полюса, либо полюсом является сам черный заслон. Как проверить очевидно, но не сейчас.

С каждой сотней метров обломки росли в размерах. Рождалась теория: «перенос» сохранял импульс. Чем массивнее объект в момент «схватывания», тем дальше его швыряло. Но это порождало дикий вопрос: как Система игнорирует движение планет-доноров? Если бы учитывала, наш поезд бы понесло не строго прямо, а по сложной кривой. Вывод был пугающим: либо она корректирует траекторию с поправкой на движение космических тел (немыслимые вычисления!), либо… она вырезает куски пространства-времени, где объект условно «неподвижен». Это порождало всё новые и новые вопросы.

Мы уже приближались к первой серьёзной гряде скал, когда след обломков… кончился. Уперся в гладкую, выветренную стену камня.

— Так и где кораблик-то? — в голосе деда прозвучала не растерянность, а досада большого фаната парусников, которого обманули.

— Дальше, — сказал я, прикидывая. — Гораздо дальше. Если я прав, корабль такого размера улетел на расстояние в полтора-два раза большее, чем самый крупный из этих обломков.

Григорий тяжело вздохнул, вытирая пот с лица тряпицей:

— Предлагаю привал. Дальше — на пустой желудок и с дрожащими коленками — смысла нет.

Он был прав. Мы были в пути добрых три часа, и подъём вымотал всех. Всех, кроме меня. Я не чувствовал ни усталости, ни голода. Лишь ровное, фоновое тепло, разливавшееся из центра тела. Для вида я пожевал ломтик крысятины, сел на камень и погрузился в самоанализ.

Эйфории не было. Были лишь остатки тепла, разливающиеся по телу. Я сосредоточился, направляя остаточное тепло в правую руку. Сначала ничего. Потом — едва уловимое усиление потока, будто я научился шевелить новой, невидимой мышцей. Успех, пусть крошечный. Ощущения стихли примерно через час после проглатывания кристалла — я сверился по часам деда. Значит, один камушек рассасывается где-то около часа. Развить успех не дали — группа собиралась в путь. «Ничего, — подумал я, незаметно перекладывая пару камней в более доступный карман. — Камушков ещё много».

Каменный лес встретил нас молчаливой угрозой. То, что с расстояния казалось грядой, оказалось хаосом из циклопических булыжников, между которыми вились узкие, запутанные тропы. Идти по прямой стало невозможно. Каждый поворот сужал обзор, каждый валун мог скрывать засаду.

Каменные стены здесь были не просто скалами. Они были испещрены ветровой эрозией самых причудливых форм: то похожие на застывшие волны, то на струящиеся складки ткани, то на полые глазницы, смотрящие в никуда. Ветер, пробираясь сквозь эти естественные трубы и щели, издавал звуки. Не просто свист. Иногда это был низкий, протяжный стон, будто гигант дул в бутылочное горлышко. Иногда — резкий, лающий звук, заставлявший вздрагивать и хвататься за оружие. Сам лабиринт дышал, и его дыхание было враждебным. Мы шли, прижавшись спинами к холодному камню на поворотах, прежде чем бросить взгляд в новую щель. Каждая тень копошилась. Каждый валун, покрытый лишайником цвета запекшейся крови, мог скрывать за собой все что угодно.

Мы двигались, как мыши в лабиринте, напряжённо вслушиваясь в свист ветра, который в этих каменных дебрях обрёл множество голосов — то завывающих в щелях, то стихающих в тупиках.

Именно ветер принёс нам звуки боя. Не крики — далёкий, но отчётливый звенящий лязг металла, редкие, приглушённые хлопки, больше похожие на выстрелы из пневматики, чем на огнестрел. Адреналин ударил в кровь. Это был подарок: бой уже идёт, значит, все внимание участников приковано друг к другу. Шанс угодить в засаду резко падал. Это открывало поле для манёвра: оценить, выбрать сторону, предложить помощь в решающий момент. Или… дождаться развязки и добить ослабленного победителя. Жестоко? Прагматично. Моя жизнь и жизнь моих людей стоила для меня больше жизней незнакомцев. А выжившие, если их взять под контроль, — бесценный источник знаний и лишние руки.

Предвкушая возможную выгоду, мы с Сергеем, как самые ловкие, забрались на ближайшую скалу. Картина, открывшаяся вдалеке, заставила меня присвистнуть. Конфликт был трёхсторонним.

На палубе большого, приземистого парусника с крайне необычно расположенными парусами отбивалась группа из семи-восьми существ. Часть выглядела почти человечно, но у троих кожа отливала больной синевой, а движения были резкими, словно на пружинах. Штурмовали их с двух сторон. Справа напирали уже знакомые гволки (так эти выкормыши бездны активны и днём! — поправка в мой бестиарий). Их оставалось штук десять, и ещё столько же тел усеяли подходы к кораблю.

Но главный сюрприз был слева. Третья сила. Существа, с ног до головы замотанные в алые, пыльные тряпья, напоминающие бинты мумий. Их было шестеро. Двое уже не двигались. Оставшиеся лезли на борт с тихой, нечеловеческой настойчивостью. И один из них, отшатнувшись от атаки синекожего, взмахнул рукой. Не для удара. Из его ладони, окутанной тряпками, вырвалась тусклая багровая вспышка и впилась в морду гволка. Тварь взвыла и откатилась, из пасти повалил едкий дым. Магия? Псионика? Неизвестная технология? Уже не важно. Факт в том, что у них есть дистанционная атака.

— Охренеть у них там заруба, — выдохнул Сергей, бледнея. — Может, ну его нахуй? Пусть сами разбираются.

— Стоит понаблюдать, — парировал я, не отрывая глаз от схватки. — И вступить, когда силы уравняются. Поддержим победителей. Или… станем единственными победителями.

Сергей странно, почти недоверчиво посмотрел на меня. Его взгляд был красноречив: «Ты это серьезно? Мы уже не просто выживаем, мы планируем убийства и порабощение?» Но слова он не сказал.

— Блин, Серёг, ты никогда принцессу спасти не хотел? — ехидно спросил я, указывая на одну из фигур на палубе, мельком показавшуюся более стройной. — Вот он, шанс! Да и ресурсы у нас тают. Воды нет, охотиться негде. С корабля можно много чего полезного стащить. Хоть котёл какой.

Я слукавил насчёт воды — принцип дистилляции я знал, — но проблема с тарой была реальной.

— Ладно, ты прав, — сдался Сергей, стиснув зубы. — Пойдём к нашим. Кончают они быстро, можем и не успеть предстать спасителями.

Пока мы спускались, мой мозг разрабатывал тактику:

Сторона А (Экипаж судна): Преимущество — позиция (высота, укрытие), возможно, лучшее вооружение. Слабости — окружены, выглядят измотаны.

Сторона Б (гволки): Преимущество — численность, дикая агрессия, знакомая тактика. Недостаток — тупы как пробки, бросаются в лобовые атаки.

Сторона В («мумии»): Преимущество — дистанционная атака (магия/техника), непонятная мотивация и физиология. Недостаток — их меньше всего, выглядят хрупкими.

Оптимальный алгоритм, с точки зрения холодной выгоды: дать Б и В максимально обескровить А. Затем, с безопасной дистанции, нейтрализовать угрозу со стороны В, их способности для нас слишком непредсказуемы. После этого добить оставшихся гволков и вступить в «переговоры» с уцелевшими синекожими, с позиции силы и как спасители. Главный риск: «мумии» могут иметь скрытые козыря. Или синекожие предпочтут сгореть в последней атаке, но не сдаться. Может попробовать втереться в доверие, а там уже подмять из изнутри?

Вернувшись, мы обрисовали ситуацию. Дед Максим загорелся мгновенно — в его старых глазах вспыхнул азартный огонёк. Григорий пытался протестовать, говорил о рисках, неизвестных болезнях. Но его один голос потонул в решимости троих. Остаться одному в этом каменном мешке было равносильно самоубийству. Он покорно взял свою лопату.

Мы двинулись на звук боя. Как спасители. Как стервятники. Или как игроки, делающие ставку в последний момент. Нус, посмотрим, какие блага и какие проблемы принесёт нам этот проклятый парусник.