Воин-Врач VIII

Глава 10 Змеи на груди, за спиной и под ногами

Роман Диоген стоял у окна, глядя на Мраморное море. Зимний ветер гнал свинцовые волны к берегу, и в этой серости император видел отражение своей судьбы. За спиной тихо потрескивали угли в той же жаровне, но тепла они не давали. Холод будто шёл изнутри.

— Государь, — голос Никифора прозвучал глухо. Доместик стоял в дверях, держа в руках лист пергамента. Печать на нём была срезана с умом, а не сорвана или сломана.

Роман обернулся. По лицу Вриенния он понял, что на то, что хуже быть уже не могло, надеялся зря.

— Говори.

— Мой человек передал письмо из Влахернского дворца. От императрицы Евдокии к кесарю Иоанну Дуке. — Никифор шагнул вперед, протягивая письма. — Читай, государь. Хотя я бы не советовал.

Роман взял лист. Почерк Евдокии — изящный, выведенный тонким пером. Он узнал бы его из тысячи.

«…Роман привел империю на край гибели. Народ умирает от оспы, города пустеют, а он упрямо ведет войну, которую не может выиграть. Если мы не остановим его, нам будет некого хоронить. Мой сын Михаил — законный наследник престола. Константин, мой покойный муж, завещал власть ему, а не этому каппадокийскому выскочке…»

Пальцы императора разжались, выронив пергамент. Да, вышло лучше, чем смять или изорвать в клочья. А хотелось. Ох, как хотелось.

— Дальше хуже, — тихо сказал Вриенний. — Они готовят посольство к Всеславу Полоцкому. Тайное. Предлагают ему всё — территории, золото, проливы. В обмен на лекарство и признание Михаила императором.

— А меня? — голос Романа был ровным, но Никифор знал этого человека много лет. Знал, что за этим спокойствием — ярость, способная спалить всё вокруг.

— Тебя отравят. — Вриенний не стал лгать. — Слуги Евдокии уже договариваются с виночерпиями. Потом объявят, что ты умер от оспы или лихорадки. Народ поверит — все вокруг мрут как мухи.

Роман наклонился хищным и неуловимым движением воина, поднял пергамент и выпрямился во весь рост, разведя плечи, правое чуть дальше, как перед броском копья-пилума. В чёрное сердце врага. Предателя. Никифор увидел в его глазах то, что видел на полях сражений — холодную решимость убивать.

— Моя собственная жена, — Роман усмехнулся, и в этой усмешке не было ничего человеческого. — Та, ради которой я взошел на этот прокля́тый престол. Которая клялась в верности. Которую я любил…

— Она до этого клялась в ней же Константину. И она мать, государь, — осторожно сказал Вриенний. — Для нее сын важнее мужа. Всегда был и всегда будет.

— Знаю. — Роман развернулся к окну. — Сколько у нас времени?

— Их посольство выходит через три дня. Михаил Пселл поведет. С ним — представитель патриарха, казначей, человек двадцать свиты. Повезут золото, дары… и карты наших укреплений.

— Карты? — Роман обернулся.

— Дуки не скупятся. Они отдадут Всеславу всё, лишь бы удержать власть. — Вриенний подошел ближе, понизив голос: — Государь, мы можем схватить их всех прямо сейчас. Казним утром. Одна ночь — и клан Дук перестанет существовать.

— И что потом? — Роман покачал головой. — Народ и так на пределе. Константинополь поднимет бунт. Скажут, что я тиран, убил императрицу и кесаря. А Всеслав все равно придет. Приедет на своих дьявольских лодках-санях с порохом, с лекарством, с зерном. И сметёт меня, как сметал всех, кто до меня вставал у него на пути.

Он замолчал, глядя в окно. Внизу, в гавани Буколеон, качались на волнах остатки императорского флота. Жалкая дюжина дромонов. Десятая часть, всё, что осталось от непобедимого флота империи.

— Никифор, — голос Романа стал тише, — я проиграл. Проиграл войну с Русью, даже не начав ее. Проиграл борьбу с оспой. Проиграл собственной жене. Но я не отдам империю этим интриганам. Не отдам её тем, кто готов продать Византию по частям, лишь бы сохранить свои дворцы и золото.

Он повернулся к доместику. В его глазах Вриенний увидел решение.

— Мы опередим их. Ты поведёшь посольство к Всеславу. Не через три дня — завтра. Сегодня ночью соберешь людей. Возьмешь лучших — тех, кто не продаст, не предаст. Старших, тех, которые воевали со мной в Каппадокии. Армян Филарета — они знают дороги на север.

— Что я предложу Всеславу? — спросил Вриенний.

Роман подошел к столу, взял чистый пергамент, обмакнул перо в чернильницу. Рука его не дрожала.

— Всё, что предлагают Дуки — и больше. Территории, золото, проливы. Но главное… — он поднял глаза на Никифора, — главное — я отдам ему Дук. Всех. С потрохами. Евдокию, Иоанна, Пселла, всю эту свору, всё гнездо целиком. Пусть Всеслав сам решит, что с ними делать.

— А ты?

— Если согласится — я останусь императором. Под его протекторатом, под его контролем — какая разница. Или стану доместиком, как ты. И продолжу защищать империю. С его помощью, с его порохом, с его сталью. Воевать у меня, видно, выходит лучше, чем править, — Роман начал писать, выводя чёткие строки. — А Дуки получат то, что заслужили. Предатели должны умирать как предатели.

Вриенний молчал. Он служил этому человеку очень много лет, воевал с ним, видел его в бою, в победах и поражениях. Но таким — холодным, беспощадным, готовым на всё — никогда.

— Государь, — сказал он наконец, — ты отдаёшь собственную жену на смерть.

— Я отдаю предателя на суд. — Роман не поднял головы от пергамента. — Она сама выбрала. Когда решила, что яд — лучший способ решить проблему. Когда решила, что сын важнее всей империи.

Он дописал последнюю строку, поставил печать, протянул письмо Никифору.

— То, первое, запечатай, как было и отправь Иоанну. Человека своего награди щедро. Это — ко Всеславу. Мое личное обращение. Там всё, что ему нужно знать, то, что ты уже знаешь, — Роман взял второй лист. — А это — список. Имена всех, кто участвует в заговоре. Источники их богатства. Где прячут золото. Где держат оружие. Всё, что мои люди собирали годами. И всё, что мы знаем об этих серпентах, змеях, и их Архимаге

Он протянул и этот лист.

— Ты отдаешь ему империю на блюде, — тихо сказал Вриенний.

— Я отдаю ему то, что он и так возьмёт. Но беру взамен главное — правду и честь. — Роман подошел к окну, снова глядя на море. — Всеслав Полоцкий — честный воин. И мудрый правитель, кажется. Он поймет, что стабильная империя лучше, чем хаос под властью Дук. Он поймет, что воин на престоле надежнее, чем интриган.

— А если не поймёт?

— Тогда мы все умрём. От оспы, от пороха, от голода — он предоставил нам богатый выбор. — Роман усмехнулся. — Но я хотя бы умру, сохранив честь. И, зная, что Дуки умерли первыми.

Вриенний сложил письма, спрятал за пазуху.

— Когда выходим?

— Сейчас. Соберёшь людей у Золотых ворот. Скажешь, что идёте на разведку к половцам. Возьмете коней, золото, оружие.

— Маршрут?

— Через Фракию, потом на север. — Роман подошел к карте на стене, провел пальцем по линии. — Болгария сейчас под сыном Всеслава. Его люди проведут вас дальше. Идите прямо на Полоцк.

— Это месяц пути, — сказал Вриенний. — Может, больше.

— У тебя будет преимущество. Дуки пойдут морем, потом сушей. Ты — напрямую, через земли союзников Всеслава. Они дадут тебе коней, проводников. Опередишь их на неделю. Может, на две.

Никифор кивнул, развернулся к выходу. У дверей остановился.

— Государь… Евдокия. Может, поговоришь с ней?

Роман долго молчал, глядя в окно.

— Нет, — сказал он наконец. — Пусть думает, что её план удался. Пусть спит спокойно. До тех пор, пока не придет время платить.

Вриенний вышел. Роман остался один, глядя на темнеющее небо над Мраморным морем. Убеждая самого́ себя вновь и вновь в том, что всё сделал правильно. Сейчас — правильно. Не ошибся, как прежде. Когда задумал стать императором, веря в то, что честный воин сможет спасти расползавшуюся империю. Развращённую и пресыщенную, богатую и всё равно алчную. Ошибся, когда согласился на участие, номинальное, как он тогда думал, в управлении государством клана Дук. Мечтавших восстановить свою династию сильнее, чем сберечь людей и зе́мли. Это было, как теперь становилось до обидного ясно и очевидно, первопричиной всех его поражений. Денежные мешки тянули, тормозили платежи войскам и оружейникам, наживались на снабжении армий, наплевав на то, что с пустым или набитым всякой дрянью брюхом воин — лишь половина воина. Если не четверть. Да, с такими «помощниками» и «советниками» и враги не нужны. А Всеслав хорош. Оставить без зерна целую империю! Перекрыть поставки не только со своих земель, но и с юга, с запада… И ведь ни одна крыса, ни один торгаш не ослушался его запрета. На Совете говорили, что даже пятикратная цена не прельщала торговцев за морями. «Приказ Чародея!» — отвечали они. Те, у кого оставались запасы. Бо́льшую часть складов он попросту опустошил. И не сжёг, не развеял по ветру — вы́купил, заплатив полновесными русскими гривнами. «Сколько же у него золота?» — завистливо воскликнул тогда кесарь, старший в клане Дук, Иоанн. Ещё один торгаш, тьфу. Сам Роман тогда думал о том, чем же таким этот странный дикий князь диких русов запугал торговцев и хлеборобов. По всему известному миру. Всего за несколько месяцев.

Тогда-то Иоанн и принёс предложение от Архимага.

Мерзкая выходила история… Какой-то колдун, маг, дьявол его знает кто, прислал человека. Хотя человека ли? Мерзавец в серой рясе, лысый, с костистым хищным лицом и узкими зрачками вошёл тогда в зал заседаний, где были император, кесарь, императрица, Никифор, Филарет и ещё несколько человек. Дуки, в основном… Худой, нескладный, какой-то дёрганный, он не казался опасным. Сперва. Пока Роман первым не увидел за спиной вошедшего фигуры охраны. Вернее, уже тела́. Неподвижные, вытянувшиеся, как упавшие наземь копья. Целая связка копий. Смертоносных, верных, надёжных. Теперь бесполезных.

Подбежавших стражей, лучших из лучших, достойных того, чтобы беречь жизнь и здоровье императора в личных покоях, худой укусил. Ужалил. Двигаясь с невозможной скоростью. И те рухнули точно так же.

— Спасайся, Государь! — крикнул Никифор, прыгнувший вперёд.

Воин, ловивший на лету стрелы, стоял между Романом и странным посетителем, и умолял императора бежать. Чувствуя, что с этим противником вряд ли сможет защитить его. Но хотя бы связать боем на несколько мгновений, дать шанс скрыться.

— Кто ты такой? — Роман Диоген поднялся, подошёл и положил ладонь на плечо доместика западных войск. Рядом, чуть впереди, стоял и Филарет, военачальник востока. Они готовы были отдать жизнь за своего императора.

— Я друг, — очень спорно ответил худой, стоя над мёртвым телами настоящих друзей. — И поссслан другом. У меня поссслание к тебе, Роман.

Панибратское обращение, наверное, удивило и оскорбило многих. Но змеиное шипение из уст человека, где виднелись серые, будто железные, клыки, напугало настолько, что на некорректное титулование никто не отреагировал.

— Меня приссслал великий Архимаг, повелитель мира, лучший сын Госсспода и подлинный Его наместник на земле. Он соизволил предложить помощщщь твоей империи, ранее не представлявшшшей для него интерессса.

Роман видел лица присутствовавших, оглянувшись через плечо. И на фоне одинаковых общих черт, напуганных и взволнованных вполне искренне, отметил Иоанна Дуку. Который изображал испуг, притом без особого усердия.

— С чего пославший тебя решил, что мне нужна его помощь? — спросил император. Вернувшись на трон, он жестами подозвал доместиков востока и запада ближе. Поняв вполне отчётливо, что против этого гонца вряд ли помогут и стрелы лучших лучников, нацеленные на него с высоких балконов.

— Архимаг мудр. Империя вот-вот начнёт голодать. Вам не продают зерна по воле этого пссса Всессслава! — то, как были сказаны, как прошипели эти слова, давало понять: у этого с русским князем какие-то личные счёты. А мерзкое эхо от шипения заставило озираться. На мгновение показалось, что зал полон змеями, и они извиваются по всем углам, шурша тусклой чешуёй. А потом один из лучников свалился с балкона, упав, как мокрый тюфяк или свёрнутый ковёр на мрамор пола, с сырым шлепком. Не как живой. А там, наверху, появилась худая фигура в рясе, похожая на посланника как две капли воды.

— Не ссстреляйте. Не теряйте головы́. Империя не выживет без головы́. Без вассс, — он был убедителен, как сталь под кадыком, уже прорезавшая кожу, пустившая по шее на грудь горячую мокрую дорожку.

Роман Диоген жестами указал стрелка́м опустить оружие.

— Зачем Архимагу помогать империи? — голос властителя-воина звучал ровно. Бояться смерти он отучился давным-давно.

— Не мне, его верному слуге, знать об этом. И не тебе. Такова воля Господа и Архимага. От империи не требуется многого. Нам нужны места́ для житья и обучения братьев в Деутлуме, доступ к кораблям и несколько отправок наших отрядов в Одессос, Херсонес и Корчев, — он точно на рынке зелень выбирал.

— А венец терновый вам не нужен? — не выдержал Филарет.

— Не ты ли, предавшшший своего царя, пришедшшший под руку Византии, хочешшшь дать мне его? — от этого голоса будто снова зашевелились холодные мерзкие змеи по углам. И под одеждами каждого. А горячий армянин подавился следующей репликой, рвавшейся с его языка.

— В чём польза для империи? — Роман задал вопрос чуть громче, чем собирался. Слёзы на бледных щеках императрицы, его любимой, и маски ужаса на лицах остальных заставляли его быть сильным.

— Зерно. Безопасность. Порты северного побережья, — он говорил, будто издеваясь.

— Мы в безопасности. Порты и так принадлежат империи, — возразил Роман.

— Пока. Пока в безопасности. И северный берег пока в вашей власти. Всессслав занял земли от Норвегии до Венеции. Скоро он начнёт за твоей спиной переговоры с Сссельджуками. А потом сядет здесссь. Забрав твои земли, твоих людей… твою жену.

Тогда, тогда бы вспомнить о Святом Писании, от том, что бывает, когда доверяешь искусителям! Увы, тогда Роман думал только и исключительно как воин и муж. Той осенью и заключили сделку. С Архимагом. А вышло, что с самим Дьяволом.

Худой посланник был убедителен. Был уверен в своей силе, власти и правоте. Говорил так и такое, что ставить под сомнение его слова даже не приходило на ум. Рассказывал и описывал, поводя вокруг себя длинными костлявыми пальцами, убранства покоев великих властителей, владык, Генриха, Вильгельма, Григория, Алп-Арслана так, будто сам был там, сам говорил с ними. И в это сразу верилось — он же стоял в Большом Константинопольском дворце, говорил с императором Византии…

Он рассказал о том, как Октавиан Август просил у Архимага помощи в войне с Птолемеями и получил её. Победы несокрушимого римского воинства объяснялись им тем, что военачальники Египта один за другим обнаруживались в своих шатрах и залах, вытянувшимися в струну ровно так же, как лежавшие под ногами худого преторианцы. Он поведал правду о том, что ни кобры, ни корзины со смоквами у Клеопатры не было. Была яростная воля к жизни и победе, были остававшиеся верные воины, чувствовавшие это, верившие в царицу. Она не убила себя, признав безвыходную горечь поражения и триумф легионов. Её ужалил аспид, но не ползучий, а двуногий. Худой говорил об этом так, будто сам стоял рядом тогда, больше тысячи лет назад. И показывал, сыто жмурясь, место укуса царицы Египта на своей жилистой руке, задрав серый рукав.

Он говорил о Рагнаре, предводителе северян. О мольбах Эллы, короля Нортумбрии, к которым снизошёл Архимаг. В яму со змеями легендарный конунг был сброшен так же, как недавно рухнул с балкона лучник — мёртвым, прямым, как срубленное дерево.

Он рассказал, как просила Архимага Тамарис, которую называли Таама Раис, царица массагетов, скифов, что жили на западном берегу Хазарского моря. Правитель персов, Кир Великий, захватил её сына, который в плену наложил на себя руки. Обезумевшая от горя мать призвала слуг древнего Бога. И вскоре отделяла голову виновника в смерти сына от тела. Лежавшего неподвижно, вытянувшись, как ствол кипариса. Также, как сотни и тысячи персов вокруг. Труп вождя скифы прибили ко кресту. А голову царица бросила в кожаный мешок, наполненный кровью его же воинов, со словами: «Ты убил меня, погубив моего сына. Я потеряла душу, хоть и осталась в живых. Пей же людскую кровь досыта, раз так любишь её, царь персов!».

Тогда бы подумать, что имела в виду древняя Тамарис, признав, что отдала душу? Кому она отдала её? Но блеск надежды в глазах Евдокии, такой же матери, так же готовой на всё ради детей, помешал. Роман увидел в этой надежде шанс на победу. На мир и покой для любимой жены.

После он велел Пселлу найти всё, что хранили знания веков, об Архимаге и его слугах или братьях. И понял, что та сила, что пришла к нему в дом, была чёрной. Что Тот, кого называли Господом они, не имел ничего общего с Тем, чьего сына распяли по приказу Пилата. Но договор тогда был уже заключён. А час расплаты по нему, кажется, настал сейчас.