Воин-Врач VIII

Глава 23 Дорога длинная

«Золото» взяли «Вербочки». Наши девки рыдали в голос, заслужив серебряный кубок. Но матушка великая княгиня, вмиг обернувшись дикой кошкой, нашипела на них, веля не сопли на кулаки наматывать, а тренироваться лучше. Да, на этот год вышло так, что больше времени перед соревнованиями она тренировала Витебскую команду, Ну так лёд-то с Двины не девался никуда, могли бы и сами заниматься, без пригляда и указки! Фигуристки «Полочаночки», заметив, как опасливо стали жаться в стороны от шипевшей Дарёны отец Иван, Буривой и даже Гарасим со Ставром на груди, только ртами да глазами хлопали. А потом утирали слёзы, прослышав про то, что тренировки и летом продолжатся, с лентами, с палками-булавами, с мячиками, вроде тех, какими в килу́ мужики играли.

Десятки из других городов тоже слушали очень внимательно. Особенно «Ладожские Лебёдушки», взявшие «бронзу» и отчаянно гордившиеся этим. Горожане и гости новости про летние выступления баб-девок восприняли тоже с крайним оживлением. Это ж ежели они так же кружиться станут, да не в шубах до земли, а в ле́тниках, рубахах да сарафанах — оно ж куда приятственнее глазу будет! Не-е-ет, такого дива пропустить нельзя ни в коем случае!

Дела торговые шли своим чередом, как и военные, промышленные, транспортные и прочие. Заделы, составленные нами в Ставке, выполнялись по планам. Но в этом времени никто и думать не думал о том, чтобы выдать «пятилетку за три года», и только на бумаге-бересте. Каждый знал, что за работой, что вроде как и сама по себе идёт, следят внимательно десятки глаз. И нетопыриных, невидимых до поры, пока всё хорошо складывается, и самого́ великого князя с княжичем, которые не стеснялись при случае залезать в печи, брать в руки молоты, топоры и рубанки, самим катать брёвна и плавить руду. Потому что были уверены: они обязаны знать и чем живёт их народ, и чем он занят, и насколько это трудно. Но главное — глаза тех, кто работал рядом. Тех, кто ждал дома. Тех, кто встречал на улицах. Видеть в этих глазах гордость и поддержку было неоценимо и очень приятно. Пожалуй, даже дороже гривен и подарков княжьих. Хотя недостатка не было и в них.

Когда Свену, выдавшему какие-то невероятные результаты по чугуну, Чародей подарил буерак, весь Полоцк ахал три дня. К чести обалдевшего мастера, он перекатал по Двине всех знакомых и друзей. Конечно, не так быстро, как пролетали туда-сюда княжьих ратников саночки под красно-белыми парусами, но гораздо быстрее, чем на санях, запряженных тройкой. И уж вовсе не в пример быстрее обычных.

Чудо-плотник Кондрат, химик Фенька-Ферапонт и его недожаренный фризами коллега Якоб ван Баал, давно привыкший отзываться на Яшку, тоже прокатились по разу. И убежали обратно к себе в лабораторию. И, судя по их промежуточным докладам, всерьёз рассчитывали на то, что уже в будущем году рассекать по руслу на буераке будет не один только великан-металлург. Задач и планов у них было выше головы, конечно, но по тем же отчётам выходило, что в сроки они должны были уложиться. И поставки суньского шёлка, так кстати вымученные Шаруканом и Глебом, должны были этому очень поспособствовать.

Но долго побыть дома снова не дали дела. И планы. Которых, как всегда, было одних больше других. И задумка побывать в Царьграде, отпраздновать там Светлое Христово Воскресенье и Русальи недели, была одной из самых важных.

— Клянусь Богами, проще было его гвоздями дома к лавке прибить! Ну что это такое опять⁈ Только что ж, почитай, там были, на побережье да порубежье, как он говорит, «отжигали». И снова здоро́во⁈

Рысь шипел недовольной… ну да, недовольной рысью. На пробитые скаты грузовика ещё было похоже, но такую ассоциацию никто, кроме меня, не провёл бы. Ни покрышек, ни камер тут не водилось по-прежнему, потому как резины не было. Пока. У Феньки с Яшкой начала получаться какая-то липкая каша из корней одуванчика, но, как говорил мой младший, «не то пальто». Ей можно было обмазать льняную тряпку, сложенную кулём, и в том куле́ потом воду носить. Но недалеко и недолго. И липло к этой каше всё, в первую очередь руки, если маслом не намазать постным. Не намажешься, конечно. И выход готового продукта получался грустный, слёзы, а не выход. Но химики не вешали носов, уверяя, что новые партии корней дадут лучший результат. И их не нужно будет выдалбливать из смёрзшейся земли, сняв сперва толстенное снеговое покрывало. Мы со Всеславом им верили. Поводов сомневаться в своих предположениях и тем более обещаниях мастера́ не давали. Ни эти, ни любые другие.

— Ты мне это брось, воевода! Ишь, глазом он пы́хать взялся, чисто цмок, змей летучий. Ты иди-ка лучше боеготовность ратников проверь да рухлядь всю… инвентарь, то есть, как князь-батюшка говорит. И при деле будешь, и думки всякие гонять некогда станет.

В голосе Ставра, безногого пенсионера-инвалида с характером, которому те же змеи, пожалуй, только опасливо позавидовали бы, слышалось неожиданное сочувствие. По ним с Гнаткой судя, спать оба главных нетопыря не ложились седмицу, а то и две. И ели через раз. Их даже жалко было, честно. Но точно так же честно каждому из них заранее говорил великий князь: «если вам, други, не сладить — то никому в целом свете не совладать. Вся надежда моя на вас. Некому больше чудеса творить, самим приходится». Ну да, купил, зацепил, манипулировал. Но уж больно ставки были высокими. Сроду таких не бывало.

С этого же самого конька родного терема два дня назад слышал я, как об эту же примерно пору, за час-полтора до рассвета, когда все приличные люди спят крепче всего, лаялись вот на том же самом крылечке Ставр с Буривоем. Безногий хрипел, что сроду не бывало такого, чтоб семью да деток в такую даль тащить, да с войском малым таким, да споро так! Великий волхв, удивив тогда меня сильнее, чем сам Ставр только что, обложил инвалида такими выражениями, что даже я, старый хирург, побывавший на нескольких войнах и проживший очень долгую первую жизнь, изумился. Было б сердце — закололо бы, пожалуй.

— Да я от них только… И ребят взбодрил, и лари́-короба́ эти проклятые в пятый раз пересчитал. За день. От меня мои уже разбегаются, как мыши, едва завидят. Рысь, говорят, вконец одичал! Или поле подметать отправит, или иголки на ёлке пересчитывать, — хмуро отозвался Гнат.

Три дня назад что-то похожее слышал я здесь же и от Одарки. Она жаловалась тут Домне поздним вечером на то, что Глеб-княжич как из ума выжил: по семь раз заставляет одно и то же пересчитывать-проверять, злой стал и хмурый. Зав столовой ей тогда мягко, как-то по-матерински, как только беременные, наверное, и умеют, ответила, что перед походом на Царьград все мужики как с цепи сорвались. Но и их понять можно и нужно. Сопровождать князя-батюшку да семью его в таком дальнем путешествии — это не шутки! Сроду ж такого не бывало на Руси, чтоб в такую даль, к таким лютым старым врагам, да в гости, а не с ратями бессчётными. Это ж страх, что такое! Олег ходил Вещий, Святослав ходил Храбрый, а с той поры, вишь ты, как бабка отшептала. Храмы новому Богу строили, капища да требища старые жгли да рубили, промеж собой сварились, не до походов стало. Но нынче дело другое, небывалое! Сами Боги, знать, взялись помогать Чародею! Волхвы на Арконе, Семеро Старших, говорят, денно и нощно ворожат ему. Он, князь-то батюшка, с сами́м Стоиславом с глазу на глаз говорил, а той чести и Ярославу, Хромцу злобному, не выпадало. Потому и лаются мужи промеж собой да на нас, что груз тяжкий на них. А нам, Одарка, Боги судили сердцем чуять. Он злится да хмурится — а ты обними его, улыбнись тепло, по-доброму, да голову на грудь ему склони. Хоть чуть полегче ему, сердечному, станет, а с ним и тебе.

Буривой Ставру говорил, если вдуматься, примерно то же самое. Но не по-матерински. Хотя про мать там было очень часто. Про неё одну, почитай, и было.

— Вот и ладно, вот и хорошо, — совсем по-стариковски поддакнул Ставр. Страх и ужас земель от поморян до печенегов. — Ты это… Может… А?

Шёпот его стал ещё глуше, интимнее, я бы сказал. Судя по звуку, он полез за пазуху. И что-то оттуда достал. Судя по другому звуку, открыл тому чему-то крышечку, что звякнула, повиснув на цепочке. Затем раздалось поочерёдно два глотка́ и два резких выдоха.

— Ну во-о-от. Слушай, а та, белобрысая, как её…

— Уми́лка-то? — уточнил Гнат заинтересованно.

— Она, ага. Я видал, в баню, вроде, пошла. Одна чего-то. Ты, может, глянул бы? Вдруг, упаси Боги, случится чего? Банник там пошалить надумает, напугает красавицу, — с намёком, который и глухой бы уловил, спросил безногий.

— Одна? В баню? Ну-ка, дай-ка ещё глотну. Ух, хороша, зараза. Нет, банников и прочих я, конечно, очень уважаю. Но пугать, а уж тем более шалить с Уми́лкой буду сам.

Ступеньки едва слышно скрипнули. Видать, и впрямь притомился воевода, обычно его шагов нарочно не услышать было. А тут прямо как перед глазами появился, тяжко шагавший вниз по лестнице. А потом и из-под края крыши увидел я его, хоть и с трудом. Фигура Рыси двигалась медленно, но неумолимо, как атомный ледокол «Ленин», но впотьмах различалась слабо. Судя по курсу, из бани должен был вот-вот донестись перепуганный визг, а за ним следом и успокаивающий низкий, неразличимый голос друга. Так всё и вышло.

— Ну вот и ладушки. Пойдём, Гарась, до Буривоя. Этот, пень старый, тоже, поди, не ложился ещё. Тьфу ты, пока всех по лавкам разложишь — уж и подыматься пора. У тебя ещё фляжка есть? Гнат-то, ухарь, пьёт, как лось…

— Есть, дедко. Пойдём, — прогудел древлянский медведь-богатырь. И под его весом ступени, почему-то, даже не охнули.

…Роман Диоген стоял в Зале Хризотриклиния — Золотом тронном зале Большого дворца — и смотрел на арестованных. Их было двадцать три человека. Во главе — Иоанн Дука, кесарь. Рядом с ним — Евдокия Макремволитисса, императрица, жена. Бывшая императрица. И бывшая жена.

Они стояли на коленях, в цепях. Бойцы Вриенния стояли вокруг с обнажёнными мечами. Русские ратники, прибывшие вместе с посольством Никифора, были чуть поодаль, и безоружными. Но это, как твёрдо знал сам император и каждый из его охраны, не значило ровным счётом ничего. Эти дьяволы умели пропадать и появляться на ровном месте белым днём, и голыми руками могли натворить такого, чего многие из легионеров и с оружием не сделали бы. Но за неделю, отведённую на «операцию», как сказал, удивив ромеев познаниями, старший над русами, Лявон, эти демоны никого из воинов Романа не убили и почти не покалечили. С охраной Дук было ровно наоборот. Почти всех убили, а изуродовали всех до единого.

Зал был полон. Сенаторы, военачальники, епископы, знать. Все пришли посмотреть на падение древней властной династии.

Роман медленно поднялся с трона и сделал несколько шагов в сторону Евдокии. Она подняла глаза — гордые, непокорные, полные гнева, ярости, но не слёз.

— Ты задумала убить императора, женщина, — сказал он. — Аконит с опиумом в вине. Это даже как-то нежно, ласково. Уснуть и не проснуться. Ты правда считала, что я не узна́ю?

— Я хотела спасти сына, — Евдокия не отвела взгляда. — И империю. От тебя и твоего кровожадного бессильного безумия.

Роман усмехнулся.

— Ну, сына ты спасла. Хотя, не так, как думала, и скорее, всё-таки, не ты. — Он повернулся к Иоанну Дуке. — А ты, кесарь? Ты подготовил за́говор, собрал золото. Писал письма ко Всеславу, направлял к нему посольство. Обещал ему всё — наши зе́мли, наши во́ды, всю нашу империю. Лишь бы свергнуть меня.

Иоанн Дука молчал. Его лицо было бледным, губы — сжатыми.

— Говори, — сказал Роман. — Защищайся. У тебя есть на это право. Твоё последнее право.

— Я не буду защищаться перед узурпатором, — выдавил кесарь. — Ты тиран, захвативший престол, женившись на вдове императора. Ты не имеешь права судить меня!

— Не имею? — Роман склонил голову к плечу, сдерживая гнев. — А это кто дал?

Он кивнул Вриеннию. Доместик развернул свиток, начал читать звучным голосом, не раз дававшим команды к бою, отправляя куда более ценных, чем кесарь, людей на смерть. Те были его друзьями. Этот был для него никем.

— «От Всеслава, великого князя Полоцкого, Императора и Самодержца Всея Руси, Протектора Византии — Роману Диогену, Императору ромеев. Приветствую брата. Принимаю твое предложение. Признаю́ тебя законным императором. Дуки будут судимы за измену и казнены прилюдно. Евдокия лишается титула императрицы. Михаил, её первенец, становится соправителем. Я прибуду в Константинополь через месяц. Всеслав».

Зал ахнул. Иоанн Дука побледнел еще сильнее.

— Нет, — прошептал он. — Этого не может быть. Пселл… Пселл же обещал…

— Пселл — старый, трусливый, выживший из ума лжец, — сказал Роман. — Теперь уж окончательно. Всеслав выгнал его с позором, и теперь его везут обратно твои люди. Он пускает слюни и ходит под себя.

По залу поползли шёпотки. Могущественного вельможу, имевшего влияние на императрицу, на кесаря, трудно было представить себе в описываемом императором виде. Но тон и ли́ца Романа и Никифора не позволяли сомневаться в сказанном. И от этого становилось гораздо страшнее.

— Всеслав признал меня императором, сохранив и жизнь, и титул. А мог бы убить. Каждый из его воинов очень хоро́ш, сторожа́ дворца Евдокии до сих пор рассказывают об этом в Преисподней. Я пришёл ко Всеславу честно. Я попросил помощи, чтобы сберечь жизни людей. Не мечами и копьями, как привык, а путём договоров, в чём вы, умудрённые столетиями интриг и тайных игр, должны были быть куда искуснее меня. Но я не играл. И предложил северному соседу всё, что имел. Включая собственную жизнь.

В это чиновникам, епископам и уважаемым людям Константинополя, судя по их вытянувшимся физиономиям, верилось ещё хуже, чем в спятившего философа. Воины и военачальники стояли с твёрдыми, будто мраморными лицами. Им было не привыкать к таким ставкам, и в том, что император говорил правду, они не сомневались.

Роман Диоген выпрямился, повернувшись к залу.

— Слушайте приговор! — голос императора прозвучал громко, властно. — Иоанн Дука, кесарь, обвиняется в государственной измене, заговоре, попытке свержения законного императора. Приговор: ослепление и пожизненное заключение в Корсуни, на землях Всеславовых, в темнице бывшего Херсонеса. Она, говорят, уцелела. Будто нарочно ждала тебя, предатель.

Иоанн Дука закричал, рванулся, будто порываясь бежать, забыв про цепи. Преторианцы схватили его, поволокли прочь.

— Евдокия Макремволитисса, бывшая императрица, обвиняется в заговоре и покушении на жизнь императора. Приговор: пострижение в монахини, пожизненное заключение в монастыре Богородицы Перивлепты. Сын сможет навещать тебя. Ты будешь видеться с родными, с детьми. Но участие в жизни города и империи прекратишь.

Евдокия не кричала. Она встала — гордо, прямо — и посмотрела Роману в глаза.

— Ты пожалеешь, Роман, — сказала она тихо. — Когда-нибудь ты поймешь, что я, я была права.

— Может быть, — проговорил император. — Но не сегодня. И не завтра. И не через месяц.

Её увели, не касаясь руками и не ограждая оружием. Императрица-мать, а теперь просто мать шестерых детей от двух отцов, в чём были сомнения даже у неё самой, шествовала со вскинутой головой, величественно. Уходя с небосвода за горизонт. Надеясь вернуться.

— Остальные заговорщики, — продолжал император, — лишаются титулов, земель и имущества. Конфискованное золото пойдет на восстановление казны и выплату контрибуции великому князю Всеславу Полоцкому. Кто не согласен — может заявить об этом сейчас или замолчать навсегда.

Зал молчал. Никто не посмел возразить. Улыбки, больше похожие на хищные волчьи оскалы, блеснули и погасли в бородах некоторых русских воинов. Лявон, стоявший ближе к императору, и бровью не повёл.

Роман вернулся к трону, сел. В трёх шагах правее, на две ступеньки ниже, ближе к заговорщикам, которых по одному выводили воины, стоял Михаил Дука — шестнадцатилетний сын Константина Дуки, умершего три года назад. Бледный, испуганный юноша, за несколько дней узнавший слишком много неприятного. О том, что отца отравили люди норманнского наёмника Робера Криспина. Прохвоста, как думали все, который оказался настоящей змеёй, пригретой на груди Исааком Комнином, братом того самого Мануила, что возвращался сейчас с земель русов. Робер, главарь банды норманнов, искавших, по их словам, лучшей доли и тёплого сытного места под жарким южным Солнцем, был пристом. Пристом того самого Архимага, про которого Михаилу рассказали доверенные люди императора и Никифора. И от этих рассказов, вызывавших омерзение у старых воинов, кровь стыла в жилах. А потом они рассказали о том, как мать решила отравить отчима.

Да, все считали первенца Евдокии и Константина книжным мальчиком, не знавшим жизни, выросшим трепетным цветком под защитой тусклого купола дворцовой оранжереи. Но те книги, трактаты, пьесы, что он читал, воспитали в нём собственное представление о чести и верности, о дружбе и любви. И оно разительно отличалось от решения матери убить собственного мужа, чтобы стать регентом, поставив над сыном тощего ехидного Иоанна Дуку. Чтобы тот дёргал за ниточки, как заезжие кукольники из далёких краёв, иногда бывавшие во дворце. Наверное, он смог бы понять мать. И даже простить, как учило Святое Писание. Но, как сказал только что Роман Диоген, не сегодня. И не завтра. И не через месяц.

— Михаил, — сказал признанный император Византии, — подойди.

Он подошёл ближе, дрожа, кусая губы. Но стараясь стоять твёрдо, как учил отец.

— Твоя мать — предательница. Твой дядя — заговорщик. Но… — Роман посмотрел на него, — в этом нет твоей вины. И мне, поверь, очень неприятно говорить такое о Евдокии. Как и тебе — слушать мои слова. Но ты мужчина. Ты должен понимать, что зажмурившись или отвернувшись от беды её не отвести. Ты не знал об их планах, верно?

— Верно, государь, — прошептал Михаил.

— Тогда слушай. — Роман встал, положил руку ему на плечо. Рука была тёплая, живая, хоть и жёсткая. — Я делаю тебя кесарем. Соправителем. Ты будешь учиться править империей не только по книгам, станешь слушать и говорить с живыми людьми, будешь заниматься гражданскими делами — финансами, судом, торговлей. Я — военными. Вместе мы восстановим империю. Понял ли ты меня?

Михаил кивнул, распахнув широко тёмные, так похожие на материны, глаза. Не веря услышанному.

— Но запомни, — Роман сжал его плечо, — одна попытка заговора, одна интрига — и ты пойдешь в монастырь. Или в могилу. Ясно?

— Да, государь, — Михаил опустился на колено. — Клянусь, я буду верен тебе и империи. Клянусь!

Роман кивнул, помогая ему подняться.

— Хорошо. Теперь встань рядом. Пусть все видят: у империи два императора. Автократор и кесарь. Старший и младший. Вместе.

Они встали рядом — Роман, высокий, широкоплечий, в золотых одеждах, и Михаил, худенький, в простой тунике. Зал зааплодировал — неуверенно сначала, потом громче.

Роман поднял руку, призывая к тишине.

— Через месяц, — сказал он, — в Константинополь прибудет князь Всеслав. Союзник. Протектор. Спаситель. Его люди привезли нам лекарство, он прислал своих лекарей и учёных. Они остановили эпидемию на востоке и вот-вот прекратят её на западе. Великий князь, император северной державы, дал нам шанс выжить. И мы встретим его как героя, как друга. Как… — он помедлил, — как старшего брата.

Зал затих. Все поняли. Византия капитулировала. Но осталась жива.

— Подготовьте город, — продолжал Роман. — Чините дороги, украшайте дома́ и пристани, готовьтесь пировать. Всеслав должен увидеть: мы достойны его уважения. Мы — не побеждённые. Мы — союзники.

Он сел на свой трон, трёхметровый, золотой, с образом Христа Спасителя, с пурпурными подушками на сидении, с подлокотниками в форме застывших золотых львов, с балдахином и подножием. Михаил сел рядом на свой, высотой в его рост, со Святым Крестом на спинке, с красными подушками на сидении. Базилевс-автократор на золотом и пурпурном престоле по центру, и кесарь по правую руку от него, чуть ниже.

Два императора одной империи. Признавшей протекторат северного соседа. Ждавшей в гости Чародея.