Воин-Врач VIII

Глава 5 Морская прогулка и вести из дома

— Всё, кончились гады, Слав! Последнего догнали, едва не убёг, паскуда! На лыжах, представляешь? Прям по льду маханул! — Рысь говорил возбуждённо, отрывисто. Воевода вряд ли спал последние пару суток, ему было простительно.

— Жить захочешь — и лыжи освоишь. Летать бы не выучились с перепугу, — кивнул князь, давая понять, что главное понял: Олешье освобождено от лишних людей, подготовка и выход на маршруты пройдут без чужих глаз. Хотя, это было, скорее, перестраховкой. К чужим глазам, для того, чтобы успеть предупредить византийские города, доживавшие в покое и достатке последние дни, должны были прилагаться крылья. Или наши буераки. Ни того, ни другого у ромеев нет и не было. И делиться мы тоже не планировали. К стоянкам саночек не пускали даже Байгаровых.

— Летать — это попозже чуть. Ох, дай мне Боги до того Одессоса добраться! Там столько народу летать научится — ахнуть! — оскалился Гнат.

— Ты не лютуй особо там. А то знаю я тебя, только дай волю — потом ни костей не соберёшь, ни даже спросить не у кого, — улыбнулся Всеслав, в шутку погрозив другу пальцем.

Шарукан с Сырчаном и Малик-Шах с Абу, сидевшие рядом, тоже изобразили улыбки. Но явно из вежливости. Степной Волк видел курган на Александровой пади, ещё до того, как его привели в порядок, навалив сверху достаточное количество земли, чтобы перестали торчать из-под неё дурно пахшие воспоминания о последнем походе латинян на Русь. Сын хана видел яркие результаты насквозь мирных добрососедских переговоров русов с булгарами. И обломки минаретов. Персы, кажется, вполне прониклись и без демонстраций, поверив на слово. Вернее, на много слов.

Они говорили с югославами, с венецианцами, со степняками. И все как один подтверждали им невероятные, ужасающие, но ошеломительно эффективные детали побед русов. Не только на своей земле. Рассказы Николо Контарини о том, как меньше, чем за половину дня, пришёл в глубокий упадок один из богатейших родов в Нижних землях, краях фризов, почему-то запомнились особенно ярко. Наверное, потому, что тщательно скрываемое опасение уважаемого вельможи Светлейшей Республики, человека, сильнее многих искушённого в переговорах, дипломатии, торговле, а, значит, и во владении собой, утаить ему не удавалось. Посланник и родич великого тридцатого дожа Венеции не просто опасался русских. Он боялся их отчаянно. И уповал лишь на то, что князь-оборотень и вправду держал любое данное им слово крепко. Для того, чтобы Большой Совет отказался от обсуждения задумок об обмане Чародея и начале тайной торговли зерном с Византией, Николо пришлось задействовать все свои авторитет и мастерство. Ему удалось убедить Малый Совет и Совет Десяти. И несколько особенно настойчивых аристократов, потомков древних, великих и богатых родов, покинули высший орган управления Республикой. И мир живых. Оставшимся стало проще принять позицию неведомого далёкого правителя страны Рус. Такие поступки, наверное, не красили власть имущих. Но братья Контарини, как и всё их большое семейство, понимали вполне отчётливо: нарушь они данное Чародею слово — и за их жизни никто не даст ни единого денаро*.

* Денаро — итальянская средневековая разменная монета.

— Я-то ладно! Вот дедко Ставр, тот — да. Вот уж кто лютый, сам его боюсь! Знаешь, сколько он припаса огненного с собой берёт? — Гнат начал было переводить стрелки, но понял, что увлёкся почти до разглашения гос.тайны. И исправился тут же, — Много! Ты скажи ему, Слав! А то он своими былыми заслугами и живым Гарасимом сторожей лабазных до икоты перепугал, они чуть всё не вывалили. А ведь не одному ему охота стрельнуть-бабахнуть, я тоже хочу! Да и ты вряд ли думал к Хероснесу порожняком катить.

Но к разговору о том, что старый воин озаботился снабжением операции лучше прочих, приступить не удалось. Распахнулись бесшумно высокие двери, показав за собой смутные тени Ти́товых, и в зал влетел Алесь, старшина конной сотни, давно уже переставшей быть сотней, и главный по дальней связи.

— Едут, княже! Едут! Поспевают к завтрему, точно поспевают! Хохлатый с Переяславля примчал только что! — зачастил он, не обращая ни малейшего внимания на насторожившихся совещателей. Сыновья хана и султана едва не вскочили, завидев возбуждённого воина, голосившего на бегу.

Рысь зашипел, втягивая воздух сквозь крепко сжатые зубы. Явно для того, чтобы на выдохе и с открытым ртом не нарушить высокой атмосферы, свойственной для беседы важных правителей и посланников дальних земель. Лицо же его крайне внятно сообщало начальнику транспортного цеха и командиру мотострелков что-то сугубо непечатное. Алесь увидел наконец воеводу и замер, как вкопанный.

— Разреши доложить, батюшка-князь, — выпалил он почти без паузы. И добавил неуверенно, глянув на Гната и сглотнув, — Виноват.

На этот пассаж Рысь глубоко и долго выдохнул, издав что-то похожее на «ху-у-у-у». Но, к счастью, выдержка его не подвела — целиком фразу он не произнёс.

Исключая лишние детали, непременные в докладе Алеся, касавшиеся кличек голубей, силы ветра, приме́т и ещё Бог знает чего, выделить удалось следующее. В ночь или к утру должны были добраться до Олешья мчавшие от Полоцка грузовые буеры. Шёлковая ленточка, прилагавшаяся к устному донесению, добавляла конкретики и оптимизма. Князь с воеводой, только что головами не стукаясь, изучили её трижды. И посмотрели друг на друга со счастливыми улыбками, так не похожими на привычные волчьи оскалы последних дней. Родной город помогал Всеславу, как и прежде.

Ранним утром, когда край неба над левым берегом Днепра ещё не начал розоветь, первые пять десятков буераков отправились к самой дальней цели, Деултуму, «Городу Легионов». Восседавший в штабных саночках Ставр выглядел так, будто помолодел лет на тридцать, не меньше. Возможно, конечно, так казалось из-за толстого слоя гусиного жира на лице, который украшал каждого из походников. Но глаза безногого старого убийцы горели вполне себе по-молодому.

— Ты не шали там, дедко. Ну, или не увлекайся, хотя бы. А то выйдет, как в Новгороде тогда, — с улыбкой напутствовал диверсанта Чародей.

— А то, скажи, плохо в Новгороде вышло? — дед ухарски подкрутил ус. Предвкушение хорошей гадости врагу явно существенно улучшало ему характер, обычно довольно склочный.

— Отлично всё вышло, грех жаловаться. Но увлекаться всё равно не давай никому из своих. Задача у тебя важная, трудная, опасная, как и вся жизнь твоя, Ставр Черниговский, — торжественно, чуть громче произнёс Всеслав, глядя краем глаза за тем, как расцветали лица экипажей остальных саночек. — Ни единого князя ты за неё не подвёл, нечего и с меня начинать. Но крепче прочих помни приказ мой главный. Сам живым вернись и ратников мне живыми верни! Понял ли?

— Понял, княже! По-твоему будет! — ударил кулаком в грудь ветеран. И звук, раздавшийся при этом, его не особо крупной фигуре соответствовал слабо. Гул аж пошёл надо льдом Днепровским. Вот она, старая школа.

— Мир по дороге, братцы! — великий князь и воевода отвесили двум сотням нетопырей и стрелков поясной поклон. Те, сидевшие в транспорте, только склонили головы.

Ставр гикнул резко, будто коня погоняя — и над лодочками-саночками хлопнули натянувшиеся паруса. Через десяток-другой ударов сердца скрип снега и скрежет льда под полозьями был уже не слышен. Из видимости буераки пропали ещё раньше.

— Тебе, друже, и говорить ничего не стану. Тебя учить — как против ветра плеваться. Помни, братка, тот же приказ, с каким Ставра провожали: чтобы всем живыми вернуться! — в следующее утро, такое же раннее, что и утром-то не назвать, от Олешья уходила по Днепру вторая группа.

— Сделаю, княже! Твоими словами да Божьей волей! — Гнат гулко ударил кулаком по груди. Кому другому так стукни — мог бы и сердце остановить, пожалуй.

Воевода стоял в полный рост, единственный из двух сотен злодеев, что под его чутким руководством отправлялись вдоль побережья туда, где в моём времени будет болгарская Варна.

— Мир по дороге! — на этот раз вместе со Всеславом поклонился уходившим на задание Вар.

Рысь свистнул лихо, так, что, казалось, паруса́ распахнулись сами от резкого звука, ударившего по ушам. Но вперёд саночки скакнули совершенно так же, как вчера под Ставровыми. И улетели вниз по руслу как бы не быстрее их.

— Дорогой друг, я должен спросить тебя ещё раз, последний и прилюдно: доброй ли волей ты отправляешься в поход со мной и моими ратниками к богатой, защищённой и хорошо укреплённой крепости ромеев? — Чародей смотрел на Львёнка, точно зная его ответ.

— Да, Всеслав! — ответил сын султана. По-русски. Он не терял зря времени эти три дня и две ночи. Молодым вообще удаётся очень многое успевать, узнавать и запоминать. Особенно, если это молодые наследники великих правителей, воспитанные не изнеженными и капризными, а настоящими воинами и будущими вождями.

— Добро. Мы ещё пару раз успеем пробежаться по нашей задумке. Вряд ли придумаем что-то новое, конечно. И тебе наверняка надоело это ещё вчера. Но наше дело сейчас воинское, Малик-Шах, а в нём много учения не бывает. Бывает мало. И ведёт это к гибели. А я не хочу везти тебя к отцу в домовине.

— Ты прав. Повторим, — отозвался юноша, дослушав перевод хмурого Абу. Отозвался тоже по-русски.

Если бы достопочтенные отец и мать Малик-Шаха видели эти тренировки, на светлое будущее добрососедстве Руси и Сельджукского султаната, вероятно, можно было бы и не надеяться. Но юный сын Смелого Льва Алп-Арслана не позволил себе и намёка на недовольство. Потому что сам лучше многих понимал, что и зачем делали и князь русов, и его жуткие воины, умевшие пропадать и появляться на ровном месте белым днём. На которых вполне уважительно смотрели и жуткие чернобородые персы его личной охраны, одинаково похожие на гордых орлов, неутомимых коней и хищных пардусов-барсов-леопардов.

Заблажила сойка. Львёнок рухнул, как подкошенный, на дно буера, выхватив из креплений самострел и взвёл тетиву, не поднимая головы над бортами.

Тит, сидевший на носу, покрутил над головой кулаком и резко выкинул руку вправо. Малик-Шах еле заметно поднялся над краем плетёного щита саночек, глядя вдоль самострельного болта точно туда, куда указывала ладонь нетопыря. И выстрелил. Болт со звоном сорвался с ложа и пробил правый глаз, нарисованный углём на мишени, что поднималась и опускалась, когда один из Ти́товых тянул верёвку. Сегодня наследник султана не промахивался ни разу. Видимо, правду говорят, что сыновьям правителей на роду написано усваивать науки и навыки лучше прочих. В этом времени, по крайней мере, это работало именно так. Хоть и появлялись уже кое-где некоторые подобия той самой «золотой молодёжи», для которой деньги и могущество рода заменяли необходимость хоть что-то представлять из самих себя.

— Добро. Отличный выстрел! — протянул руку Всеслав, помогая юноше подняться. Улыбаясь открыто, светло. Точно так же, как и Малик-Шах ему самому.

Не успел Львёнок выпрямиться, как снова заорала сойка. И он тут же рухнул на дно буерака.

Зима выдалась суровая, а для этих благостных мест и вовсе небывалая. К концу февраля, который тут звали кто се́ченем, кто лю́тенем или просто лютым, морозы ослабевать и не думали. Год выдался таким, какого старожилы не помнили. И молва народная, как ей и свойственно, «переобувалась на лету», как мой младший сын говорил. Сперва всё кары Божьей ждали, дескать, прогневались за что-то Высшие силы на славян, наказывают их холодом смертным. А теперь уже пели на все голоса о том, что Чародей сговорился с самими Карачу́ном и Марой-Марьяной, чтоб по льду они саночкам его летучим выстелили путь-дорожку аж до самого Царьграда, наказать гадов ромейских, что Владимир-князю и бабке его, Волчице Псковской, золотом разум затуманили. К байкам этим на торгах да постоялых дворах великий князь отношение имел самое малое. Он только намекнул Ставру. Дальше безногий справился сам и как всегда безупречно.

Венецианские купцы и шпионы, как и Абу с Малик-Шахом, как Георгий, Михаил и Петр, тоже припомнить такой зимы за последние пару-тройку сотен лет навскидку не смогли, ни по своим жизням, ни по записям и преданиям своих краёв. И все сходились на том, что не имели ни малейшего представления о том, как удавалось Чародею русов договариваться с Богами. Но сомнений в том, что он смог это сделать тоже не возникало ни у кого.

Полоцк, приславший так вовремя припаса огненного и не только, от мороза не страдал. В тех краях и суровее зимы бывали. Но княжичи, Глеб и Роман, впервые озаботились тем, чтобы по рекам ходили хоть пару раз за день упряжки санные с тёплой едой и горячим питьём, а древляне ещё после Рождества Христова разослали по городам и весям дров в избытке. За княжий счёт, разумеется. Народу спасли, кого вьюга-метель прихватила в пути, сани изломались или лошади пали, несчитано. Ну, то есть наверняка считано — Глеб же руку приложил, а у него строго с этим.

А ещё пришли с парой Лютовых нетопырей из родного стольного города крайне занимательные новости. Кстати, и пара та тоже была непростая. Те самые Корбут с Лявоном, отличившиеся в первые дни вокняжения Всеславова в Киеве, и не раз отметившиеся после этого в самых разных местах за кордоном, от враждебной тогда Швеции до нейтральной Венгрии. Но всякий раз работавших против настоящих врагов. И за Русь. Тогда, долгих полтора года назад, ратники ходили в Давмонтовом десятке. После перешли в Лютов. Хотя каждому из них не зазорно было бы самому водить сотню. У Люта других и не бывало.

Оказалось, что мысль про сотни, какие впору было бы водить этим двоим, была вполне себе пророческой.

Помнится, ещё в Кабуле, в нечастых беседах с Павлом Петровичем, непростым полковником, удивлялся я тому, что сотрудники его и «смежных» служб, тоже очень непростых, большое значение придавали вещам необъяснимым, метафизическим. Например, везению и удаче. Как выяснилось, корни этого явления уходили в глубокое прошлое даже отсюда, из этого времени, о котором в том моём прошлом будущем правды сохранилось до обидного мало.

Выступления, крайне показательные, надо признать, этих воинов на чужой земле будто стали какими-то флажками в их «личных делах», которых, понятное дело, в привычном мне виде здесь никто не вёл и не собирался, наверное. Тут у людей, особенно занятых на ответственной работе, память была крепкая. Поэтому, наверное, при подготовке новых каверз и диверсий в первую очередь рассматривали они кандидатуры тех, кто показал себя с лучшей стороны прежде. Лявон и Корбут здесь всегда были в первой десятке. Поэтому когда стали думать о том, кому бы посетить империю Генриха и облегчить императору жизнь, чтоб не маялся, болезный, вопросами, вроде «куда бы пристроить гору золота во вред Руси?», выбор предсказуемо пал на этих двоих. И они в очередной раз не подвели.

Примерные наброски, «черновичок» операции набрасывали Всеслав с Рысью ещё на пути домой из Юрьева-Русского осенью. Вдоволь наслушавшись историй от торгового и простого народа о том, как по-немецки методично и настойчиво копил денежку для нападения на злобных славян германский император. И как не отказался от своих планов даже после показательных выступлений русских воинов в Гамбурге и Бремене.

Операцию по вербовке Фридриха, слуги покойного ныне Удо, графа Штаденского, как и эвакуацию его семьи на дружественные земли севернее Бремена, планировал и проводил Лявон, от начала до конца, во всех деталях и подробностях. Включая картинки, карандашные эскизы на драгоценной бумаге, где были изображены три дома: один возле площади, второй поближе к порту и третий, стоявший на выселках Юрьева-Северного, который в землях Генриха по старой памяти продолжали упорно именовать Шлезвигом. Один из Лютовых пару раз водил младшую дочку к Лесе-княжне, учиться рисованию, там и сам нахватался, подивившись тому, что учиться и впрямь никогда не поздно. Бывшая Туровская сирота показала, как держать уголёк или дорогой свинцовый карандаш, как примечать линии и углы, под какими уходили к окоёму-горизонту очертание домов и крепостной стены, как лёгкими касаниями-штрихами показывать, где светлая сторона, а где тёмная. Острый глаз, твёрдая рука и профессиональная память розмысла-разведчика помогли в новом непривычном деле. Портреты у него не получились, зато в пейзажах, а особенно в изображении городских сцен, он был очень хорош. Это здо́рово выручало по службе. Хоть сначала и пуга́ло. Когда в том же Бремене группа высадилась под видом экипажа торговой лодьи, все замерли, разинув рты. Увидев своими глазами в точности то, что на инструктаже-наказе было нарисовано на большом куске холста: причалы, стену, ворота, своды собора за ними.

— Во Федька даёт! Один в один же! — восхищённо прошептал один из них.

— Ру́ихь*, — прошипел тогда Лявон, чтобы не раскрывать группу дальше.

* Ruhig — (нем.) тихо, спокойно.

Но пользу от картинок Федьки, Алексеева сына, с той поры признали все. Признал её и Фридрих, старый слуга графа. Он до последней минуты не верил в то, что за сделанное им дикие русы рассчитаются тем, чем было обещано. Их главный, велевший звать себя Леоном, положил тогда на доски стола виртхауса, трактира, три картины, три разных дома.

— Выбери тот, где ты будешь жить со своей семьёй, — спросил Леон у графского камердинера. По выговору его можно было определить южанином, возможно, венгром или болгарином. Но точно не русом.

Фридрих тогда думал долго. Он тянул из большой кружки пиво и вслушивался в трактирный гомон и гул. Он очень боялся. Но выбрал дом между лесом и бухтой Шлей.

А когда увидел его своими глазами, стоило утреннему туману чуть разойтись над осенней тёмной водой — вытащил из-за пазухи кожаную трубку, достал и бережно развернул рисунок, сравнивая и не находя отличий. Упал на колени на дно лодьи и заплакал. Как и вся его семья. Они до последнего не верили, что русы не обманут. Хоть и слышали о том, что эти не лгут никогда. Им не позволяют древняя Правда и Честь. И наказ их вождя, самого́ жуткого Чародея. При упоминании которого глаза любого из русских загорались какой-то светлой верой, надеждой и благодарностью.