Воин-Врач VIII

Глава 13 Встреча и альтернатива

Родной город на следующий день встречал князя с дружиной, привычно высыпав за стены почти в полном составе. С высоты, с тех самых стен и башен, которых стало не в два ли раза больше, орали стражники, которым пост оставлять не велел долг и старши́ны. Буераки по широкому и чистому Двинскому руслу, укрытому толстым льдом, ехали медленно, хрустя и скрипя стопорами позади, мешавшими набирать ненужную сейчас скорость. Размеренно шли, чтоб успел люд честной выстроиться ладом на берегу, подготовиться ко встрече. Высокий помост, вроде того, на каком встречали их не так давно из похода заморского, был украшен лентами и еловыми лапами.

«По весне же?» — удивился Всеслав, услышав-почуяв в моей памяти моё сравнение с Новым годом.

«У нас первого января праздновали, в начале сту́деня-про́синца» — ответил я, найдя нужные определения в его воспоминаниях. Где год наступал в марте, когда Солнце и тепло побеждали в очередной раз Мару-Марьяну и Карачуна-Мороза, отправляя их на отдых до следующей зимы.

Когда «штабные» буераки замерли возле помоста, вкатив накатом по пологому подъёму взвоза, в Святой Софии Полоцкой зазвонили колокола. И тут же подключились к ним какие-то новые, каких доселе не слышали те, кто ушёл с Чародеем на восток. Народ в саночках озирался, ища источники звука. И находя. На высоких белых колоколенках выселок, что за Полотой, что здесь, с восточной стороны, что за рекой, на южном берегу, пели на разные голоса новые бронзовые символы веры и единства. Те, что собирали народ что на сечу, что на праздник. А фоном к ним звучали удары по дубовым би́лам — здоровенным плахам морёного дуба, висевшим на древних дерева́х в лесах по окру́ге. Этими звуками собирались к великим деревьям наши предки сотни и тысячи лет тому назад, когда бронзовых колоколов и духу не было. И это было потрясающе. Звонкий «Новгородский Язык» задавал тон, густо и как-то значительно, весомо. Его поддерживали малые колокольцы Софии. А уже им вторили с четырёх сторон новые и несказанно старые голоса. Певшие ту же самую песнь приветствия и возвращения, которая звучала одновременно и весело и торжественно, как никогда прежде. В толпе появились улыбки.

Всеслав поднялся во весь рост, стянул шапку и поклонился сперва городу перед ним, а после и на оставшиеся стороны. То же самое действие повторили все его воины, почти синхронно, пусть и с некоторой задержкой. Народ загомонил восторженно. Вернувшаяся рать слушалась великого князя, как пальцы на руке. Это и впрямь восхищало людей к такому непривычных, или привычных чуть меньше наших. По крайней мере, на лицах многих нарядных встречавших на помосте были заметны удивление и уважение.

— Здрав будь, Полоцк-град! Вернулся я, — начал Всеслав.

Он положил правую руку на рукоять меча, развёл плечи и говорил неторопливо, весомо. А шапку надел обратно — ветерок над берегом был приличный, с реки как раз, чтоб тем, кто выше стоял, лучше слышно было. Как по заказу. Только уши щипать сразу начинало, морозец был ощутимый.

— Со мною рать моя, дружина верная, домой возвратилась. Были мы в краю восточном, в стране Булгарии. Нету больше Булгарии-страны. Зато есть русский град Казань Великая, в том краю русском наиглавнейший.

Толпа начинала гомонить всё оживлённее. Вряд ли новости не успели добраться, конечно. И, скорее всего, граница союза, сдвинувшаяся направо после визита княжича Романа Всеславича, уже стала красной лентой на карте-стенгазете, а не зелёной, какой была отмечена изначально. То есть показывала на то, что союзные земли стали нашими. И это наверняка уже было обсуждено несколько раз, и не только в Полоцке. Но слушать лаконичный доклад от Всеслава от этого не становилось менее интересным.

— После на юг отправились, куда, как сказал Сырчан Шаруканович, сын друга и брата моего, великого хана Великой Степи, должны были приехать послы от далёкой страны Персии, что на восток ещё дальше лежит. На подходе ко граду Олешью, порту нашему южному в устье Днепровском, напали на нас бесы лихозубые, тайно, подло, как умеют они.

Шум приобрёл угрожающий оттенок. Здесь этих тварей с некоторых пор ненавидели люто, всей душой. Когда своими глазами видели, как ладились подлые детишек малых убить на глазах у родителей да родичей.

— Дюжину воев справных не уберёг я, люди добрые. Прибрал Бог их, сразу же одесную от себя поставив, и в том сомнений нет и быть не может. Каждый тот ратник сотни стоил. Виру с ворога я взял, как Правда наша велит.

Голос Чародея стал ниже и глуше. А, соединившись с моим, зазвучал и вовсе тревожно для слушателей.

— Только вот не стали мы с ратниками виру ту золотом да товаром разным принимать. Приняли кровью да жизнями вражьего воинства. Вышли в ночь глухую, лютую, вьюжную, наши саночки ко трём городам повдоль северного берега моря Русского.

Пауза была долгой. Но народ молчал, понимая, что за ней будет что-то явно очень важное, произнесённое этим завораживающим и пугающим «сдвоенным» голосом.

— Нет больше там городов ромейских. Нет и воинов в них. Нет кораблей великих, вроде тех, что тогда на наши по пути с Полоцка-Задунайского домой напасть ладились. А есть там земля чёрная, с какой дюжине гроз-дождей золу да пепел не смыть. Есть курганы высокие, где всё, что от силы вражьей осталось, в земле нашей лежит. Есть ряд-договор, что с восточным соседом, с Персией, заключили мы, о вечном мире и дружбе. А за морем лежит держава ромейская, да не так лежит, а дрожмя́ дрожит! Напустилась на них оспа чёрная, выпал прежде им непогожий год, а теперь пришли наши ратники. И дрожит Царьград пуще прежнего, да на Русь глядеть зарекается. И так будет впредь с каждым ворогом!

Последняя фраза раскатилась над белыми полями, рекой, разгорячённой толпой, грянувшей в ответ: «Любо!».

— Прости, честной град-Полоцк, что не всех сынов твоих уберёг я. Винюсь тебе в том, не таясь и душой не кривя, как и заведено. Коли дашь от ворот поворот мне — приму волю твою!

Народ поднял вой, где сперва ничего не разобрать было, а после, будто по мановению незримого дирижёра, крики превратились в общее скандирование:

— ВСЕ-СЛАВ! ВСЕ-СЛАВ!!!

Дав толпе поорать вдоволь, на помосте от общего ряда встречавших выступили вперёд две фигуры. Отец Иван с Буривоем.

— Про восточный край мы наслышаны, принесли о том вести те, кто стоял там с тобой, княже. Супротив тысяч булгар вышла рать твоя, да ни одной души русской не сгинуло! Великое чудо Господь явил, помогли Боги Старые! — голос патриарха полетел над головами ничуть не слабее недавнего колокольного перезвона.

— Сберегли Они ратников, — вступил Буривой. И его хрипловатый рык не был слабее и звучал ритмично, звонко, как те дубовые би́ла. — А в том бою, что Олешье видело, всей рати суждено погибнуть было. Со всего мира, почитай, подтянулись твари змеезубые, недобитые! Но и тут, видать, Боги уберегли. Спас Господь!

Мне было странно слышать слова волхва о Белом Боге, и патриарха Всея Руси — о Богах Старых. Но у Всеслава, и, кажется, у любого из тех, кто стоял сейчас на берегу Двины под стенами Полоцка, это никаких вопросов не вызывало. Это было удивительно. Но было именно так. Здесь, людям этого времени, наверное, гораздо проще было принимать новое на веру, особенно если так советовали в один голос той веры главные столпы. И не было в простом народе ни желания, ни стремления, ни умения подвергать их советы сомнению и прочим критическим мышлениям.

— Про поход на юг пока вестей не было. Никак и впрямь твои саночки крылатые, княже, быстрее птиц небесных летают? Долго ли от Олешья сюда шли? — уточнил патриарх.

— Четыре полных дня, отец Иван, — ответил великий князь совершенно честно. Понимая, что просто так ни один из этих корифеев в подобной ситуации лишнего слова не скажет. И пояснил на всякий случай, — Могли вчера поздним вечером вернуться, да решили, что не дело это — народ по темноте да морозу гонять. И сами, правду молвить, стоми́лись походом. Заночевали у дядьки Василя в Витебске, а утром с Солнышком домой двинулись.

Патриарх кивал и поглаживал бороду с совершенно довольным видом, как и Буривой рядом. А вот в толпе и на помосте среди первых лиц встречались и недоверчивые, и восхищённые. За четыре дня с устья Днепра до стрелки Двины и Полоты — это было невероятно. Примерно так же, как за девять дён от Казани до Олешья. Только ещё круче.

— Обогнали вы, вои добрые, русские, славу свою. Прежде вестей самых скорых вернулись. Тогда вам и ответ держать, вам и правду сказывать. Словом града Полоцка, словом земли Русской, люда доброго, принимаем тебя, великий князь Всеслав Брячиславич, с почётом и уважением! — тот самый, «массового поражения» голос патриарха сработал на толпу, как запа́л на заряд громовика: полетели вой, топот, крики и шапки в небо.

— Мне же дозволь представить тех, кто встречать тебя из похода прибыл. А прежде, прознав про беду нашу, про то, что грозить самому́ Полоцку взялась падаль лихозубая, себя не щадя на подмогу ринулся, — продолжал отец Иван, когда народ чуть подутих.

— С союзных земель северных примчали рати Хагена по прозванию «Тысяча Черепов» от свеев, Харальда Свенссона от данов, Олава Харальдссона от норвегов. С союзных земель закатных привели воинов короли Вратислав Брячиславич от чехов и моравов да Болеслав Казимирович от ляхов. С союзной земли южной пришёл король Шоломон Андреевич от мадьяр.

По мере представления, вожди выступали на шаг вперёд и сдержанно кланялись Всеславу. Тот отвечал таким же уважительным поклоном каждому из них. Братья, друзья, союзники подтвердили ту памятную договорённость во Владимире-Волынском, о том, что не только за кордон «за зипунами» готовы ходить вместе, но и на помощь прийти могут, случись беда. Да даже и не случись, как на этот раз.

Толпа гомонила оживлённо и бодро. Сроду нигде такого не бывало на русских землях, чтобы такая сила ратная собиралась за столь малое время. Да, основную массу войск правители отослали обратно, узнав и удостоверившись, что осада и впрямь снята, что Всеславовым ничего не угрожает. Сами же добрались до Полоцка, чтобы встретить Чародея дома и рассказать ему о том лично, честь по чести. Великий князь смотрел на них и думал о том, что Ставру, пожалуй, надо какую-нибудь премию выписать. Это его была задумка о том, чтоб в острожках тех, вроде Ставрогнатово, собрать припасов не на сотню, а гораздо больше воинов. Рысь тогда привычно скандалил с безногим, уверяя, что сгноить мясо и муку́ можно и тут, не возя их по непролазным и заповедным лесам. Дед же, удивив тем, что не стал как обычно лаяться и ругаться, объяснил, что приготовленные и упакованные по Всеславовой науке горшки с тушёным мясом и стопки сухих пресных лепёшек храниться могут аж до морковкина заговенья, а запас сроду ни есть, ни пить не просил. В отличие от живых ратников, которых хлебом не корми — дай мяса пожрать. Гнат плюнул тогда и спорить не стал, только посмотрел на безногого необычно, взглядом, в котором подозрение сочеталось с уважением.

— Мои вам, дру́ги, поклон и признательность за веру, честь и правду! Рад видеть каждого из вас, рад приветствовать на земле русской, во стольном граде Полоцке. Рад буду и чашу поднять с вами, — торжественно сообщил Всеслав. На последних словах со значением посмотрев на духовных отцов, дескать, не май месяц на дворе, пора сворачивать горячую встречу на морозе. Ну, или хотя бы перенести её куда-нибудь, где не так дует и не начинает сыпать мелкий снежок.

— Встречай великого князя, Полоцк! — первым опомнился одноглазый волхв, в силу менее богатой комплекции явно замёрзший сильнее патриарха.

— РУ-У-УСЬ!!! — завопил, кажется, весь берег: каждый из жителей и гостей, крепостные стены, причалы, лабазы и даже снег. А в ответ полетел переливчатый хищный вой истосковавшейся по родному логову стаи оборотня-князя.

За столами посидели недолго, «чисто символически», как говорили в моё время. И разговоров важных и ответственных практически не было, все их решили отложить на следующие дни. Так, парой слов буквально перекинулись, прежде чем перейти в привычную и родную залу заседаний Ставки, узким составом.

— Здоров ли отец? Жаль, что не могу обнять его, — спросил Всеслав у Харальда, принца датского, параллельно с интересом пролистывая историю Гамлета в моей памяти.

— Хвала Богам, отец жив и здоров, — ответил тот с вежливой настороженностью. К которым вынуждало всё, что говорили об этом диком князе диких русов, и то, что довелось уже увидеть своими глазами и услышать своими ушами. — В землях Генриха случилось несколько… происшествий, в силу которых церковникам стало там… немного неуютно.

— Мы старались, — скромно, но бестактно влез Рысь, согласно кивая. Ставр покосился на него неодобрительно, но тоже кивнул.

— От Гамбурга и Бремена они потянулись на север, решив, вероятно, усилиться в наших краях. С ними тоже было несколько этих, как вы их зовёте, лихозубов. Но Боги не попустили свершиться злу. А трое твоих воинов, что остались в охране отца твоим приказом, показали уверенное превосходство громовика над словами святой молитвы и любыми ядами. Только тронный зал придётся немного… новый построить, — продолжил королевич, деликатно «не заметив» Гнатовой фразы.

— Но жизни и здоровью отца ничего не угрожает? — это Всеслава по-настоящему заботило. Старому викингу ничего не стоило ринуться в драку со змеезубыми демонами самостоятельно. Мог и под обстрел попасть.

— Нет, с ним всё ладно. Он просил меня переговорить с тобой насчёт этих громовых зарядов. Мы бы взяли. И приняли твоих латгалов, лучших стрелков, чтобы перенять науку. Но об этом, наверное, лучше позже. Ты, верно, устал с дороги. Четыре дня, это же немыслимо, — он покосился на карту на стене большого зала, где нарисовали маршрут недавнего похода. Золотом, не скупясь.

— Обсудим, Харальд, — кивнул Всеслав. — Будут и заряды, и Янко отрядит десяток лучших.

— Хилые твои санки! Я до Юрьева-Русского еле дотянул! — скандально заявил Хаген, топорща рыжую бороду.

— А ты б ещё две сотни к ним привязал верёвками! — вспылил Ставр, сидевший рядом. Откуда только и успел узнать всё?

— А про то, что к буераку нельзя ничего сзади крепить, речи не было! — вскинулся «Тысяча Черепов».

— Да не сто ж рыл на лыжах, Хаген! — подключился в защиту старого нетопыря молодой. Ну, относительно молодой.

— Так и надо было писать на бересте, как Всеслав говорит, русским по белому: столько-то можно, а сверх того — уже нельзя! — гордо и довольно скрестил на груди рыжебородый, уверенный в своей правоте.

— Я отправил войска ко Вратиславу. С востока и с юга никого не оставил, усилили западные рубежи. На севере продвинулись почти до Эльбы. Если выйдет устье перекрыть так же, как с фризами, то станет Генриху, как ты говоришь, кисло, — Болеслав, король Польский, скорее отчитывался, чем советовался.

— На моравских землях спокойно? — уточнил Чародей. И кивнул удовлетворённо, когда оба короля, чех и лях, разулыбались совершенно одинаково.

В Ставке сидели после застолья по-старому. Патриарх с Буривоем внимательно слушали Гната, что водил по карте перед ними карандашом, докладывая о результатах южного похода. Ставр время от времени добавлял пару слов, но на воеводу поглядывал с гордостью, плохо скрываемой за мнимым пренебрежением к молодёжи. Гарасим стоял при входе, справа от двери. Слева стоял Вар.

— Одно к одному, отцы. Одно к одному, — довольно потёр руки великий князь, когда Рысь откинулся от стола, завершив доклад, а волхв и отец Иван внимательно смотрели на карту, оглаживая бороды совершенно одинаковыми жестами.

— К какому именно одному? — прищурился Ставр, подняв глаза от карты.

— До приезда ромеев успеем Кубок провести! — улыбнулся Чародей. — Глебка счастлив будет. Выгодное дело: шарфы, варежки, знамёна. Кроме ратников можно будет ещё ледняков из разных отрядов вы́резать.

— Ты, гляжу, вовсе спокоен, княже? И в том, что ромеи пакость какую не учинят, уверен? — поднял седые брови патриарх.

— Кому? Нам? У нас дома? Вы видали, что произошло? Все до единого союзники примчали сюда, едва узнав о том, что подмога нужна! Вот это силища, отцы, вот это вера! Я о таком и мечтать-то не мог, — качнул головой Всеслав, указывая на верхний этаж-поверх, где за несколькими стенами продолжали, наверное, застолье гости.

— А ты уверен, княже, в том, что они примчались потому, что помощь нужна была нам? — прищурил единственный зрячий глаз на Чародея великий волхв.

Всеслав и Рысь повернулись к нему одинаковыми рывками, уставившись на старика так, что кто другой наверняка испугался бы. Очень.

— А кому ещё? — в голосе великого князя не было интонаций, ни одной, даже ожидаемой вполне вопросительной.

— Тут, в Полоцке, самое безопасное место по всей земле русской и союзной, — начал патриарх. — То, что все властители очутились тут сами или прислали наследников, может в равной степени говорить и о готовности прийти на помощь…

— … и о желании обезопасить себя. Или наследника, — закончил мысль коллеги Буривой.

Логика в их словах определённо была. А вот о том, кому из союзников могла или грозила такая опасность, что уберечься от неё можно было лишь за стенами стольного города Чародеева, не было ни мыслишки.