Воин-Врач VIII

Глава 24 Встречай гостей, Царьград!

Роман Диоген стоял на императорской пристани и смотрел на море. Рассвет, ранний и ясный, пусть и прохладный поутру, окрашивал воды Мраморного моря в золото и пурпур — цвета империи. Добрый знак, восход Солнца. Или последний — Византия тонет…

За спиной выстроилась гвардия — тысяча человек в парадных доспехах, начищенных до блеска. Справа стоял Михаил Дука, юный кесарь, в белой тунике с золотым шитьём, бледный, как всегда, но спину державший прямо. Слева — Никифор Вриенний, доместик схол, в полном боевом облачении. Дальше — сенаторы, епископы, стратиги. Весь двор, вся знать. Все, кто остался в живых после чисток, проведённых за несколько недель. Лявон, жуткий старший нетопырь Чародеев, отчитался, что скверна в столице ромеев уничтожена. Его слова подтверждали шесть мокрых кожаных мешков, красных снизу, что принесли его молчаливые демоны. Больших мешков, вместительных. Сперва Роман решил, что там, внутри, кочаны капусты, тыквы или арбузы, хоть и не сезон, вроде. А потом, заглянув и вздрогнув, понял, почему честность русских воинов славилась во всём мире. Потому что они не лгали. Никогда. Скверна в столице и впрямь была уничтожена. Вырезана, словно опухоль.

Ещё дальше, за оцеплением гвардейцев, толпился народ империи. Тысячи людей. Десятки тысяч. Они пришли на рассвете, заполнили набережную, площади, крыши домов. Они пришли увидеть чудо. Встретить спасителя.

— Государь, — тихо сказал Никифор, — они идут.

Роман прищурился, глядя на горизонт. Там, где море встречалось с небом, появились точки. Одна, две, пять, десять. Корабли шли строем — ровным, как на параде. Но это были не обычные дромоны или галеры.

— Господи Иисусе, — прошептал кто-то из сенаторов, — да что же это?

Корабли приближались быстро, и теперь их можно было разглядеть лучше. Они были длинными, с высокими бортами и мачтами, но состояли будто бы из двух одинаковых частей. Паруса — бело-алые, как кровь на снегу. Стяги со Святым Спасителем и громовым знаком Старых Богов на мачтах по бокам. И со знаком Всеслава над центральным, самым большим удивительным кораблём. Но странным было другое: корабли не плыли. Они летели. Приближаясь с невозможной скоростью, хотя ветер совершенно точно дул им навстречу — облака не могли обманывать. Или могли?

— Этого быть не может! Это ведь невозможно, государь, — выдохнул кесарь Михаил.

— Это русские, — ответил автократор Роман. — Для них, кажется, не существует ничего невозможного.

Лодьи русов неслись к берегу со скоростью, какой не видел и близко ни один византийский дромон. Ветер был слабый, он едва рябил воду бухты, но эти суда мчались, словно гонимые бурей, будто Эон, Эфир или сам Громовержец наполнял их странные угловатые паруса. На одном из носов центрального, шедшего первым, корабля стоял человек — высокий, широкоплечий, в доспехе, с длинными русыми волосами, побитыми сединой по вискам, развевавшимися на ветру.

— Всеслав Полоцкий, — проговорил Роман.

Народ загудел, как растревоженный улей. Кто-то кричал, кто-то молился, кто-то просто стоял, разинув рот. Корабли приблизились к берегу.

— Они же разобьются! Здесь у берега ме́ли, что они творят⁈ Стойте, безумцы! — понеслось из толпы.

Но корабли и не подумали слушаться. Они подлетели почти к самой береговой линии, будто споткнувшись… И продолжили движение. Медленнее, значительно. Но уже по прибрежной полосе, выходя на византийский берег следом за Чародеевым флагманом. Из-под белых шапок волн показывались колёса! В три ряда, деревянные, сдвоенные, по обе стороны от обеих частей корпусов, обитые, кажется, железом. Лодьи с шипением покидали одну стихию, с шумом и треском продолжая движение по другой, по суше.

— Колёса, — выдохнул Вриенний. — У них корабли на колёсах, как телеги, снова, как у Святослава!

— Буераки, — отозвался со знанием дела Роман. — Я видел рисунки, и торговцы из Болгарии и Фракии рассказывали. Корабли, которые могут идти по льду, по воде и по суше с невероятной скоростью. Но я думал, это сказки. И те были значительно меньше.

— Это двоераки, государь, — прошептал Михаил Дука, глядя на то, как величаво корабли выходят на берег. — Видишь, они будто из двух частей состоят. И они настоящие. Проминают песок, оставляют за собой следы. Это точно не сказки и не видения. Но, Господи Всеблагой, как же это?.. Это же невозможно…

Кесарь начинал повторяться. И это было неудивительно. Двоераки выходили прямо на песок, на камни набережной. Колеса грохотали, скрипели, но лодьи двигались, шли, словно живые существа. Первый двоерак остановился недалеко от императорской пристани. С него спрыгнули воины, десятка два, в невиданных чёрных матовых кольчугах, с секирами и мечами. Выстроились стеной.

Потом сошёл и сам Всеслав. С борта спустилась лестница, выраставшая на глазах: из короткой она превратилась в длинную, с резными ступеньками и точёными балясинами перил, сверкавших на Солнце так, будто они были сделаны из небесного света. Кольчуга на великом князе была не привычная, посеребрённая, а какая-то другая, тёмная, словно выкованная из ночи. Поверх неё был наброшен алый плащ, расшитый золотом и серебром. Но цвет его был тоже невероятен. Ткань будто меняла цвет, становясь то бордовой, как поздний закат, то ярко-красной, как горячая кровь, то переливаясь настоящим пурпуром, достойным величайших властителей мира. Всеславу будто даже цвета одного не хватало, мало было, ибо сам он был больше, чем одним из императоров. На поясе Чародея держались ножны с длинным мечом, рукоять которого, простая и потёртая, словно выбивалась из образа. И видно было, что рука Всеслава знакома с ней с детства и очень близко. «Наверное, легендарное оружие его предков», — подумал Михаил, вспоминая читанные им книги про подвиги древних героев. Этот, современный, выглядел в точности так, будто пришёл в явь с тех старых пергаментов.

Чародей спускался по трапу неторопливо, уверенно, как человек, которому принадлежит весь мир. За ним шла его семья. Жена — зеленоглазая красавица, с золотым венцом над платком, каким по их обычаям были убраны её волосы. У русов было не принято, чтобы на причёски замужних смотрели все, кому не лень. Одета она была богато, но как-то удивительно просто: длинное платье из тяжёлого синего шелка, расшитое серебром, на шее — нити ожерелий из крупного жемчуга. На сгибе левой руки великая княгиня держала младенца, завёрнутого в алое одеяльце. Переливавшееся на свету точно так же, как плащ отца. Будто тот оберегал младшего сына даже на руках у матери.

Рядом осторожно ступал мальчик лет четырёх, светловолосый, с круглым лицом и любопытными серо-зелёными глазами. Он держался за руку матери и оглядывался по сторонам, широко раскрыв рот.

Дальше — молодой человек лет двадцати, высокий, мускулистый, с твёрдым и решительным взглядом воина. Роман узнал его по описаниям: тёзка, князь Роман, старший сын Всеслава, правитель Киева. Рядом с ним — молодая женщина невероятной красоты. Смуглая кожа, золотистые, будто соломенные волосы, заплетённые в сотни тонких косичек, и глаза, небесно-голубые, но хищные, как у степной кошки. Одета по-половецки: кожаные штаны, расшитый халат, сапоги до колен. На поясе — кривой нож. Ак-Сулу, дочь Шарукана, великого хана Великой Степи. Жена князя Романа.

За ними — еще один молодой человек, ровесник кесаря, тоже худощавый, но не с возвышенным лицом поэта, а с пристальными, цепкими глазами воина. Или оратора. Или правителя. Князь Глеб, второй сын Всеславов, захвативший Диррахий и переименовавший его в Полоцк-Задунайский, в честь родного города. Под руку с ним — девушка лет шестнадцати, невысокая, румяная, полногрудая, с косой до пояса. Одарка, его невеста. Странно, но говорили, что она была не императорских и даже не княжеских кровей. Они просто полюбили друг друга, вроде бы как она чуть ли не кухонной девкой тогда была. История, вполне достойная постановки в театрах величайшими мастерами драмы.

Потом — девушка чуть старше. Ну, или казавшаяся чуть старше. Михаил замер. Она была… неописуемо прекрасна. Высокая, стройная, с длинными густыми чёрными волосами, распущенными по плечам. Лицо — словно высеченное из лучшего белого мрамора: правильные черты, прямой, чуть вздёрнутый, нос, полные губы. И глаза — голубые, как весеннее небо. Одета в белое с зелёным платье, длинное, простое, с красной и золотой вышивкой, но на ней оно смотрелось одеянием богини. Княжна Леся, названная дочь Всеслава.

И последней — дева, заставившая весь двор ахнуть. Она была чёрной. Не смуглой, как Ак-Сулу, а поистине чёрной, как ночь, как эбеновое дерево, как южный шёлк. Кожа её блестела на солнце, словно отполированная. Лицо — тонкое, изящное, с высокими скулами и большими тёмными глазами. Волосы — короткие, курчавые, как у эфиопских царей на древних фресках. Одета чужеземка была в длинное платье из белого льна, подпоясанное золотым шнуром. На шее — ожерелье из слоновой кости. Сенаи́т.

Всеслав остановился перед Романом, поклонившись. Не низко, как подчиненный, но уважительно, как равный.

— Христос воскресе, император Роман, — голос его был низким, спокойным.

— Воистину воскресе, великий князь Всеслав, — Роман ответил поклоном. — Добро пожаловать в Константинополь. В день Светлого Христова Воскресения.

Они обнялись — крепко, по-мужски. Народ взревел. Крики, аплодисменты, молитвы слились в один оглушительный рёв. Всеслав отстранился, повернулся к Михаилу Дуке.

— Михаил, — он протянул руку. — Рад видеть тебя. Ты выглядишь старше, чем я представлял. Настоящий кесарь империи!

Нехитрая лесть, частая в разговорах мужчин с юношами, воинов с отроками. Михаил покраснел, пожал руку. Его пальцы утонули в ладони Всеслава.

— Благодарю, великий князь. Я… я стараюсь.

— Хорошо стараешься, — Всеслав улыбнулся открыто, как сыну. — Роман говорил: ты способный правитель и учишься быстро.

Михаил покраснел ещё сильнее. Не задавшись вопросом о том, когда и где автократор мог поведать что-то подобное северному соседу.

Всеслав повернулся к своей семье.

— Моя жена, княгиня Дарёна, — он обнял женщину за плечи. — Мой младший сын Юрий, — кивнул на младенца, — и Рогволод, — мальчик спрятался за мать, выглядывая одним глазом.

Дарёна поклонилась — изящно, по-княжески.

— Император Роман, кесарь Михаил, — голос ее был мягким, мелодичным, — благодарю за гостеприимство.

— Честь для нас, великая княгиня, — Роман поклонился.

— Мой старший сын, князь Роман Киевский, — Всеслав кивнул на молодого воина, — и его жена, Ак-Сулу, дочь хана Шарукана.

Князь Роман поклонился — чуть резковато, по-военному. Ак-Сулу не поклонилась. Она смотрела на византийцев с любопытством, как на диковинных зверей.

— Половчанка, из диких степей — прошептал кто-то из сенаторов.

— Дочь великого хана, — поправил Всеслав, не оборачиваясь. — Моего брата, друга и союзника. — И реплики по поводу диких степняков как обрубило.

— Мой второй сын, князь Глеб, и его невеста Одарка.

Глеб поклонился, будто целыми днями только этим и занимался: ходил по дворцам императоров, раскланиваясь на каждом шагу. Одарка склонилась гораздо скованнее, залившись румянцем.

— Моя названная дочь, Леся.

Бывшая Туровская сирота поклонилась легко, как берёзка на тёплом ветру. Император услышал, как рядом кто-то ахнул, задохнувшись, и обернулся. Михаил стоял, разинув рот, глядя на Лесю, как на видение. «Влюбился, — подумал Роман. — С первого взгляда. Мальчишка».

— И Сенаи́т, — Всеслав кивнул на темнокожую девушку, — путешественница из далёких земель. Я спас её у булгар на Волге. Теперь она — мой гость и мой друг.

Сенаи́т поклонилась — глубоко, грациозно, словно кошка. Хотя, скорее всё-таки пантера. Когда выпрямилась, Роман увидел, что теперь кесарь во все глаза смотрит на нее. И на Лесю. И не может остановить этот перепляс взглядов меж двух красавиц. «Бедный мальчик, — усмехнулся про себя Роман. — Два ангела разом. Это жестоко, Всеслав».

Князь словно прочитал его мысли. Усмехнулся, подмигнул.

— Где разместить нас, император? — спросил он. — Нас, видишь, вон как много. И мы привезли подарки.

— Подарки? — Роман поднял бровь.

— Зерно, — сказал Всеслав. — Полста лодий пшеницы, ржи и ячменя. Хватит надолго. — Он кивнул на море. — Они идут следом, прибудут к вечеру. Мы с Глебом решили — пока ещё венецианцы и южане сообразят, да мало ли, вдруг начнут цену ломить по старой памяти? Но лучше нашей точно не дадут. Им бесплатно отдавать товары жаба не велит.

Народ взревел ещё громче. Зерно. Это хлеб, которого в зиму так не хватало. Это жизнь.

— Жаба? — уточнил с сомнением и опаской юный кесарь.

— Это у нас говорят так, дома, на Руси. Если кому-то жалко чего-нибудь для друзей или просто хороших людей, да даже если себе чего-то купить, то, значит, жаба задавила, — пояснил Глеб на правах ровесника. Он-то про эту жабу, что давила не только венецианцев отдавать столько зерна даром, знал не понаслышке. Но хорошо хоть виду не подал. Не то, что дома, пока рядился со Всеславом до хрипоты едва ли не за каждый пуд.

— Ещё лекарство, вакцина, — продолжал великий князь. — И лекари, которые научат ваших. Оспа закончится через месяц и не вернётся, если внимательно выполнять то, что написано. Это я обещаю.

Роман почувствовал, как к горлу подкатил комок. Он сжал руку Чародея.

— Ты спас нас. Спас империю.

— Я спас друзей, — глядя ему в глаза, весомо проговорил Всеслав. — У нас, русских, друзей в беде не бросают.

Они снова обнялись. Народ плакал, молился, кричал имя Всеслава.

— Пойдемте, — сказал Роман. — Дворец готов. Покои найдутся для всех, а чуть позже будет великий пасхальный пир, какого Константинополь не видел сто лет.

Они двинулись к дворцу. Гвардия окружила процессию. Народ бросал цветы, махал руками, кричал благословения.

Рогволд ехал на плече отца и оглядывался по сторонам. Глаза у него были огромными, как у совы, и головой он крутил похоже.

— Тятя, — прошептал он, — а почему они кричат?

— Радуются, сынок. Мы принесли им хлеб. А хлеб — это жизнь.

— А почему у них такие странные дома? — мальчик показал на мраморные дворцы, украшенные колоннами и мозаиками.

— Потому что у них здесь, видишь, деревьев мало, а камня много. И строить из него они учились тысячи лет, вон как ловко да нарядно выходит, — Всеслав улыбнулся. — Мы тоже построим когда-нибудь каменное дома, ещё лучше. Может, ты построишь.

Мальчик кивнул серьёзно.

— Я построю, тятя. Я обещаю.

Когда процессия дошла до дворца, на горизонте появились новые корабли. Но эти были совсем другими. Огромные, чудовищно большие, с тремя палубами, десятками мачт, с парусами размером с площадь. Приблизившись, стали различимы огромные золотые фигуры на носу каждого корабля: львы, орлы, кони, драконы. На мачтах — стяги: зелёные, с золотым полумесяцем и звездой.

— Сельджуки! — крикнул Вриенний, хватаясь за меч.

— Тихо! Это друзья, — поправил его Всеслав, разводя руки в успокаивающем жесте. Своевременно, в нём явно назревала острая необходимость. — Союзники. Я пригласил в гости султана Алп-Арслана, Смелого Льва Персии.

Император рывком обернулся на великого князя:

— Ты пригласил султана? В гости? Сюда? В Константинополь?

— Ну да, — Всеслав кивнул. — Мы заключаем мир. Вечный мир трёх держав, Руси, Византии и Персии. Три империи, один союз для всех нас.

— Но… — Роман запнулся. — Мы воюем с ними десять лет!

— Воевали, — подчеркнул Всеслав. — Больше не воюете. Теперь вы союзники. Я уже обо всём договорился.

Он сказал об этом так просто, словно речь шла о покупке овец на рынке. Роман посмотрел на корабли. Их было несколько десятков. И на каждом — сотни, тысячи воинов. Если они нападут…

— Они не нападут, — сказал Всеслав, словно прочитав его мысли. — Алп-Арслан дал мне слово. Он пришел с миром и тоже с подарками. И с предложениями.

— Какими предложениями? — кесарь выглядел удивлённым больше, чем несколько минут назад, когда увидел Лесю и Сенаит. А он и тогда-то смотрелся ошарашенным — дальше некуда.

— Торговля в основном. Общие границы и их совместная оборона. — Чародей повернулся к императору. — Слушай, Роман. Вы с персами воюете десять лет, людей гробите, золото тратите. Вместо того, чтобы сесть и договориться, по-соседски, по-мужски договориться. Каждый хочет больше земель, больше власти. Будто плетень или веху на границе участка толкаете, каждый от себя, ро́гом упёршись, по-бараньи. Но земли конечны, а враги пока слишком уж многочисленны. Норманны и латиняне на западе, арабы на юге. Если вы продолжите драться друг с другом — погибнете оба, пусть и по очереди. Но если объединитесь — станете непобедимы.

Роман хмуро молчал. Логика князя русов была железной.

— Порукой союзу — моё слово и моя честь, — сказал Всеслав весомо. — Если персы нападут на вас — я встану на вашу сторону. Если вы нападете на них — я встану на их сторону. Понимаешь?

— Понимаю, — Роман кивнул медленно. — Ты делаешь нас заложниками мира.

— Неправильно понимаешь, — досадливо качнул головой великий князь. — Я делаю вас союзниками, — Между заложником и союзником очень большая разница.

Корабли подошли к берегу. Они, конечно, не выезжали на сушу, как русские двоераки. Они встали на якоря, заняв всю бухту, и с них спустили лодки — огромные, украшенные золотом и шелками.

В первой на самом носу стоял человек, высокий, худой, с длинной черной бородой и орлиным профилем. Одет он был в зелёный халат, расшитый золотом, на голове — белая чалма с огромным изумрудом в золотой оправе. Рядом — молодой парень, возраста Глеба или Михаила, очень похожий на отца, с искренней улыбкой старого друга на довольном лице. За ними — ближние стражи в блестящих доспехах, визири в богатых одеждах.

Лодка причалила. Султан Алп-Арслан ступил на Византийский берег. Горожане загудели настороженно, некоторые даже враждебно. Сельджуки, старые яростные противники. Те, кто десять лет грабил Анатолию, жёг города, уводил народ в рабство.

Но дикий князь диких русов, всемогущий маг и Чародей, внезапно шагнул вперед, раскрывая объятия.

— Алп-Арслан! Брат мой!

Султан улыбнулся в ответ — широко, без злобы или наигрыша, без ожидаемой восточной хитрости. И обнял Всеслава.

— Всеслав! Друг мой! — он говорил по-гречески с сильным акцентом, но понятно. — Христос воскресе!

— Воистину воскресе, — великий князь рассмеялся. — Ты выучил?

— Для тебя — выучил, — Алп-Арслан отстранился. — Где император? Где Роман Диоген, лев Византии?

Роман шагнул вперед. Они стояли лицом к лицу — два льва, два полководца, два императора. Два врага. И десять лет войны между ними. Тысячи смертей и моря пролитой крови.

Алп-Арслан протянул руку.

— Император Роман, восточный мир наслышан о тебе. Говорят, ты великий воин. Говорят, ты убил сто врагов в битве при Мелитене.

— Полсотни, — ровно, но чуть глуховато ответил Роман. — И это было давно.

— Подвиги и победы не стареют, как у нас говорят, — Алп-Арслан улыбнулся. — Я тоже воин, как и ты, и тоже правитель. Мы поймем друг друга. Всеслав уверил меня в том, что это в наших же интересах.

— О да, он может быть смертельно убедителен, — улыбнулся и автократор. И ответил на предложенное рукопожатие.

Константинополь ахнул, кажется, весь, до единого человека. Император пожал руку султану. Византия пожала руку Персии. На глазах десятков тысяч людей обеих держав. Под пристальным взглядом серо-зелёных глаз страшного северного Чародея.

— Мой сын, Малик-шах, — Алп-Арслан кивнул на молодого человека. — Будущий султан.

Малик-шах поклонился церемонно, как младший — старшему.

— Император Роман, — голос его был куда спокойнее, чем отцовский. — Великий Алп-Арслан признавал тебя достойным противником. Я благодарен Всевышнему за то, что теперь мы можем признать тебя союзником.

Но, говоря эти слова, он не сводил глаз со Всеслава. И не пропустил мгновения, когда лицо этого невероятного, смертельно опасного для многих человека, озарила лёгкая, едва уловимая улыбка. В которой соседствовали гордость и облегчение.

— Я тоже, — ответил Роман. И тоже глядя на Всеслава. В тёмных глазах, в резких, жёстких чертах лица его промелькнула признательность.

Малик-шах обвел взглядом толпу — и замер. Его взгляд упал на Лесю. Девушка стояла рядом с Дарёной, держа на руках младенца Юрия. Длинные чёрные волосы её сияли на солнце, а белое с зелёным платье развевалось на ветру. Малик-шах смотрел на нее, как на видение.

— Всеслав, — прошептал он, не отрывая взгляда, — кто это?

— Это великая княжна Леся, моя названная дочь.

— Она… — Малик-шах сглотнул, — она ангел, созданный из света. Или хур аль-айн, райская гурия.

— Она человек, — поправил Всеслав, подойдя. — Живой и свободный человек. Если ты хочешь познакомиться — спроси у неё, а не у меня. А вот уж если жениться — то это уже у меня, у нас так принято. Да и у вас, насколько я знаю?

Малик-шах покраснел. А Михаил Дука, стоявший рядом с Романом, снова переводил взгляд с Леси на Сенаи́т, и лицо его было бледным, как полотно.

«Бедный мальчик, — опять подумалось Роману. — Теперь ещё и персидский принц-соперник. Трудную задачу подготовил русский император для кесаря и сына султана. Кажется, это будет очень интересный праздник».

Пир начался на закате. Зал Хризотриклиния был украшен так, как не украшали сто с лишним лет. Золотые канделябры с тысячами свечей, шёлковые занавеси с вышитыми сценами из Библии. Столы, ломящиеся от еды: жареные павлины, кабаны, осетры, горы фруктов, кувшины с вином.

За главным столом сидели трое: Роман Диоген в центре, Всеслав справа, Алп-Арслан слева. Рядом — их семьи, советники, визири, стратиги, ближние люди.

Роман поднялся, подняв золотой кубок.

— Друзья! — голос опытного командующего звучал громко, властно. — Сегодня великий день. День Светлого Воскресения Христова. И день воскресения мира. Десять лет мы воевали с Персией, десять лет лилась людская кровь. Но сегодня войне конец. Сегодня мы заключаем мир. Вечный мир.

Зал взревел. Аплодисменты, крики, стук кубков о столы.

— Благодаря князю Всеславу, — продолжал Роман, — мы поняли: враги у нас одни. И это не люди. Это невежество, болезни, голод и войны, которые не нужны. Всеслав Русский принёс нам вакцину — и оспа отступила. Принёс зерно — и голод кончился. Привёл султана Алп-Арслана — и закончилась десятилетняя война.

Он повернулся к Всеславу.

— Ты спас Византию, император Руси. Ты спас тысячи жизней здесь и за морями. Как мне благодарить тебя?

Всеслав встал, поднимая свой кубок.

— Не благодари меня, Роман. Благодари Бога. Я лишь орудие в руце Божией. — Он обвёл взглядом зал. — Я не хочу золота, земли, людей и власти, у меня всего этого в достатке, не сказать, чтоб в избытке. Я хочу мира. Мира между Русью, Византией и Персией, который будет длиться вечно. Или хотя бы до той поры, пока престолы будут занимать достойные мужи, люди чести, веры и правды. Те, кто не станет ставить свою близорукую жадность над интересами народов. Те, кто не станет менять на тусклый жёлтый металл жизни своих людей, не станет мерить им власть и тем более честь. Роман, Алп-Арслан, вы оба знаете, что мера чести воина — не в золоте. Потерявший честь теряет доверие и уважение друзей и союзников. И вслед за этим теряет жизнь.

— Как мы обеспечим этот мир? — спросил Алп-Арслан, вставая. — Слова вождей живут дольше слов воинов, но и они забываются. Договоры, бывает, рвутся, как старые сети. Что убедит нас и идущих за нами в том, что через десять лет война не начнётся снова?

— Выгода. Порядок и покой, вообще-то, но в первую очередь, как ни странно, именно выгода, — сказал Всеслав просто. — Мы делим прибыль. От проливов, от торговли, от таможни. Поровну. Треть Византии, треть Руси, треть Сельджукскому султанату.

Зал затих. Византийские сенаторы переглянулись. Делить прибыль? С варварами и иноверцами, мусульманами?

— Проливы — ключ к торговле, — продолжал Всеслав. — Тот или те, кто контролирует проливы, контролируют торговлю между Европой и Азией. Сейчас их с огромным трудом, тяжким напряжением последних сил, удерживает Византия. Одна. А все вокруг хотят отнять. Норманны, венецианцы, мы, вы. — Он кивнул на Алп-Арслана. — Но если мы разделим контроль, то всем станет легче и выгоднее. Византия получает защиту. Русь получает свободный проход по Боспору. Персия получает выход к рынкам запада. Не тратя почти ничего для этого.

— А если кто-то нарушит договор? — спросил Роман, а Михаил закивал часто.

— Тогда двое других уничтожат нарушившего, — Всеслав усмехнулся. — Поступив по чести и справедливости, по нынешнему договору, который мы хотим сделать вечным.

— Мне нравится. Это… мудро, Алп-Арслан медленно кивнул, — это действительно открыто и честно.

— И выгодно, — добавил Всеслав. — А выгода — лучшая гарантия мира.

Роман посмотрел на Михаила Дуку. Кесарь кивнул — неуверенно, но кивнул.

— Хорошо, — сказал Роман. — Я согласен. Византия делит контроль над проливами с Русью и Персией. Треть прибыли — каждому.

— Я согласен, — снова кивнул Алп-Арслан.

— Тогда за наш союз! За будущее наших держав и наших детей! И за мир! — Всеслав поднял кубок

— За мир!!! — взревел зал.

— Я слышал, мой сын передал тебе всё, что было известно моим воинам об Ажи-Дахака, чёрном драконе? — спокойным, равнодушным тоном, не привлекающим внимания, как и тон его, произнёс Смелый Лев Персии. Глядя куда-то на стол, словно выбирая лакомство по вкусу.

— Архимаг? Мои люди потеряли его след во Фракии, — сказал император Византии. Глядя в сторону, улыбаясь кому-то, продолжая, будто бы, совершенно другой разговор. Но настороженность в его голосе была слышна.

— Благодарю, брат, за сына твоего, — Всеслав кивнул, кажется, кому-то из епископов, что говорил велеречивую и долгую здравицу. — Ты вырастил смелого воина и мудрого вождя. Мало кому был бы под силу такой выбор, такой шаг. Он предложил мне знания, что твои стражи добывали и копили годами. И не спросил ничего взамен, делая подарок, достойный сына султана.

— Он разумен не по годам, — пряча под опущенными ресницами гордость, негромко ответил Алп-Арслан. — Зло, способное угрожать союзу, должно быть повержено. И не важно, что союза тогда ещё не было. И что угроза та была нацелена тогда не на наши земли и людей. Сын решил, что твоим воинам, Всеслав, будет сподручнее бороться с таким злом. Тем более, что у них опыта больше, чем у кого бы то ни было в мире.

— Правильно решил, молодец он у тебя, говорю же, — Чародей улыбался и махал рукой кому-то из византийской знати. — И за подарок этот, его руками преподнесённый, тоже благодарю тебя. Очень к месту пришёлся, особенно вместе с тем, что Роман прислал с Никифором.

— Ты тоже? — султан уставился на императора, перестав изображать какие-то другие разговоры.

— Про твой подарок я не знал. У нас их зовут серпентами, змЕями. Их предводитель шантажировал мать кесаря, мою бывшую жену. И едва не направил меня против Всеслава. Но как Бог отвёл. Или Боги… — император смотрел на султана.

— Обоим вам, братья, благодарность моя. И не только моя. От ваших подарков зла в мире стало меньше. Значит, добра больше. И мир сам чище стал. Гораздо, — Всеслав посмотрел поочерёдно на сидевших по обе стороны от него властителей.

— Ты… нашёл его? — спросил султан.

— Да. Я нашёл его, — согласился Чародей. И кивнул лебёдушке, что в этот самый миг поднесла с поклоном серебряный поднос с тремя лафитничками. И миской квашеной капусты. Крайне неожиданной на этом столе, но от этого не менее вкусной.

— И… покарал? — еле выговорил Роман Диоген.

— Держите-ка, — подавая пример, Всеслав поднял непривычную для здешних посуду. — По нашим обычаям, когда за помин души пьют — не чокаются. Я не вполне уверен в том, что у покойного была душа. Но обычаев нарушать не люблю и не советую никому. Не мы ставили, не нам и ломать. Но иногда приходится…

Отсалютовав лафитничком замершим императору и султану, дикий князь диких русов вбросил в рот содержимое, прижмурился, пощёлкал пальцами над столом и поднёс к носу кусочек ржаного. Которого, кесарь помнил совершенно точно, не было в списке пиршественных блюд. Действия его повторили другие собеседники. По-прежнему молчавшие. И Смелый Лев даже взгляда не бросил на небо. Видимо, у султанов со Всевышним были какие-то персональные договорённости на этот счёт.

— И… как? — хрипло спросил он, когда отдышался. С интересом глядя на миску с капустой, откуда вслед за императором подхватил прядку светлых хрустящих прядей.

— И всё, — развёл руками Всеслав. Но опять пожалел вытаращивших глаза правителей мира, и пояснил. — Помните башню Алкивиада? Которую построили в годы войны Афин со Спартой? Кажется, её ещё звали маяком Леандра.

— Геро и Леандра, — робея, влез всё же с поправкой Михаил. — А почему «звали»?

— Потому, что больше нечего звать, — вздохнул Чародей. — Алп-Арслан, вы же там мимо должны были проходить. Видали башню?

Султан поднял брови, явно очень внимательно вспоминая. И молча отрицательно покачал головой.

— А остров? — совсем уж печально уточнил Всеслав.

И Смелый Лев Персии покачал головой вновь. Гораздо медленнее.

— Кормчие говорили. Но решили, что в тумане мы взяли чуть южнее, потому и не видели маяка.

— Ну, может и так. Нету там больше ни острова, ни маяка, ни падлы той, что там пряталась со своими последними червяками-магами, — и великий князь обернулся, ища глазами ту самую «лебёдушку», Умилку, что упросил взять с собой Рысь. Та уже плыла над залом с подносом. Не пустым, само собой.

— Как это нет⁈ — выдохнули одновременно султан, автократор и кесарь. А за спинами их расцвело в неприлично довольной ухмылке лицо русского воеводы.

— Ну, это точно так же, как «есть», только наоборот, — не удивил его новизной Всеслав.