Воин-Врач VIII

Глава 20 Вторая смена

Он видел вблизи лихозубов, и не раз. Видел ромеев, булгар и половцев в ассортименте, ещё до того, как после тех двух чудесных спасений на Почайне мы с ними перестали убивать друг дружку. Можно было утверждать со всей уверенностью: великокняжеский воевода Гнат по прозванию Рысь не боялся никого, ни живых, ни мёртвых. Но к такому ни его, ни нас с Вратиславом жизнь не готовила.

Два воеводы, два Рыси смотрели друг на друга не моргая. И по тому, как скользнула к чересседельной суме́ рука одного из них, того, кто был с нашей стороны этой судьбоносной встречи, неожиданный излишек-перебор должен был пропа́сть вот-вот.

— Замерли оба! — рыкнул Чародей. Глядя на Гнатку, потому что за чешского короля переживал меньше. Тот уже перестал поскуливать и только судорожно, рывками втягивал в себя морозный воздух.

— Это чего за бесовство, княже⁈ — ровно с той же самой интонацией прорычал в ответ воевода.

— Это мы сейчас узнаем, если ты руку от ножей уберёшь и послушаешь меня, как велит твоя клятва!

Руки друга детства медленно оказались на виду. В каждой между пальцев было зажато по три швырковых ножа. Ого, а про те, за пазухой-то, Всеслав и позабыл в суете. Гнат осторожно сложил полоски железа одну к другой и показательно на вытянутой левой ладони передал великому князю. Очень медленно. За этим движением смотрели все четверо оппонентов и все «броненосцы-кавалеристы» за ними.

— Очень славно, друже, что никто другой вместо тебя не направился. Ставр тот же. Тот, как пить дать, уже сиганул бы с седла прямо, да давай гло́тки рвать всем вдоль и поперёк, ухарей старый, — неспешно начал Чародей, переводя взгляд на замерших конными статуями имперцев. Которые, по лицам судя, ни черта не понимали в происходящем, и дрожащий от напряжения перевод Магнуса им в этом помогать будто бы и не собирался.

— И не говори, — Гнат медленно склонил голову поочерёдно то к одному плечу, то к другому, да так, что хруст позвонков разлетелся надо льдом. Заставив многих вздрогнуть или ахнуть, как Вратислава. — Лютый дед, сам его боюсь.

— Вот-вот. А Гарасим? Или Хаген, упаси Боги? Они б нам враз всю встречу в проводы превратили, не дав «здрасьте» сказать гостям, — так же неторопливо продолжал Всеслав, внутренне очень порадовавшись тому, как быстро взял себя в руки друг. Одного себя, не обоих сразу.

— Так-то если посмотреть, у нас в дружине приличных людей, кроме нас с тобой, и нету ни одного, — с тяжким вздохом и кивком согласился совершенно нормальным голосом Гнат. — А это только у нас так, или во всех ближних ратях у королей да императоров то же самое?

— Про всех не скажу, — Всеслав говорил, глядя на того, второго, зеркального воеводу. Который слушал всю эту ахинею не с ужасом, как германцы, а с тщательно скрываемым интересом. Как бы даже не профессиональным.

— Но мастаки да у́хари там попадаются такие, что нам и не снилось. Мы-то народ простой: или под лёд всех разом, или тех, кто посмелее, сперва в куски порвём. А вот так, чтоб личину чью-то накинуть, да ловко на диво, чтоб и с двух шагов не отличить — это нет. Я уж не знаю, Роже́, кому и сколько ты проспорил в этот раз, но, пожалуй, готов долг твой закрыть. Потешил ты нас с воеводой, крепко потешил.

Рысь начал выдыхать было, но та буква, к которой тот выдох стартовал, заставила великого князя резко повернуться к нему. И друг, хоть и с явным сожалением, всей фразы не произнёс, ограничившись долгой «с-с-с-с-с», перешедшей под конец во вполне себе лихозубово шипение. Зато удивили франкский тёткин барон и германский император.

— Благодарю за щедрое предложение, великий князь, но брать два выигрыша за один и тот же фокус мне не велит честь, — барон Роже де Мортемер умудрился отвесить нам церемонный поклон, не покидая седла. — Великий император, Кайзер и Римский король Генрих Салий предположил, что я смогу продержаться неузнанным полных три десятка ударов сердца. Сперва-то вовсе был уверен, что мы до са́мого терема доберёмся. На десятом ударе ты произнёс моё имя, разрушив инкогнито. И теперь, волею великого императора, сказанной прилюдно и записанной на пергаменте, перед тобой Роже де Мортемер, ландграф Эльзасский!

Теперь он ухитрился в том же самом седле, вроде бы ни единого движения не сделав, разместиться как-то вольготно, пафосно даже. Видимо, роль ландграфа тоже уже отрепетировал.

Мы же с Рысью вытаращились на делегацию имперцев поражённо. Но смотрели не на графьёв-герцогов и даже не на гордо надувшегося Генриха. Наши взгляды приковал конь тётиного скомороха-менестреля, фальш-Булат.

Не приложу ума, как это можно было провернуть. Какими талантами, уловками и ухищрениями это объяснялось — не было ни единой идейки. Но жеребец натурально подмигнул нам правым глазом, как-то удивительно хитро, прохиндейски. А потом и вовсе заржал, довольный, наверное, произведённым эффектом.

— Имею честь поздравить тебя, ландграф. И повторюсь: эта роль удалась тебе поистине блестяще, — сказал я. Потому что ни Всеслав, ни Гнат, ни тем более чешский переводчик не могли вымолвить ни слова. Не будем больше Вратислава брать на такие мероприятия, пользы с него — как с печёного вепрева колена, конечно.

— От всего сердца благодарю тебя, великий князь Полоцкий и Всея Руси, — на этот раз поклон у него вышел более сдержанным, сообразным новому титулу. — Если ты не станешь возражать, я бы мог переводить-толмачить. Почту́ за великую честь в меру своих скромных сил поспособствовать установлению доброго соседства между Священной Германской Римской Империей и Великой Русью с союзными странами.

По насквозь хитрой роже Роже́, фальшивого Рыси, было совершенно ясно, что он был полностью уверен в том, что Всеслав не позволит. Потому что не планирует, при всём уважении, участия в этих установочных переговорах ни тёти Ани, ни дяди Рауля, ни кузена Филиппа. А в том, что эту сиявшую довольную первую скрипку играли именно они, у нас не было и тени сомнений. Но, надо признать, красиво вышло. В моём времени, в моей истории за Эльзас и Лотарингию немцы с французами бодались очень долго и очень кроваво.

— Э-э-э… — начал было Гнат, но оборвал реплику в самом начале по предупреждающему жесту Всеславовой ладони. Не дав узнать, что же именно собирался сообщить: «это исключительно удачное предложение!» или, что вероятнее, «эта падла нам, пожалуй, тако́го натолмачит!».

— У нас, Роже, есть поговорка: «коней на переправе не меняют», — спокойно и весомо ответил Чародей. — Надеюсь, ты не осудишь меня за желание оставить эту почётную обязанность за Магнусом?

Съел, циркач? Мы тоже не лаптем щи хлебаем, можем иногда и сами эдак насквозь деликатно завернуть фразу, что несогласие станет глупым хамством, а попытка оспорить сравнится с открытой угрозой.

— Куда уж мне, скромному ландграфу, — он приосанился, — осуждать великих правителей? Прошу, герцог!

Магнус, продолжая щёлкать и лязгать, склонившись к императору, не отреагировал. Но и переводить не перестал.

— Думаю, это будет не самым лучшим решением, Генрих…

Кони шли обратно шагом, спешки не было никакой. И разговор тянулся точно так же, неторопливо, с паузами на то, чтобы переложить фразы одного языка на другой. Великий князь и условно признанный император ехали рядом, почти стремя в стремя. Справа от германца в рядок выстроились делегаты, начиная с герцога Саксонского, продолжавшего условно синхронно переводить. Слева от Чародея двигались, покачиваясь в сёдлах, Гнат Рысь, Вратислав и Роже, новоявленный хозяин Эльзаса. Чех явно чувствовал себе неловко, косясь то на одного, то на другого. Выглядевших по-прежнему совершенно одинаково. Эдак он, пока доберёмся, или шею вывихнет, или страбизм заработает, который в простонародии косоглазием называют.

А император оказался азартным.

— Я не хочу ставить под сомнение успехи и достижения твоих отрядов в ледне. Наверняка вы тоже долго и настойчиво тренировались, внимательность и скрупулёзность германского народа хорошо известны далеко за пределами твоих границ. Просто если я введу два отряда на этапе полуфинала — это будет неспортивно… Нечестно это будет, — пояснял Чародей, пытаясь победить немецкий азарт немецкой же логикой.

— Остальные потратили силы и время на то, чтобы добраться до этой части чемпионата. Гляди-ка вот, — и Всеслав выудил из-за пазухи довольно помятый листочек с турнирной сеткой.

Я в своё время, хоть и любил больше бокс, регулярно брал в киоске «Советский спорт», отслеживая футбол, хоккей и регби. И с удовольствием изучал таблицы всесоюзных чемпионатов, которые мы, бывало, обсуждали с коллегами в ординаторской. И ведь вот что интересно: в школе, да и в институте порой, общение с болельщиками других команд не складывалось совершенно. А вот поработав «земским врачом», а уж тем более в военных госпиталях Кабула и Баграма, я стал значительно терпимее к тому, какие майки и трусы на любимом спортсмене моего собеседника. Вырос, наверное. Хотя и удивлялся время от времени, замечая эти странности. Вот слесари и механики в больничном гараже реанимируют «буханку», которая выбыла из строя в очередной раз. Работают слаженно, чётко, мат над ямой и пучеглазой машиной висит густой, хоть топор, как говорится, вешай. И ни слова про футбол, что характерно. А стоит только работе закончиться, как начинается: «да чего с него взять, он же за "Торпедо» болеет!«. Бывало подобное и у нас с коллегами-хирургами. Разругаются, бывало, в пух и прах "бело-синие» с «красно-белыми». А потом экстренная операция или, не дай Бог, вообще массовое поступление. И сразу же всем совершенно наплевать, кто, кому и сколько мячиков забил.

Император же, как рассказывали Ставр, Гнат, отец Иван и Абрам с Мойшей, был страстным охотником. Медведей, говорили, пока не добывал, но оленей, кабанов, волков, лис и прочей пушной живности извёл без счёту. Лошадей ценил и знал в них толк, в оружии разбирался отлично. Ясно было, что мимо ледни ему пройти с невозмутимым каменным германским профилем не получится никак. Так оно и вышло. А поскольку годами он был чуть постарше Ромы, Всеславова первенца, то и выдержки с нордическим хладнокровием имел пропорционально возрасту — негусто. Вот и агитировал великого князя за советскую власть. Ну, то есть за участие его колбасных войск в нашем ледняном чемпионате. Но, кажется, названия и страны-хозяйки команд, написанные и нарисованные схематично на разлинованном листе дорогой бумаги, пусть и имевшем вид прискорбный, императора подуспокоили. Как и Магнуса, что стал делать паузы всё длиннее, явно внимательно подбирая слова. Или задерживая внутри те, что рвались, не дожидаясь подбора.

— Я лично потратил много сил, средств и времени на то, чтобы подготовка и проведение игр шли честно и открыто. Если сейчас я выпущу на лёд полуфинала два отряда, не игравших ранее, то вся работа — коту под хвост. Я не боюсь того, что ваши победят наших, как и того, что наши одолеют ваших, Генрих. Я не хочу того, чтобы это было сделано в обход правил. Мне, как вон тому ландграфу новоявленному, так честь не велит делать. Те, кто живёт в границах нашего союза, соблюдают правила и законы в том числе и потому, что твёрдо уверены в том, что это обязательно для всех и каждого. И мне всё равно, кто нарушит: псарь, пахарь, рыбак или звонарь. Или мой сын. Любой будет наказан за нарушение. В этом залог исполнения закона, в том, что он одинаков для каждого. Орднунг, ферштейн?

Последние слова Всеслав беззастенчиво выдернул из моей памяти. Они-то, видимо, и добили делегатов. Всех причём, и немцев, и наших.

— Орднунг? О, дасс штиммт! Зэр гут!* — оживился император. А вот Магнус наоборот «подзавис», как говорил мой младший. Родная речь с неродной стороны явно сбила ему что-то в последних несбитых настройках.

* Ordnung? Das stimmt! Sehr gut! (нем.) — Порядок? Всё верно! Отлично!

Видеть ли́ца патриарха, великого волхва и прочих королей-ярлов-конунгов было… надо. Это не описать, пожалуй, их просто надо было видеть.

Когда к площадке шагом, почти по-тёмному, подъехал ряд, где в центре были русский Чародей и германский император, а чуть правее — аж два Гната Рыси, и все при этом вполне по-дружески беседовали между собой, случилось много всего.

Хаген «Тысяча Черепов», невозмутимый и хладнокровный ярл Швеции, вскочил, выпучив глаза и тыча указательным пальцем в подходящих. При этом безуспешно пытаясь вдохнуть хоть немного воздуха, широко разевая ещё и рот. Но слова, вероятно, доброго приветствия и тёплой встречи, намертво застряли где-то в бороде, не пуская атмосферу внутрь ярла. Сам же он при этом локтем левой руки, свободной от тыканья вперёд пальцем, совал под рёбра точно так же подскочившему рядом Олафу Норвежскому. Тот рта не открывал, берёг дыхание, видимо. И просто колыхался от шведских тычков в бок, какими, пожалуй, можно было бы выбить не самую хлипкую дверь. Рядом с ним, не имея сил встать, грыз ногти датский королевич. Или конунгович? Сын Свена Эстридсона, короче говоря. Причём грыз он ногти на обеих руках сразу, и, кажется, не меньше четырёх одновременно. Шоломон и Болеслав истово крестились сами. Отец Иван крестил подходивших всё ближе нас, явно с недобрым, но объяснимым умыслом подтягивая поближе посох.

— Здравы будьте, люди добрые! — с напускной лихостью заявил великий князь, остановившись перед центральным всходом на трибуны. За спиной его один из Гнатов Рысей доходчивыми знаками показывал отряду «Полоцких Волков», что бросаться с клюшками наперевес на гостей — не комильфо. Рядом с ним стоял тот, кто знал, в отличие от оригинала, значение слова «комильфо», но, слава Богам, стоял он молча.

— Гостей, однако, намело под вечер, а? Видали? — Всеслав, видимо, решил, что в части сказочности, граничившей с полным абсурдом и идиотизмом, и нам, и зрителям, терять было уже нечего, поэтому вещал первое, что приходило на ум и на язык. Но уверенно. — Мы, главное, едем себе, едем, а тут — глядь!..

Чародей хлопнул в ладоши, надеясь привлечь довольно рассеянное внимание онемевших трибун. Но, видимо, перестарался чуть, потому что в числе ответов на его неожиданные слова и жесты с мест начали доноситься вполне ожидаемые и ситуации адекватные. Про «глядь» там тоже было. Кажется.

— Немцы! — лицо Всеслава убедительно изобразило неожиданность на грани с испугом. Зрители же являли собой картины состояний предобморочных, как по учебнику. Некоторые были похожи и на опасно близких к коме.

— Гнат глянул на них и говорит мне, тоскливо эдак: «Эва сколько их привалило-то, княже. В одного не осилю, хоть порвись!». И видали⁈ Надвое за Родину разорвался, прям на глазах у нас, Вратислав вон не даст соврать! Ты не дашь же?

По чеху было понятно даже в темноте, что он не готов к вопросу. Ни к этому, ни к любому другому. С лицом деревянным, как у Буратино, только грустным, как у Пьеро, он сперва покивал, а потом покачал головой. Молча. Наверное, имел в виду, что-то вроде: «ну да, не дам».

В общем, как говорил мой старший, «в связи с отсутствием наличия необходимости и здравого смысла», с приходом ночи и «ибо потому что» игр продолжать не стали. Как совершенно справедливо отметил замечательный Николай Николаевич Озеров в 1972 году, «такой хоккей нам не нужен». И по тому же самому «потому что» отпаивать гостей богатым ассортиментом отца Антония пришлось едва ли не до самого утра

Чемпионат доиграли за два дня. На пьедестале под «стенгазетой» выстроились «Полоцкие Волки», «Витебские Васильки» и «Готландские Чайки». Кто бы мог подумать, но Хагеновы викинги натаскались за короткое время вполне прилично. Да и в принципе общий уровень команд был гораздо ближе к привычному мне, морщиться каждую минуту, как на самых первых играх, необходимости уже не было. Игры были захватывающими и интересными даже для меня, что уж говорить о жителях и гостях, уроженцев этой эпохи, где время тянулось размеренно и чинно. До определённых событий, когда влез в него, как в полость, обеими руками, один старый хирург, погибший тысячу лет тому вперёд.

Город, украшенный в бело-голубое с золотом, в цвета «Васильков», ликовал. Как было уже заведено, корчмы платы не брали и работали на вынос до последнего клиента, часто сочетая оба момента. Народ братался на улицах, на торгах и площадях, договариваясь встретиться на будущий год на следующем чемпионате. Кто-то очень ушлый пустил слух, что будут сражаться раздельно отряды с правого и левого берегов Днепра, а уж после — победители промеж собой сойдутся в Полоцке. Глеб, наверное, больше некому. Он про восточный и западный дивизионы как услышал — аж глаза разгорелись.

Серебряный кубок, здоровенная, ведёрного объёма бадья, высился на специальной тумбе перед воротами княжьего подворья, рядом с точно таким же, только золотым. Тяжёлые вышли посудины, за первое место так особенно, ледняки, передавая его из рук в руки, устали, кажется, не меньше, чем на финальной игре. Но порядок есть порядок: на третий день после чемпионата на экране появились портреты всех отрядов, Леся постаралась, а кубки заняли почётные места возле штаб-квартир, главных теремов команд. И, поскольку «Волки» гостили по-родственному у «Васильков», у воеводина двора стояли обе бадьи. За сходную цену можно было заполучить портрет на бересте или даже бумаге, на фоне обоих трофеев. Очередина не спадала ни днём, ни ночью. Народ оставлял торбы, валенки, посохи, вбивая в снег, отмечая очерёдность, а поутру занимал места, покинутые на ночь. Одному-единственному новогородцу, решившему поменять местами свой заплечный мешок с торбой одного смоленского купца, какие-то неизвестные доброхоты поменяли прикус и форму лица, с правильных на неправильные. Больше желающих не находилось. Для детишек и баб мигом сообразили шатры и кибитки, где были жаровни, горячая еда и питьё. Туда и выученики великой княжны, рисовавшие с натуры, забегали руки погреть. В прямом смысле, у углей или о горячую кружку.

Мы с коллегами, что собрались на внеочередной саммит расширенным донельзя составом, наблюдали это с гульбища-галереи, куда выходили время от времени по очереди или все вместе, когда го́ловы отказывались уже соображать. Мирные картины в открытых настежь воротах заставляли задуматься ещё крепче, но на морозном воздухе, под ярким, совсем весенним Солнцем, это получалось как-то лучше.

И Генрих, жестокий правитель западных земель, кошмар и ужас Святого Престола, молча задумчиво глядел на то, как бережно держал на руках его воин в пластинчатой броне курносого малыша, у которого золотистые кудряшки выбивались из-под шапки. Говоря на своём жутком наречии, но как-то удивительно нежно и ласково, о том, что у него дома, в Аахене, сынок точь в точь такой же, только чуть-чуть ростом поменьше. Румяная баба, мать фотомодели, увлечённо мусолившей медового сокола на палочке, кивала с пониманием. Её муж, отец кудрявого мальца, обнимал жену, глядя на немца не над стрелой, не замахиваясь мечом. И расходились они донельзя довольные друг другом, беззлобно подшучивая над здоровенным железным рыжим громилой, что утирал слёзы, с улыбкой глядя на портрет, повторяя: «Фриц, ду бист майн Зонненшайн».

* Fritz, du bist mein Sonnenschein (нем.) — Фриц, ты моё солнышко

Да, опять выходило так, будто и город, и люди в нём, и вся земля взялись помогать Чародею строить тот мир, о котором так долго размышляли и спорили мы с ним в ночных «надкроватных» посиделках, о котором они говорили с Дарёной. И тут явно не обошлось без тех самых Богов, которых наши игры здесь, внизу, судя по всему, продолжали забавлять.