Воин-Врач VIII

Глава 17 Новости с полей

— Да это же пробро́с был! — подскочил Святослав. — Чего молчит твой старый хрен⁈

— А он не мой, — флегматично отозвался Всеслав Брячиславич, отхлебнув тёплого сбитеня из пари́вшего берестяного стаканчика. И пояснил дёрнувшемуся было дяде, — не в смысле «немой», что говорить не умеет. Говорит-то он — будьте любезны, уши стынут. Изнутри. «Не мой» в смысле «свой собственный». Он тут, на ледне́ — самая главная власть и сила, главный судья, не комар чихнул. Если не гудел, значит, не было проброса.

— Да как не было, если я своими глазами видел⁈ — не желал униматься президент клуба «Черниговских Орлов». Которые на его глазах отчаянно сливали «Полоцким Волкам» третий период.

— Ну так иди и расскажи ему об этом сам тогда, — широким гостеприимным жестом повёл ладонью Чародей в сторону площадки. — Только к отцу Ивану вон подойти по пути не забудь. Отче, отпусти грехи рабу божьему Святославу, ибо торопится он во Царствие Небесное!

Патриарх обернулся на зов, не успев завершить «кричалку» любимого отряда, ту самую, про «волки — уу-у!», всем видом показывая готовность приступить к исполнению пастырского долга.

— Чего это я тороплюсь? Я не тороплюсь вовсе! — пошёл на попятную князь Черниговский, резко сбавив и тон, и обороты.

— Ну тогда сиди и не мешай игру смотреть! А то вишь ты, Ставру свет Годиновичу он указывать взялся, как суд вершить, — буркнул Рысь, жестами давая понять патриарху Всея Руси, что ложная, мол, тревога. Не надо пока последнюю волю принимать, не надо исповедовать-соборовать, поживёт ещё Святослав Ярославич, передумал помирать.

Этот Кубок выходил невероятным по всем статьям. И по продолжительности, и по числу команд-участниц, и по количеству зрителей, и по призовому фонду. Впервые в этот раз решили дополнить переходящий трофей скучными русскими гривнами. Но весть об этом, кажется, только добавила азарта чемпионату. В прошлые разы в кураже и спортивной злости недостатка, ясное дело, тоже не было, но на этот раз было что-то и вовсе феноменальное.

Глеб, как и предсказывал-подозревал Всеслав, успел озаботиться всем, от возведения стадионов-трибун, «лавок горой», до изготовления фанатского инвентаря и прочей сувенирной продукции. Удивляло то, что зарубежные гости от союзных стран, мчавшие вроде как на помощь осаждённой русской столице, в подготовке и проведении чемпионата приняли живейшее участие. И к тренировкам команды-отряды их приступили сразу же, едва сообщил со ступеней Софии патриарх радостную новость. Которую встретили восторженным рёвом все, и наши, и приезжие.

Успел Глеб и с тотализатором, подтянув к не новому, но и не самому широко известному в этом времени делу, Абрама, торговца очень разным товаром. Предварительно запугав того до дрожи, объяснив кристально ясно и предельно доходчиво, что, вопреки всем надеждам, чаяниям и ожиданиям черноглазого старика, ставки будут честными. И принимать их будут княжьим словом. И выдавать выигрыш, разумеется, будут им же. Иудей привычно порыдал и подёргал себя за седые пейсы и бороду, сетуя и стеная, что Старые Боги лишили княжича разума, раз он сам отпихивает от себя руки с чужими деньгами, вместо того, чтобы подставить под них торбу, да побольше. Дед чертил в берестяном блокноте карандашом расчёты быстрее, чем автоматический ризограф или принтер моего времени, пытаясь убедить Глеба в том, что «пара незначительных пустяков» при приёме ставок от населения смогут сделать богатыми, как Крез, и самого́ княжича, и его, недостойного торговца. Но сын Всеславов был неумолим. И обсуждения завершил вполне по-семейному:

— Я сказал — ты услышал. Если Богам ты ещё зачем-то нужен, Абрам, то, надеюсь, что и понял меня. Если не понял, значит не нужен. По крайней мере целым. И дядька Гнат отрубит тебе руку. Дядька Гна-а-ат! — гнусаво протянул он на всё подворье, самим тоном давая понять невидимому, но наверняка слышавшему воеводе, что дело неспешное и не особо серьёзное.

Абрам сжался и завертел головой во все стороны так, что длинные недовырванные им самим локоны начали хлопать его по впалым щекам. И едва только выдохнул, не увидев рядом жуткого великокняжеского ближника, как над самым его ухом раздалось шипение:

— Ну вс-с-сё, доигралс-с-ся, борода⁈

Иудей завалился на утоптанный снег, голося дурниной, уверяя, что он всё-всё услышал и понял совершенно верно, и ни резаны лишней не прилипнет к рукам его и его соплеменников. Стоявшие над ним Глеб с Гнатом переглянулись с совершенно одинаковыми ухмылками. Всеславовыми. Волчьими.

Но цель была достигнута: тотализатор и вправду был совершенно честным, и ставок у тех, кто тащил из дому последнее, не брали. За этим следили Звоновы у́хари, торчавшие на торгу возле лавок, где принимали заклады, с делано скучавшим видом. Эти знали в городе всех и каждого, им было гораздо проще пресекать возможную лудоманию в самом зародыше, не допуская той жути, какая бывает в том случае, когда неуёмно азартные игроки встречаются с непомерно жадными и нечистыми на руку организаторами. Об этом Чародей Глеба предупредил отдельно, наказав бросить затею к чёртовой матери, если не удастся обеспечить её правильное выполнение. Но сын справился и с этой нетривиальной задачей. Сложив-таки решение из алчных иудеев, опасных бандитов и ещё более опасных нетопырей. И оно заработало так, как и было нужно.

Из мастерских, где сидели не разгибаясь засыпанные стружками резчики, старики, калеки-воины, сироты, на торжища потянулись подводы с плетёными коробами, в которых ехали наборы ледняков-хоккеистов. Выкрашенные в цвета команд-участниц. Швеи, ткачихи и красильщики в прямом смысле слова «зашивались», но в стягах, рукавицах и шарфах нехватки тоже не ожидалось. А новая придумка Глебова, который очень внимательно слушал всё, что я рассказывал про хоккей в моём времени, тоже всем понравилась. Народу — тем, что за малую цену можно было купить кусок кожи или ткани со знаком любимого отряда, да нашить его в три-четыре стежка́ на любую одёжу. Ткачам и кожевенникам — тем, что княжьи мастера и мастерицы выкупили у них за живые гривны все обрезки и остатки, какими сроду никто и никогда не торговал. Глебу — тем, что подконтрольная ему продажа шевронов приносила такие барыши, пересчитывая которые Одарка изумлённо ахала, а старый Третьяк начинал шептать сперва молитвы, а потом тут же, без паузы, слова от душеспасительных очень далёкие. Поражаясь в очередной раз тому, как умудрялся ученик его, княжич, которого ключник Полоцкий знал с младенчества, из любой рухляди, рванины, щепок и тряпок извлекать такой прибыток.

Проводить чемпионат решили под Витебском. Там и русло Двины шире было, и ме́ста по берегам свободного не в пример больше, чем под Полоцком, который за недолгое время разросся во все стороны так, что и не описать. Здесь же, под боком и приглядом дядьки Василя́, развернули «модульные» гостиницы, шатры и палатки, наморозили борто́в для десяти аж хоккейных коробок, прикинув, как и где на них можно и нужно было проводить матчи так, чтобы выдержал двинский лёд. К середине марта он, конечно, был всё так же крепок, но на такую нагрузку, понятное дело, не рассчитан. Выстелили реку от берега до берега деревянными трапиками-переходами, распределив вес ожидаемых зрителей на бо́льшую площадь. И сами трибуны, «лавки горой», ставили на дощатые щиты, сделанные для тех же самых целей.

Старый Василь только диву давался, прогуливаясь по городским стенам. И тому, как быстро возникали постройки, за день вырастая, кажется, прямо на ровном чистом снегу. И тому, сколько нового народу понаехало во вверенный ему город. И начинал верить тому, сколько должно было приехать ещё. Числам, которые называли Всеслав и Глеб, доверять не было никакой возможности, конечно. Сперва, до того, как началась подготовка. Теперь же они сомнений не вызывали. Зять и внук снова не ошиблись. За их слаженной работой наблюдать тоже было сплошным удовольствием.

Вот к группе на снегу подлетел буерак с полосатым, бело-синим парусом, вестовой или «спецсвязь», как непонятно называл их Всеслав. Оттуда выскочила щуплая фигура, но по тому, как она взлетела над бортом и снегом, и как приземлилась на обе ноги в паре шагов от стоявшей группы, было понятно — нетопырь, да притом из опытных. По рукам, соединившим щуплую фигуру с высокой и статной даже с воеводиными старыми глазами было ясно: князю весточка пришла, да в самые руки, важная, видно. Контуры высокой фигуры чуть расплылись — не иначе, Гнатка Рысь за плечом Чародея встал, как и всегда. А по левую руку, наверное, Глеб, княжич. Вон, пониже его контуры стали — знать, торбу свою диковинную, с кожи пошитую, какую зять почему-то «планшеткой» звал, потянул да на колено положил. Наверное, ответ сразу давали оборотни, старший да младший. Про Глеба-то Всеславьича после похода его за Дунай тоже теперь всякое говорили.

Щуплая фигура приняла что-то невидимое издали от поднявшейся слева, склонилась до земли — и неуловимым волчьим ско́ком взлетела на борт буерака, который, кажется, начал движение, ещё не дождавшись посадки. И за десяток-другой ударов сердца скрылся за поворотом Двины, уносясь обратно в стольный Полоцк.

Таких, вестовых, каждый день прилетало с десяток. И Всеслав, чаще всего, диктовал ответы удивлённому сыну так, будто очередное полученное невероятное известие не было для него сюрпризом, а ответ был готов заранее, причём уже в условных словах и сокращениях. А Рысь за плечом старого друга держал лицо невозмутимое и равнодушное, словно тоже ожидал именно с этого буерака вот точно этих самых весте́й. И только когда новости выходили совсем уж ни в какие ворота не лезшими, позволял себе шипеть слова и междометия, выдававшие некоторое удивление. Про мать преимущественно. Косясь при этом на Чародея так, будто никак не мог решить, осенить ли его крестным знамением, чтоб проверить, не зашипит ли великий князь, не развеется ли надо льдом, как демон. Или на колени перед ним бухнуться.

В чемпионате принимали участие «Витебские Васильки», команда хозяев, и «Полоцкие Волки», ставки на которых были самыми высокими. «Черниговские Орлы» и «Переяславские Лоси», «Киевские Стражи» и «Лесники», отряды которых бились уже в турнирах, обладали хоть каким-то опытом, а у «Орлов» был сейчас и Кубок по русской ледне́. А кроме этих, более-менее опытных, были и дебютанты. «Готландские Чайки» «Лебеди из Хедебю», «Львы Тронхейма», «Пражские Медведи», «Жеребцы из Гнезно» и «Туру́лы Эстергома». И, несмотря на отсутствие реального «боевого» опыта в новой во всех отношениях игре, бились эти отряды на льду самозабвенно. Как и их группы поддержки на трибунах. Приходилось даже пару раз останавливать игру, растаскивая тех, кто излишне увлекался поддержкой любимого отряда, до этого набравшись храбрости и горячего вина до самых бровей. Растаскивая не друг от дружки, а прямо по лавкам или снегу, в зависимости от того, где позволяли себе лишнего фанаты. После первых же агрессивных движений, падавшие, как подрубленные. Прямо под ноги жилистым мужикам, что поворачивали внутренней стороной наружу шевроны «Полоцких Волков», и с той, обратной стороны, все желающие могли увидеть княжий знак в лапах летучей мыши-нетопыря. И драться как-то сразу становилось неактуально. С этими драться — проще было голыми руками полынью во льду проковырять да самому в ней и утопиться. Слава Чародеева непобедимого воинства, что самому́ великому Хорсу путь-дорожку перебегало не единожды, за считанные дни переносилось на немыслимые расстояния, какие неделями-месяцами преодолевать, вражьи рати во сто крат бо́льшие побеждая, на Руси и в землях союзных была крепкой. И каждый знал, что сам великий князь Полоцкий и Всея Руси за любого из своих ратников вывернет наизнанку голыми руками. Или в жабу превратит. Или сперва превратит, а потом вывернет.

— Не было! Не было гола! — надрывался Хаген, колотя по бортику перил так, что только хруст стоял.

— Да где ж не было-то, коли шайба вон вся за линией лежала, когда твой вратарь её ногой выпихнул? — удивился Рысь.

— Да тьфу на вас обоих, зрячие, как соколы, что ты, что судья! — скандально заявил «Тысяча Черепов», ничуть не смутившись тем, что был пойман на заведомом вранье.

— А ты на Ставра не плевал бы, — и в голосе Гната звякнул лёд, — не надо. Он последнему, что надумал плеваться на него, знаешь, чего сделал?

— Чего? — значительно тише переспросил Рыжебородый.

— Рот зашил. Как князь-батюшка учил, послойно. Ну, или ещё как-то, но крепко вышло. Молчит теперь. И не плюётся, — со спокойным холодом пояснил воевода.

— Живой хоть? — совсем тихо уточнил шведский ярл.

— Нет, — ровно ответил Рысь.

Хаген поёжился под богатой шубой и плюхнулся на скамью, потянувшись за пазуху. Фляжечки серебряные со знаком Всеславовым были в «приветственном пакете» для каждого правителя. Многие, как и ярл, сразу признали удобство и функциональность этих аксессуаров.

— Ну чего вот ты жути на него нагоняешь? — неслышно спросил Чародей у Гната.

— Ты ж знаешь ответ, чего зазря спрашиваешь? — умудрился воевода в их неразличимом шёпоте отразить ра́зом и возмущение, и негодование, и интригу.

— Ибо потому что! — беззвучно сказали они оба, хором. Заржав и обнявшись, как в далёком раннем детстве.

Третий день чемпионата близился к финалу. Опускалось за городские стены красное Солнце, крепчал совсем не по-весеннему морозец. Выплыли на лёд княжьи лебёдушки в длинных шубах, лисьих и заячьих, под которыми не видно было коньков, от чего танец-перепляс их на льду смотрелся невозможным: девки плыли по-над зеркалом замёрзшей Двины, то ускоряясь, то замедляясь, разбиваясь на пары и тройки, кружа и взмахивая яркими платками разных цветов, вытягивая их поочерёдно из рукавов. Народ вопил самозабвенно. Дарёна, сидевшая рядом с мужем, на своих «подшефных» смотрела с гордостью. Этот танец они с Лесей ставили сами. И для этого и великой княгине, и княжне пришлось самим встать на коньки и лично оценить качество льда. Великолепно вышло всё: и встать, и оценить, и поставить. И вой зрителей это подтверждал вполне убедительно. Мужики не сводили глаз с фигур, круживших по площадке, то склонявшихся до самого льда, то закручивавшихся так, что подолы шуб приоткрывали изящные кожаные ботиночки с лезвиями и плотные шерстяные чулки-колготки над ними. В эти моменты крик поднимался особенно азартно.

— Помнишь, сокол ясный, про фигурное катание разговор? — прижавшись к плечу мужа, промурлыкала Дарёна.

— Помню, радость моя, как не помнить? — ответил Всеслав, поцеловав жену в висок, над румяной от мороза щекой.

— Как думаешь, успеем до ледохода соревнования провести? — заглянула она в глаза Чародею. С жаждой и азартом.

— А много ли городов готовы отряды свои выставить? — удивлённо уточнил великий князь.

— Полоцк, Витебск, Смоленск, Туров, Киев да Чернигов. Да, с Ладоги ещё приехали умелицы. Новгородцы обещали прислать своих, хвастуны, но теперь пишут, не будут на этот год выступать, — улыбнулась она.

— Как ты всё успеваешь, радость моя? — поразился Всеслав.

— Ой, кто бы говорил! — отмахнулась жена, обнимая его крепко-крепко.

Волька стоял у самого бортика, глядя на игру в компании Рыси. За спиной стоял верный Вар и, наверняка, ещё с десяток Гнатовых, на глаза до поры не попадавшихся. Юрка остался дома с Лесей и Домной — им хоть и было интересно поглядеть на игру и на выступление фигуристок, но ни одна из них и бровью не повела, узнав, что нужно остаться в тереме. Дисциплина в «войске» княгини от княжьего воинства не отличалась ничем, да как бы ещё не сильнее была. Как говорила по этому поводу жена, «этим бабам-девкам только дай слабину почуять!».

— Ой, а это кто там? — подняла голову великая княгиня, глядя направо, вниз по течению Двины. Где из-за поворота показались ряды фигур. На торговцев, как и на вестовые буераки, не похожих вовсе.

— Это? Это гости. Как там было? «Все флаги в гости будут к нам!» — прищурился от заходящего Солнца Чародей. И голос его звучал напряжённо, но, кажется, довольно.

— Где «там» так было? — обернулась Дарёна на мужа.

— Не важно, Дара-Дарёна, Солнцем озарёна. Врач так говорит. Это означает широкое международное признание. И, видят Боги, лучше времени и пожелать было бы невозможно, — негромко ответил Всеслав, отмечая, как сместились крылья Ждановых с правой стороны от площадки, как вспыхнули, разгораясь ярче, огни на стенах и башнях Витебска, и как полыхнули жёлтым глаза Рыси, что в это же самое время что-то рассказывал Рогволду. Которого принёс от бортика и держал на руках.

«А почему „свиньёй“?» — заинтересованно спросил у меня великий князь, не отрывая взгляда наших глаз от медленно приближавшейся против течения процессии. Пока, с такой дистанции, мало кто мог разглядеть их стяги-знамёна. Но мы с ним могли.

«Не знаю, друже. В школе нас так учили, что такой строй, на тупоконечный клин похожий, звался среди наших, русских, именно так, „свиньёй“ или „кабаньей головой“. Говорили, с латинян ещё пошло и построение такое, и название. А уж правда ли оно, нет ли — не ведаю», — честно признался я. И уточнил, — «А на стягах у них чего?».

— «Курица жжёная на желтом блюде, как у нас говорят», — отозвался рассеянно Чародей. — «Нет, так-то орёл, конечно».

— «А почему голова у него всего одна?» — озадачился я неожиданным вопросом.

— «Ума не приложу. Может, на вторую не награбили пока? Или поскромничали просто. Хотя это вряд ли…» — задумчиво ответил Всеслав. В это же самое время целуя жену и жестом показывая ей, что к беседе о турнире по фигурному катанию вернётся чуть позже.

Тут чуть важнее вопросец прискакал с запада. Сам.