Воин-Врач VIII

Глава 9 Новости Олешья в мировом разрезе

Пал выжил. Я в который раз поразился скорости регенерации и особенностям этого времени. Нам всегда говорили на лекциях, что смертность в прошлом была ужасающая, в особенности детская. Отсутствие каких бы то ни было санитарных норм и правил, скученность населения в крупных городах, низкий уровень подготовки врачей и среднего медперсонала. При этом об уровне выживаемости не было ни полслова. То ли не сохранилось данных в источниках, то ли самих источников. Вспоминалось лишь что-то про то, как Русь миновала эпидемия чумы, и то из-за того, кажется, что какой-то князь велел спалить три корабля на Ладоге, на которых углядел покрытых нарывами моряков с запада. И с Польшей тогда, вроде бы, опять воевали, поэтому торговли нормальной с той стороны не было.

Теперь же, имея на руках и под руками наглядные примеры, я изумлялся. Травма того же Пала была ближе к несовместимой с жизнью, и все мои манипуляции на лету, на борту скоропомощного буера, в который превратился наш штабной, имели все шансы завершить мучения нетопыря, но не спасением. Страшно представить, ведь одно неловкое движение в ране — и я бы его зарезал! Но очень помогало то, что Всеслав в это время «следил за дорогой», предупреждая о том, что впереди снежный перемёт или трещина, на которой буерак подскочит, как ужаленный конь. И я убирал нож, иглу или хват-зажим. В общем, кто-то, душа ли великого князя, Боги ли, но точно играли за нас. Поэтому до Олешья, куда добрались уже в кромешной темноте, Пал доехал живым. И в лазарет, куда его несли на той же шкуре, мерно рыся в ногу, четверо Гнатовых, тоже попал живым. И даже проснулся наутро. И первым делом испуганно обматерил монаха, который начал поить его через соломинку тёплой коровьей кровью. Но тот не растерялся и очень похожими словами отлаялся в ответ, что это, мол, самого́ князя-батюшки приказ, и коли ты, бестолочь криво штопаная, будешь спорить — позову его. Он тебя сызнова распотрошит и лекарские снадобья внутрь напрямки зальёт. Это если повезёт!

Онемевший от настойчивости и знакомых слов, неожиданных совершенно от священника, Пал тянул солоноватую жирную гадость. Ел что давали и не спорил больше. И поправлялся на глазах. Сегодня вечером у него даже румянец появился на щеках, не лихорадочный, а вполне нормальный.

После того, как операция завершилась, и Ян немудрённой протяжной шуткой про «стоим, потому что лежать команды не было», чуть развеял напряжение боя и гонки по льду моря, мы подобрали дозорных, что снова жгли костры-указатели, пересекли перешеек и поднялись по Днепру.

Восторг встречавшей стражи и горожан был смазан тем, что Лютовы разогнали всех с дороги, несясь к лазарету. Не пинками, тычками и даже не словами ругательными. У них лица были такие, что все добрые пожелания по поводу возвращения в людях намертво застревали внутри. А вид спешившего князя рядом с неподвижным воином, которого несли на шкуре, и вовсе побуждал к тому, чтобы пойти по домам. Или в церковь. Со шкуры капало красным, Чародей был в кровище от колен и аж по плечи. А что кровь была Па́лова — так на ней то не написано. А ещё за плечом Всеслава ступал неслышно Вар, и глаза его впотьмах светились, как у кошки. Или рыси.

В зале собрались утром, за завтраком. Персидской делегации кусок, даже самый вкусный, явно в горла не лез. Надо думать, Абу и остальные всю ночь выпытывали у Львёнка детали наших вчерашних покатушек. На свои головы. Южные соседи и торговые друзья из Венеции наверняка тоже собирали всю возможную и доступную информацию. И зримо изнывали от того, что её было мало. Трепачей не любил ни сам великий князь, ни Гнат со Ставром. Расстраивать, а уж тем более злить этих троих, дураков не было ни среди ратников, ни среди горожан. Даже тех городов, что были, вроде бы, далеко от Полоцка. Но, как говорится, слухами земля полнится. А их, один страшнее другого, великолепно распускали старшие над нетопырями, что старый, что молодой.

— Так не пойдёт, дру́ги мои, — отложил ложку Чародей. Помешать аппетиту которого тоже могло очень и очень многое, а в первую очередь отсутствие вестей с западного побережья. Но мы с ним условились, что сами будем хозяевам нашему телу, а не оно нам. Поэтому если по расписанию приём пищи — все думки в сторону. От них изжога и несварение, правителю и воину невместные.

— Великие лекари прошлого, — начал он неторопливо, — учили о том, что пища, принимаемая без удовольствия, становится ядом. Я не хочу, чтобы про меня пошли слухи, будто я травлю гостей, как какой-то там император. Ясно, что вопросов у вас полно, и что ответы на них вас очень тревожат. Но от того, получите вы их прямо сейчас или через некоторое время, не изменится уже ровным счётом ничего. Вы мудрые и опытные люди, сами знаете, что некоторые новости лучше не узнавать натощак. Поэтому давайте не будем обижать кухарок и поедим.

Разом надев спокойные и благостные лица, высокие гости приступили к трапезе повторно. На этот раз вышло гораздо лучше.

— Ну во-о-от, — удовлетворённо протянул Всеслав, откинувшись на кресле, когда закрылась дверь за последней из девок-лебёдушек, что освободили стол, оставив только заедки и напитки. — А теперь краткий доклад по результатам и ваши вопросы.

Слушатели, повторившие было его движение, разом подались ближе к столу.

— Рейд прошёл в целом неплохо. Отряд за отведённое время достиг намеченной точки. Цели, что были отобраны заранее, уничтожены. Ранено два бойца. Убитых нет. Херсонеса тоже нет. Вар, замажь название на карте.

Да, доклад и вправду выдался лаконичным. В повисшей тишине было слышно, как бубнил перевод старый перс на ухо кивавшему и восторженно улыбавшемуся Львёнку. И видно, как вытягивались лица остальных.

— Как это нет⁈ — закашлявшись, выдал-таки Крешамир.

— Ну, это точно так же, как «есть», только наоборот, — вздохнув, ответил Всеслав формулировкой, тоже уже становившейся вполне привычной, наравне с «дотла» и «ибо потому что». Но пояснил, жалея психику коллег, которая явно скрипела, хрустела и буксовала, — три сторожевых башни, треть городских укреплений, дворец стратига, монетный двор, базилика Владимира, триумфальная колонна Трояна, казармы, склады и двадцать три ромейских дромона на берегу и ещё кой-чего по мелочи — уничтожены.

Глаза переводившего Абу расширились опасно, и со Всеслава он их не сводил. Малик-Шах продолжал кивать и улыбался, как совершенно счастливый человек. Венецианские чекисты о чём-то неслышно переговаривались с Контарини, одинаково прикрывая губы ладонями. Серб, болгарин и хорват не сводили глаз с Вара, что густо замазывал изящно выведенное название города красным карандашом, иногда поплевывая на него, чтоб жирнее выходило.

— Бочки ещё эти великанские каменные, которые под конец бабахнули, — проворчал он, не оборачиваясь.

— Это какие? — подыграл Чародей другу, слыша по его голосу, что он улыбался.

— Ну те, старые, огромадные, с каких вода хлынула, будто весь Херсонес разом под себя напрудил. Тьфу ты, вот дали же Боги название! — судя по звуку, улыбка его стала ещё шире.

— А, точно, позабыл я. Водохранилища-цистерны и водопровод тоже приведены в негодность. В полную. Зато горка там вышла на загляденье! — подтвердил великий князь.

— Какая горка? — слабым голосом переспросил Абу. И на него с одинаковым удивлением посмотрели и Всеслав, и Львёнок, который ничего не спрашивал.

— Ледяная. У нас на Руси забава такая по зиме, — с воодушевлением начал объяснять великий князь, замечая, как затряслись плечи Вара в скрываемом хохоте, — горку побольше водой залить, а как ледок прихватится на ней хорошо, кататься с неё. Милое дело, что ты! Девки, бабы — и те за радость. На саночках, на шкурах, на бересте, а кто и так, на заду́. Хохот стоит, визг, весело!

И, не выдержав выражения лиц перса и венецианцев, рассмеялся и сам, глядя, как оседает под карту, утирая слёзы и икая от смеха, Вар.

К более конструктивным и развёрнутым вопросам подошли чуть позже, когда отсмеялись. Николо Контарини выразил похвальную готовность принять участие в почи́нке и заселении крепости. Едва ли не лично готов был ехать, строить, носить, белить, красить и класть на совесть. В последнем, в свете его деловой репутации, никаких сомнений не возникало. Удобное расположение порта для внешней торговли вынуждало его любыми силами и средствами выторговать если не долю, то хотя бы дольку в этом международном хабе для Светлейшей Республики. Но у нас со Всеславом на будущую всесоюзную здравницу были иные планы. Поэтому, изрядно огорчив разошедшегося было воротилу, пообещали вернуться к обсуждению во благовремение.

— Я видел, как твои воины брались руками за серебро. Как молились в святых храмах, как вкушали хлеб. Они не порождения Аримана, Бога Тьмы. Значит, то, что я видел, не магия, не колдовство, верно? — переводил уже собравшийся и сосредоточенный спецпосланник слова Львёнка.

— Всё верно, дорогой друг. То, что ты видел — достижение науки. Вернее, целого ряда наук. Вещества и составы, что воспламеняются и производят грохот и нестерпимый жар, создаёт химия. Не алхимия, где всё объясняется волей Богов или бесов, а обычная химия, которая знает свойства веществ. И физика, которая объясняет без привлечения Высших сил, почему подброшенный вверх предмет падает вниз, и как следует его подбросить, чтобы он, падая, попал туда, куда нужно. А ещё металлургия, наука о том, как добывать и обрабатывать металлы, как создавать сплавы из них.

Тон и выражение лица Чародея, на которого по-прежнему во все глаза смотрели заседатели, были спокойными и уверенными. Хоть он и говорил вещи, рушившие многим привычную картину мира, не укладывающиеся в неё.

— Вероятно, изучение этих наук требует много времени, — издалека начал Малик-Шах. — И плоды их весьма до́роги.

— Ты снова прав. Кроме того, изготовление «громовика», результаты работы которого ты видел вчера своими глазами, очень опасно. Я не пугаю и не обманываю, это действительно так. Одна малейшая ошибка в расчётах нужных веществ и элементов — и взрыв. Поэтому к производству допускаются только самые проверенные мастера, их мало. И, предвосхищая возможный следующий вопрос: ни мастеров, ни порядок и способ изготовления, я не продаю и не дарю даже друзьям, чтобы не было обид и недомолвок. Не потому, что никому не доверяю или всех боюсь. И не из-за того, что считаю себя равным Богам, и сам решаю, кому какими знаниями и силами владеть.

— А по какой причине тогда? — не выдержала душа Николо.

— Мне так удобнее и безопаснее, — равнодушно ответил Всеслав. — И по этой же самой причине я продаю или передаю заряды лишь тем, в ком уверен. Тем самым принимая на себя ответственность за то, что моим оружием не будут убиты мои же люди. Я уверен в том, что мой брат Крут Гривенич с Руяна-острова не ударит мне в спину. Что Олафу, Свену и Хагену нет надобности нападать на Русь, имея те торговые и военные выгоды, что есть у них сейчас.

— Это логично, как говорят ромеи и латиняне. Это понятно и объяснимо. И это делает тебе честь как правителю, что не гонится за сиюминутным барышом, — было заметно, что Абу приложил достаточно усилий для того, чтобы не покоситься на венецианских купцов.

— Я не гонюсь ни за выгодой, ни за честью, мой друг. Честь у каждого из нас есть от рождения. Кто-то бережёт ее смолоду. Кто-то меняет на золото, вкусную еду и питьё, на красных девок. Здесь, как и в истории с Богами на Руси, я не берусь ни обсуждать, ни осуждать, и никому не советую. Честь у каждого своя. И я готов принимать любого. До той поры, пока он не вреден и не опасен мне, моей семье, русской и союзным землям и люду, что живёт на них. А выгода… Представь, что я продал за невозможные богатства, каких и сам не могу себе представить, способ приготовления «громовика», к примеру, Иоанну Дуке.

При упоминании византийского кесаря насторожились все.

— Ну вот допустим, что он нашёл или занял где-то столько. Я богат. Внуки моих внуков будут есть с золота, спать на золоте, носить золото. Кто из вас хотел бы такого будущего для своих детей?

Надо же, точно такой же разговор был когда-то у меня с первым тестем! С доктором наук, уважаемым в столице человеком. Дочка которого оканчивала Ивановский мединститут, не имея ни блата, ни преференций, несмотря на то, что ректор и декан были старинными друзьями её отца. Он какой-то раз предлагал мне оставить практику, присоединиться к какой-то перспективной научной группе, с прицелом на то, чтобы возглавить её через несколько лет. Все те слова, от которых у любого в те годы закружилась голова: свой институт, свои лаборатории, неограниченное финансирование, поддержка партии, квартира, машина, дача… Мы с женой и маленькой дочкой уехали по распределению под Смоленск. Где зимними ночами метель заметала избушку по самую крышу.

— Они вырастут изнеженными, злобными и слабыми. Потому что им ничего не нужно будет делать самим, у них не будет друзей, а будут завистники, слуги, лизоблюды и подхалимы. И им ничего не придётся добиваться. Их начнут ненавидеть другие, когда они примутся уверять всех, а в первую голову себя самих, в том, что счастье измеряется только золотом. Как и мудрость, как и сила, как и успех. Они ослабнут и потеряют всё, начав с себя, — и вновь этот странный невозможный резонанс в голосе одного, вроде бы, человека приковал внимание каждого.

— А я получу богатство. Что мне с ним делать? Пустить в рост? Обманут. Спрятать? Найдут. Купить землю так далеко, где ничего не будет напоминать о Родине и никто не будет знать меня? Стать изгоем, чтобы жрать из золотой миски? И ждать, когда Архимаг или ещё какая-нибудь мразь украдёт знания и людей у Дуки? Или купит, предложив больше? А потом узнать, что из-за моей алчности пали все те страны и города, что я знал⁈

Всеслав говорил глухо, как всегда, когда ярость подступала близко, и проще было рычать, чем говорить.

— Нет, други. Я так не хочу. И не буду! Я могу себе это позволить. И я готов отвечать за это. Уже отвечаю.

Выдохнув, великий князь потянулся за морсом.

— Я до последнего вздоха буду благодарить Вечное Пламя за встречу с тобой, о Всеслав, — перевёл Абу, склонившись ниже обычного. И добавил, — И я, ничтожный старик, помощник нескольких великих султанов и великих визирей, тоже буду благодарен Ему, княже. Пусть и значительно меньше по времени, чем мой лучший ученик. Никогда бы не подумал, что веру в разум и добро мне вернут не великие жрецы, не само́ Вечное Пламя, а живой человек, иноверец, чужеземец. Я сделаю всё для того, чтобы этот рассказ достиг ушей, сердца и разума светлейшего Алп-Арслана. И буду молиться за тебя, Всеслав Русский. Чтобы Боги продолжали помогать тебе и карать твоих врагов. И те, в которых веришь ты, и те, что верят в тебя.

Тот день пролетел как-то незаметно. Мы с Малик-Шахом осмотрели буеры, точнее — тот самый, наш, штабной, где навсегда впиталась в плетённые борта́ и дно Па́лова кровь. Львёнок задавал хорошие вопросы. Мы посмотрели, как по команде Всеслава саночки переставили на оси с колёсами. Сдвоенные, со спаренными ободами, они удивили сына султана. Здесь так не делали. Нигде так не делали, и никогда. Его интересовало всё, от того, как ткали столь прочную парусину до того, какое было соотношение усилия у рычага, что управлял рулевым колесом, на которое поменяли переднюю рулевую лыжу.

— Ты не скрываешь ничего и отвечаешь честно. Если бы я знал тебя меньше, решил бы, что ты готовишься убить меня или оставить заложником, — перевёл Абу.

— Я готовлюсь передать вам с отцом несколько таких буераков, — ответил Всеслав. И отправить пару-тройку мастеров, что научат делать такие же. Ну, или обучить у себя в Полоцке, так, наверное, даже лучше будет. Нужно же ещё гончаров, кузнецов, литейщиков и каменщиков обучить, чтобы вы могли нужный металл изготавливать.

Чародей указательным пальцем левой руки провёл по железному обручу колёсного обода, а большим правой привычно потёр шрам над бровью.

— Ты готов учить наших мастеров? — изумлённо выдохнул спецпосланник вслед за возгласом Малик-Шаха.

— Да. Я не вижу смысла в лишних тайнах. И не намерен подвергать лишней опасности своих людей. Добыть один из таких буеров мечтают многие, а уже совсем скоро этим озадачится ещё больше народу. Но редкие единицы выберут честный путь. Северяне обратились напрямую, как у них принято. Как у нас принято. «Научи, мы заплатим, сколько скажешь». До той поры, пока мой город не осадили какие-то твари, к ним ушло трое саночек. На будущий год, думаю, сами начнут делать. Только железо им проще покупать. Там, на севере, где снег и лёд стоя́т дольше, чем у нас, эти буера очень помогут людям.

Всеслав помолчал. Обмолвившись об осаде Полоцка, домой захотелось неимоверно. Но оставались дела здесь, которые поручить было некому. Тень на лице великого князя персы заметили, но вопросов не задавали.

— Но это друзья, братья. Мы воевали плечом к плечу, мы ходили под смертью рядом. А есть те, кто решит, что проще напасть на караван, перебить охрану и торговцев, украсть саночки, разобрать и попробовать сделать такие же самостоятельно. И этим я не завидую. Во-первых, ничего не выйдет. Ты сам видишь, здесь есть узлы и части, сделать которые могут только в Полоцке. Пока только в Полоцке.

— А во-вторых? — уточнил, подождав и обдумав услышанное, сын султана.

— А во-вторых, таких хитрецов мои воины найдут и убьют. И наверняка очень больно, грязно и некрасиво. Просто для науки остальным, — спокойно ответил Чародей. — Я не буду вынуждать к подобному ни тебя, ни твоего уважаемого отца, Малик-Шах. Мне нужны и удобны друзья на востоке. Мир возможен и достижим. У древних была в ходу поговорка: «красота спасёт мир». После её дополнили: «…только если уроды не погубят его раньше». Я хочу, могу и буду делать всё для того, чтобы Честь и Правда были и оставались в силе, почёте и уважении. Иначе нет смысла жить, Львёнок. Меня будут пытаться обманывать, предавать, убивать. Будут строить козни моим родным и моей земле. Так было и так есть, мир таков. К этому готов и я, и мои дети. И тут я совершенно согласен с Алп-Арсланом. Ничего нельзя исправить лишь тогда, когда ты сам скажешь себе: «я мог бы лучше».

Прощаясь вечером, и старый перс, и его молодой ученик-повелитель брались за ладонь Всеслава двумя руками и касались её лбами. Наверное, так у них было принято показывать уважение.