Выживание

Глава 3. первый «день»?

Знатно охренев от собственных догадок, я почувствовал, как мозг начал буквально перегреваться. Нет, строить теории было делом хоть полезным, но и опасным. Эту умственную жвачку следовало отложить. Лучше — забить голову чем-то простым и осязаемым.

Я резко мотнул головой, будто сбрасывая с себя наваждение. В ушах отозвался знакомый, успокаивающий голос деда: «Запомни, внучок: в самых хреновых ситуациях есть два лекарства от ступора. Надо занять руки делом а зубы — работой. Жующий человек паниковать не может в принципе, физиология не позволяет. Мозг кровь к желудку оттягивает». Он всегда говорил это с таким видом, словно раскрывал величайшую тайну выживания. Вспомнился и довоенный мультик из детства. Там один герой говорил что-то мудрое про то, что внутренний покой начинается с покоя в животе. Или, может, сытый человек добрее? Неважно. Суть была ясна как этот странный, безсолнечный день: поесть чертовски необходимо. Организм требовал топлива, а психика — простого, примитивного

ритуала.

И будто в аккомпанемент моим мыслям, предательски громко, на всю округу, заурчал желудок. Звук был таким глубоким и требовательным, что я невольно сгорбился, словно пытаясь его приглушить.

Скосив взгляд в мою сторону, видимо, не только услышал этот зов природы, но и ответил на него собственным, созвучным мыслям. Он тяжело вздохнул, провел ладонью по лицу, смахивая невидимую пыль усталости.

— Ладно. Хватит. Добиваем последние два купе — и всё на обед. Там Людка, — он кивнул в сторону начала состава, — должна была уже что-то сварганить.

Конкретная, понятная цель. Забраться в покореженный вагон, проверить купе, вытащить, если повезет, живых, собрать что полезного. Механика. Рутина. То, что нужно.

Забравшись на ободранный бок вагона, мы с ним вчетвером, включая молчаливого и мрачного Григория, закончили его осмотр. В одном из купе мы нашли молодого паренька, лет двадцати. Он был без сознания, придавлен сорвавшейся с верхней полки поклажей, но пульс прощупывался, ровный и упрямый. Григорий, нащупав сломанные ребра, хмуро буркнул: «Жить будет. Контузия, переломы, но череп цел. Вытаскивайте аккуратнее».

Приложив немало усилий, осторожно, сбивая дыхание, мы высвободили его из металлической ловушки и спустили на землю, где уже дежурили двое из «шантрапы» — подростков, организованных в импровизированную команду грузчиков и санитаров. Силы после этого были на исходе окончательно; в мышцах ног и спины горел огонь, а в глазах стояла серая пелена от перенапряжения. Под шумок, уже спускаясь, я сунул в свой полупустой рюкзак пару брошенных сумок, мельком заглянув в одну. Банки с тушенкой, шоколад, пачка гречки. Находка! Сокровище в этом новом, безумном мире. Из последних двух секций мы больше не вытащили никого живого. Только тишина, да тяжелый, сладковатый запах, от которого сводило скулы.

Нагруженные добычей и молчаливой скорбью, мы побрели к вагону номер 7 — вагону-ресторану, который теперь стал центром нашего микрокосма, ковчегом-столовой.

Подойдя ближе, я впервые смог оценить состояние нашего «временного» лагеря — слово, которое мы пока боялись произносить вслух. Картина была одновременно и обнадеживающей, и удручающей. В паре метров от запасного выхода из ресторана сформировалось нечто вроде привалочной площади. Туда стащили всякий мусор, обломки, найденные в других вагонах: оторванные дверцы от багажных полок, скомканную обивку сидений, несколько чемоданов, приспособленных под табуреты. Кому повезло больше, сидели на отломанных спинках от купейных диванов, еще сохранивших подобие мягкости. Кто-то же устроился прямо на откровенном хламе, на брошенных одеялах или просто на сырой, холодной земле этого странного места. Земле, которая не была ни песком, ни глиной, а напоминала спрессованную красную пыль.

Вокруг костра, сложенного из обломков деревянной отделки вагонов, было человек сорок. И я полагал — нет, я был почти уверен, — что это явно не все выжившие. Где-то должны были быть раненые, те, кого нельзя было лишний раз двигать. Их, вероятно, положили в единственном более-менее стоящем как положено спальном вагоне — третьем, как гласила табличка. Заметил я и другую странность: не было видно маленьких детей. Только те самые шесть-семь подростков, которых я мельком видел раньше, суетливых и испуганных, но подчинявшихся приказам. Именно эта «шантрапа» под руководством угрюмого мужика в расстегнутой форменной куртке проводника, имени которого я не

знал, работала без устали: таскала багаж, разбирала завалы в менее поврежденных вагонах.

— Почему нас так мало? — не удержался я, обращаясь к Артёму. Голос мой звучал сипло от усталости и пыли. — Вагонов-то… целый состав. Я ожидал, что в живых останется хотя бы пара сотен. А здесь…

Артём помрачнел еще больше. Он смотрел не на меня, а куда-то поверх голов сидящих у костра людей, в серую пустоту. — Вагоны были полупустые, — отчеканил он, будто докладывая. — Человек двадцать-тридцать на вагон, не больше. И… — он запнулся, и его вдруг мелко передернуло, будто от внутреннего озноба. — И повезло, черт возьми, что этот… Инцидент… произошел не парой станций позже. Там был бы полный набор, — он выдохнул слово с силой, — Мертвецов было бы в разы больше. Нам еще повезло.

На этой леденящей, безыскусной ноте мы зашли в вагон-ресторан. Контраст с внешним миром был разительным. Здесь пахло не гарью и страхом, а едва уловимым запахом старой еды, моющего средства и… да, чем-то варящимся. Свет внутри горел — видимо, работала аварийная система, питаемая от какого-то общего аккумулятора состава. Это крошечное свидетельство привычного мира действовало успокаивающе.

Нас уже ждали. Пара крепких, решительных с виду женщин жестом указала на дальний столик, где были разложены незамысловатые «пайки»: куски запеченной курицы на обломках тарелок, несколько ломтей хлеба, кружки с темным чаем. Одной из женщин оказалась та самая Людка — проводница нашего вагона, чье круглое, обычно приветливое лицо сейчас было серьезным и сосредоточенным. Как я позже узнал, ей, как и ушедшему ее искать деду Максиму, невероятно повезло: на момент нашего «попадания» сюда они находились в седьмом вагоне, который пострадал меньше хвостовых.

Я опустился на стул, и кости с благодарностью затрещали. Взгляд упал на «стол». И, глядя на эту скромную трапезу, я вдруг подумал, что для нашего положения это и впрямь царский ужин. Основа — та самая, вечная, путевая курица-гриль, которую тысячи пассажиров берут с собой в дорогу как гарантированный источник калорий. Здесь она обрела новый, сакральный статус. Усталость, отступившая на шаг, позволила дикому, животному голоду вырваться наружу. Я не просто ел. Я накинулся на пищу как зверь, вгрызаясь в каждую ножку, сдирая зубами с костей каждый волокнистый кусок мяса, не обращая внимания на этикет. Жир тек по подбородку, но это было ничтожной платой за чувство тепла и силы, медленно разливающееся по телу.

— Ешьте, не стесняйтесь, — раздался над моим ухом грудной, бархатный голос. Это была та самая крупная женщина в черном тряпичном фартуке, стоявшая у импровизированной кухни. Она смотрела на нас с каким-то материнским, усталым сочувствием. — Этой куры натащили много из багажа. Бери — не хочу. Но завтра уже начнет тухнуть, так что стараемся съесть сегодня все, что можно.

Мы ели молча, жадно, обмениваясь лишь краткими взглядами и кивками. Я успел приговорить половину куриной тушки, обглодав кости до белизны, и уже тянулся за хлебом, когда дверь вагона со скрипом открылась, впуская

очередную фигуру.

Вошел молодой парень, лет двадцати пяти. Тощего, жилистого телосложения, с курчавыми темными волосами, всклокоченными и прилипшими ко лбу. На нем была форма проводника, порванная в нескольких местах, с характерным логотипом компании на груди. Все его лицо и руки были измазаны густой сажей и грязью.

— Серёга, мы здесь! — позвал его Артём, откладывая обглоданную кость.

Парень вздрогнул, метнул взгляд в нашу сторону и почти бегом подбежал к столу. Он выпрямился, встал по стойке «смирно» с такой автоматической четкостью, что стало ясно — армейская школа в нем сидела крепко. И, по-военному приложив ладонь к виску, начал короткий, отрывистый доклад:

— Артём Викторович! Всех раненых, которые могут быть перемещены, расположили в вагоне номер три. Первую помощь оказывает Виолетта, она говорит, медикаментов из аптечек хватит ненадолго. Организованы дополнительные спальные места из того, что есть, но… — он сглотнул, — расположить всех не представляется возможным. Решено по вашему указанию организовать ночлег на крышах вагонов три и четыре. Там суше и… безопаснее с точки зрения обзора. Так же…

Из сухого, но емкого рассказа Сергея (оказалось, он был сменным электромехаником состава) стало известно, что пока мы осматривали хвост, была сформирована еще одна, более многочисленная группа из тех, кто был способен работать — в основном женщины. Они занимались вагонами с седьмого по пятый, вытаскивая оттуда багаж, провизию и все, что могло пригодиться.

Дед Максим, сидевший напротив и методично обгладывавший крылышко, во время нашего обеда — или ужина? Я не был уверен. В этом мире, лишенном солнца, с неподвижными серыми облаками, понятие времени суток теряло смысл. Было просто «сейчас». Во время этого «сейчас» дед, оживившись после еды, уже вовсю хвастался своей любимицей. Он бережно вытащил из чехла двуствольную винтовку, старую, но ухоженную, с лоснящимся от времени деревом ложа. На прикладе даже была искусно выгравирована надпись: «Алиса». Дед гладил ее, как живую, бормоча что-то про кабанов и лосей. Ясно дело, что винтовку я ему вернул еще утром, сразу как очухался, — не то старый волк намял бы мне бока за такое вольное обращение с его «дамочкой».

После нашего немого пира, когда последние крошки были съедены, а чай допит, Артём объявил общее собрание у входа в вагон номер четыре. Люди потянулись из своих уголков, обступая его тесным, нестройным полукругом. Начальник поезда, взобравшись на крышу вагона, попытался задвинуть речь. Мотивирующую, ободряющую. Я не скажу, что он был великолепным оратором — слова давались ему тяжело, фразы были корявыми, он то и дело сбивался и тер ладонью щетину на щеках. Но в его голосе звучала неподдельная, грубая честность и та самая ответственность, которую он на себя взвалил. Он не сулил скорого спасения, но говорил о планах на завтра, о распределении обязанностей, о том, что мы — живые, и пока мы вместе, есть шанс. И, глядя на окружающие лица, я видел, как постепенно, по капле, с них сходит маска отчаяния. Не появлялась надежда — нет. Появлялось нечто более важное сейчас: решимость. Кислые, потерянные мины становились спокойнее, сосредоточеннее. Он дал им не иллюзию, а структуру. И это сработало.

Что удивило меня до дрожи, так это то, что во время этой импровизированной планерки мир вокруг начал меняться. Начало смеркаться. Не так, как на Земле — с багрянцем заката и длинными тенями. Нет. Серое марево над головой просто стало гуще, темнее, плотнее. Свет, рассеянный и без источника, стал тускнеть, как будто кто-то плавно поворачивал ручку диммера на гигантской, вселенской люстре. Это было необъяснимо и оттого вдвойне жутко. Как может смеркаться в мире без солнца? Откуда берется свет и куда он уходит? Вопросы снова лезли в голову, но теперь они наталкивались на усталую стену — «потом».

Также был оглашен распорядок ночного дежурства. Из него стало известно главное: у нас есть целых три единицы огнестрельного оружия. Помимо «Алисы» деда Максима, среди пассажиров нашелся еще один охотник — суровый мужик с Урала, у него была старая, но исправна гладкостволка. А у самого Артёма, как выяснилось, имелся при себе личный трофейный пистолет — наследие, как он вяло пояснил, «прошлых командировок». Предполагаю, никто из владельцев даже не заикнулся о том, чтобы расстаться со своим стволом в этой неведомой и явно враждебной ситуации. Поэтому и было решено: три дежурства, по три часа каждое. В каждую смену — один стрелок с оружием и два «дневальных» с ломами и фонарями для поддержки и обзора. Фонари надо сказать знатные, с динамо-машиной. Не знал, что такие еще в ходу.

Мне выпала «честь» дежурить в первой тройке. И, о радость, моим напарником-стрелком был дед Максим. Чему я не то чтобы был рад. Нет не то, чтобы мне не нравился дед, но сейчас я бы предпочёл утонуть в подушке, да без снов.

Темнота сгущалась все сильнее, превращаясь из серых сумерек в плотную, бархатистую черноту, лишь кое-где разрываемую огнями костров и редкими фонарями. Воздух стал холоднее, в нем зазвенела непривычная, леденящая влага. Дед Максим, ворча себе под нос, развел небольшой, но жаркий костерок из щепок и обломков прямо на импровизированной площади. Я же уселся на импровизированную скамейку из перевернутого ящика, прислонился спиной к холодному колесу вагона и, достав из рюкзака ту самую папку, начал наконец ее рассматривать при свете огня.

Папка была потрепанной, кожаной, с вытертым тиснением. Внутри — аккуратная подборка чертежей и расчетов на кальке, испещренных знакомым, энергичным почерком. В правом верхнем углу каждого листа стояла подпись: «Проект: Марк Мк. II. Конструктор: М.И. Соколов». Соколов — это фамилия моего деда. Я знал, что он, отставной полковник, был одним из ведущих инженеров, стоявших у истоков создания боевого экзоскелета «Марк». Та машина, грузная, трёхметровая с лишним стальная «бандура», активно и, в общем-то, успешно использовалась в последней мировой, известной как Война за ресурсы. Но я был уверен, что с уходом деда на пенсию проект был закрыт. «Марк» давно вывели из эксплуатации, и на то были веские причины. Машина была чудовищно мощной, но ее ахиллесовой пятой было энергоядро на нестабильных изотопах. Ходили слухи, что почти половина операторов погибла не от вражеского огня, а от мгновенной детонации этого ядра, превращавшей пилота и тонны металла в

радиоактивную пыль.

И вот я держал в руках чертежи второй модели. Это было нечто иное. Судя по схемам, дед кардинально переосмыслил концепцию. Габариты костюма были уменьшены до условных двух метров, силовой каркас стал легче, а вместо громоздкой брони предлагалась модульная система на основе композитных пластин. Но самое главное — на чертежах я не нашел привычного блока энергоядра. Вместо него в грудной секции была изображена какая-то сложная решетчатая структура с пометкой «Резонансный накопитель/приемник. Теория поля Соколова-Вейна». По полям были раскиданы формулы, половину которых я с трудом понимал, и пометки: «Внешний источник», «Резонансная подзарядка», «Полевая автономность до 72 часов».

У меня отвисла челюсть. Старый маразматик? Гений? Он что, планировал запитать эту бандуру от… от чего? От эфира? От какого-то «поля»? Это была либо бредовая фантазия уставшего гения, либо прорыв, который мог перевернуть все. Как старик планировал реализовать это в металле? Я с жадностью, забыв о дежурстве, о деде, о костре и о наступающей тьме, погрузился в изучение заметок. Мои пальцы водили по строкам, выписанным мелким, неровным почерком.

Мир вокруг перестал существовать. Были только линии чертежей, цифры и безумная, ослепительная идея, мерцавшая в них, как искра в пепле. И в этот момент, когда мой разум пытался объять необъятное, с самой дальней окраины нашего лагеря, со стороны темных, непонятных силуэтов хвостовых вагонов, донесся звук.

Не крик, не шорох. А низкий, скрежещущий, металлический скрежет. Такой, будто огромные, покрытые ржавчиной челюсти медленно, с усилием, сомкнулись. Звук был одиноким, протяжным и начисто лишенным чего-либо человеческого. Он разрезал ночную тишину, как нож масло, и повис в холодном воздухе, заставляя похолодеть кровь в жилах.

Дед Максим у костра резко замер. Его рука сама потянулась к прикладу «Алисы», лежавшей рядом. Он медленно повернул голову в сторону темноты, и в его глазах, отражавших языки пламени, не было ни страха, ни паники. Была лишь сосредоточенная, хищная внимательность старого волка, учуявшего чужой след.