Вне сценария: Чужой канон

Глава 7. НеСупергерой

Подвал встретил привычной сыростью. Потолок висел низко, лампочка под ним моргала, будто тоже была с похмелья. Матрас на полу, пара ящиков вместо стола, старый армейский плед — вот и весь мой люкс. Дом, черт возьми. Единственное место, где я мог не дышать в полсилы.

Я сел на край матраса и опустил ноги на бетон. Пол был ледяной, и это было отлично. Хоть что-то сегодня работало как надо, остужая гудящие ступни. Встал, подошел к раковине с треснувшим зеркалом. Плеснул в лицо холодной водой. Из отражения на меня смотрел тип с красными глазами и лицом человека, который слишком много видел, но так нихрена и не понял.

Сверху донесся грохот — Барни уже открыл заведение и вовсю орал, призывая меня к порядку. Пора идти драить этот мир, пока он не решил додраить меня.

— Влаааад! — голос старика пробивал бетонное перекрытие без всякой суперсилы. — Ты где там, мать твою?! Кеги! Пивные кеги!

Я вздохнул и поморщился. Опять эти железные бочки. Всегда, блин, эти кеги.

Поднимаясь по лестнице, я в который раз пытался по звукам угадать, чего именно он от меня хочет на этот раз. Английский до сих пор был для меня как густая каша: отдельные слова вылавливаешь, а смысл достраиваешь по интонации и жестам, как сапер, идущий по чужим следам.

— Иду… иду… — пробормотал я под нос, надеясь, что произношение не совсем позорное.

Барни стоял за стойкой и размахивал руками, будто дирижировал оркестром из пустых бутылок. Вид у него был такой, словно у него в баре только что объявили сухой закон.

— В подвал. Два кега наверх. Осторожно! Только не как в прошлый раз, понял?!

«Прошлый раз» — это когда я один кег случайно выронил, и он ушел в пол на полметра, а второй, пытаясь поймать, приложил об стену так, что из дырки потом неделю дуло. Мелочи, на мой взгляд, но Барни тогда чуть инфаркт не схватил.

Я просто кивнул. Кивок — это вообще универсальный язык любого мигранта. Сэкономил слова — сохранил энергию.

Вообще, Барни был мужик правильный. Орал, ругался на чем свет стоит, но злой он был только на этот гребаный мир, а не на людей. По вечерам, когда последние забулдыги расползались по домам, он доставал гитару — старую, поцарапанную, с облезлым лаком. Играл блюз: медленный, грязный, такой, от которого внутри что-то скрипит и тянет.

Иногда я смотрел на него и думал, что ему бы наш русский рок. Вот прямо поставить ему ДДТ — пусть Юра Шевчук орет про осень и войну, Барни бы оценил этот надрыв. Или «Короля и Шута» — зашло бы на ура, особенно вся эта их кладбищенская романтика, под местный-то контингент. «Кино», «Алиса»… Да даже «Гражданская Оборона», чтоб окончательно добить остатки здравого смысла.

Но здесь был только блюз. И он тоже работал. В нем была та же безнадега и та же попытка из этой безнадеги выкарабкаться.

Я спустился в погреб. Темно, пахнет плесенью и холодным металлом. Два полных кега стояли в углу. Для нормального человека — грыжа и сорванная спина. Для меня сейчас, когда заряд на нуле — просто неприятная тяжесть.

Барни мазнул пальцем в сторону двери.

— Влад. В подсобку. Живо.

Интонация была не та. Не «тащи кеги», не «пол помой» и даже не привычное «кто опять забил унитаз». Голос был сухим и деловым.

Подсобка у Барни напоминала кладбище вещей, которые когда-то «могли пригодиться». Пирамиды ящиков с треснутыми бутылками, мешки с какой-то крупой, старый сейф, переживший пару рейдов и один развод. Пахло пылью, старой бумагой и пережаренным маслом — время здесь застряло где-то в восьмидесятых.

Старик закрыл дверь, присел на шаткий ящик и выудил конверт. Помятый, коричневый, с жирным пятном — то ли от бургера, то ли от самой жизни. Он положил его на край стола, но руку не убрал. Посмотрел на меня в упор.

— Слушай, пацан. У меня есть один знакомый. Серьезный тип из правительства. Мы вместе служили, и он задолжал мне. Крепко задолжал.

Я понял едва ли треть слов, но сочетания «серьезный» и «правительство» хватило, чтобы внутри всё подобралось.

— Оказалось, — Барни хмыкнул, — иметь человека в должниках куда полезнее, чем пачку баксов на счету.

Он наконец подтолкнул конверт ко мне.

— Это ты. На бумаге.

Я смотрел на коричневую бумагу как на неразорвавшуюся мину. В мире, где я видел, как рушатся целые города, всё решала вот эта хрень. Бумажка — пропуск в мир живых. Без нее ты просто системная ошибка.

— Документы? — тупо переспросил я.

— Они самые. ID, номер соцстраха… Добро пожаловать в Америку, придурок, — он усмехнулся, но как-то по-отечески, без злобы.

Я взял конверт. Он был почти невесомым, но в руках ощущался как пудовая гиря.

— Есть одна проблема, — добавил Барни, и я сразу напрягся. — Твое имя. Владислав — это слишком длинно. Копы здесь не читают, они угадывают. Им нужно что-то короткое, что влезет в их пустую башку с первого раза.

Он начал загибать пальцы, перебирая варианты:

— Ник — нет, звучит как бармен-неудачник. Виктор — слишком пафосно, плохая примета. Алекс — каждый второй тут Алекс, скука смертная.

Я молчал. Имя — это же не просто звук. Оно либо липнет к тебе, либо нет. Я вспомнил те ночи, когда сидел на ржавой арматуре в доках и просто смотрел на огни города. Не вмешивался, не лез на рожон. Просто наблюдал. Запоминал.

— Уотчер (Наблюдатель), — сказал я тихо. Слово вышло сухим и жестким, как щелчок предохранителя.

Барни прищурился, пробуя слово на языке:

— Уотчер?

— Ви Уотчер. — Я ткнул пальцем в конверт. — Моё имя теперь… Ви Уотчер.

Старик перекатал имя во рту, как порцию дешевого виски.

— Уотчер… Ви Уотчер… Хм. Звучит как название охранной фирмы. «Ви Уотчер — мы видим всё».

Он вдруг расхохотался, ударив себя по колену.

— А мне нравится! Коротко, зло и удобно орать, когда всё полетит к чертям.

Я пожал плечами.

— Лучше, чем «нелегальный никто».

— В точку, — Барни посерьезнел и поднялся с ящика. — Без бумажки ты мусор. С бумажкой — личность. Ну что, готов стать человеком, Уотчер?

Я сжал конверт. В груди стало странно пусто и одновременно… легче.

— Да. Погнали вершить дела.

Документы я изучал уже внизу, сидя на своей продавленной койке под гудящей трубой отопления. Хорошая работа. Даже слишком. Пластик, правда, чуть мягче оригинала, и ламинация будто наносилась в спешке — не для туристов делали, для выживания. Такую липу не проверяют глазами, ее бьют по базе. Надеюсь, «правительственный друг» Барни реально подшаманил в системе.

— Липа… — выдохнул я. Но качественная.

Я поднялся наверх. Барни как раз костерил пустые кеги, обвиняя их во всех грехах Нью-Йорка.

— Барни. Мне нужны деньги.

Он даже не обернулся.

— На кой хрен, балбес?

Слово прилетело внезапно — родное, жесткое, как подзатыльник от старшего брата.

— На фото. В парикмахерскую надо.

Старик обернулся, смерил меня взглядом и закатил глаза.

— Иисусе… Ты выглядишь как бездомный викинг, который проиграл войну и три недели пролежал в канаве.

Я провел рукой по бороде. Она и правда жила своей жизнью, превращая меня в лесного черта. В зеркале за стойкой отражался тип, которому скорее доверят заточку в бок, чем паспорт.

Барни полез под кассу, выгреб горсть мятых купюр и сунул мне в ладонь.

— Хватит на всё. И слушай меня, балбес. Если вздумаешь возвращать — я тебе лично нос сломаю.

Я моргнул, пытаясь возразить:

— Но… долг…

— Никаких долгов. Ты здесь работаешь, и точка. Мне плевать, Терминатор ты на стероидах или чёрт из табакерки. В этом баре ты — семья. А семья за обед не платит. Вали давай, и не пугай мирных граждан своим видом.

Я вышел на улицу с деньгами в кармане и странным жжением в груди. Это не была благодарность. Это было что-то куда опаснее — привязанность.

Барбершоп

Вывеска была, мягко говоря, подозрительной. «IRON & BLADE — Клуб для джентльменов». На витрине красовался череп с лихими усами и скрещенные опасные бритвы. Внизу мелкая приписка: «Виски включен».

Я замер перед дверью. Так, спокойно. Это Нью-Йорк. Здесь даже стрижка — это, видимо, какой-то ритуал с алкоголем и холодным оружием. Я толкнул дверь.

Внутри пахло дорогим табаком, кожей и спиртом. Из колонок негромко тянул какой-то тяжелый гитарный перебор. Парень за стойкой — весь в татуировках, будто его разрисовывали в темноте — поднял взгляд от журнала.

— Желаете привести себя в божеский вид или просто решили спрятаться от дождя? — спросил он, оглядывая мою куртку.

— Стрижка. И бороду… уберите это всё, — я неопределенно махнул рукой у лица.

Он усмехнулся, указывая на массивное кожаное кресло.

— Садись, викинг. Сейчас сделаем из тебя человека. Виски?

Я посмотрел на свои руки. Если я сейчас выпью на пустой желудок со своей скоростью метаболизма, я либо разнесу это кресло, либо засну до следующего года.

— Нет. Просто стриги.

Мастер кивнул и развернул бритву. Сталь блеснула в свете ламп. Я закрыл глаза, чувствуя, как холодное лезвие касается кожи. Контроль. Главное — не дернуться, когда он начнет брить шею. А то барберу придется покупать новые инструменты вместо сломанных об мою шею

Когда всё закончилось, я посмотрел в зеркало.

Чужой.

Но нормальный.

Фотоателье было крошечным, стерильно-белым и насквозь пропахшим химией. Девушка за стойкой оказалась живой, с теми самыми глазами, которые улыбаются раньше, чем губы.

— Фото на документы? — спросила она, поправляя камеру.

— Да. ID.

Она указала на жесткий стул и замерла в ожидании.

— Расслабься. Ты такой напряженный, будто ждешь, что камера сейчас даст по тебе залп в ответ.

Я не выдержал и коротко усмехнулся.

— С камерой… проблем не будет.

Она рассмеялась, настраивая свет.

— Имя?

— Ви Уотчер.

Она на мгновение замерла и вскинула бровь.

— Звучит загадочно. Псевдоним?

— Я просто смотрю (Уотчер), — ответил я, стараясь не моргать.

— Логично, — кивнула она и нажала на спуск.

Фото вышло на удивление человеческим. Я впервые позволил себе не ждать удара в спину и просто застыл в кадре. Когда я забирал снимки, она протянула мне вместе с ними обрывок бумаги.

— Если вдруг захочешь кофе…

Я посмотрел на цифры номера, потом на нее. Внутри что-то кольнуло — старое, почти забытое чувство нормальной жизни.

— У меня… нет телефона.

Она снова рассмеялась, совершенно не смутившись.

— Тогда просто приходи еще раз сфотографироваться.

Я кивнул и вышел на улицу. Без телефона. С липовыми документами и новым именем. Но впервые за чертовски долгое время я чувствовал, что не просто выживаю в бетонных джунглях, а начинаю в них прорастать.

Но в Нью-Йорке от людей не скрыться. Они были везде: потоками, слоями, запахами. Город не просто шел мимо — он давил массой.

Я спустился в метро. Лестница вниз ощущалась как глоток в шахту. С каждым шагом воздух становился гуще, тяжелее, пропитываясь запахом раскаленного металла, тормозной пыли и чем-то кислым, человеческим. Турникеты щелкали, как челюсти голодного зверя, перемалывающего толпу.

Я купил жетон на автомате. Руки делали привычные движения, пока мозг пытался переварить новую реальность. Платформа встретила гулом. Где-то в тоннеле рычал поезд, как старая больная собака. Люди стояли слишком близко. Я чувствовал их кожей — тепло, чужое дыхание, малейшие шевеления. Мир был перегружен.

И тут… началось.

Сначала это было даже не зрение. Скорее — резкое понимание. Будто кто-то невидимый выкрутил резкость реальности на максимум. Я моргнул. Мир стал… тоньше.

Плитка на стенах перестала быть просто плиткой — я видел микротрещины внутри нее, пустоты в бетоне, ржавые штыри креплений. Рельсы уходили в темноту намного дальше, чем позволял свет ламп.

— Да вы издеваетесь… — выдохнул я, хватаясь за поручень.

Я посмотрел на мужчину напротив. Обычный клерк в костюме, с кофе и печатью усталости на лице. И внезапно я увидел его насквозь. Сначала исчезла куртка. Потом — ребра. А потом я увидел сердце. Оно билось неровно, с натугой. Давление. Стаж курильщика — лет двадцать.

Я отшатнулся и впечатался спиной в колонну.

— Так. Нет. Только не это.

Зажмурился до боли. Открыл глаза — и снова. Скелеты. Девушка рядом со мной превратилась в учебник анатомии: я видел ее череп, позвоночник, тонкие трещины в костях стопы — старая травма от каблуков.

— Иисусе… — прошептал я.

В голове вспыхнуло: я теперь что, ходячий рентген? Это вообще легально — видеть людей без их спроса до самых потрохов?

Я резко отвернулся, уставившись в стену, но выбрал неудачно. Взгляд прошил бетон. Я увидел лабиринт туннелей, кабели, заброшенные ветки, крыс в полостях. Нью-Йорк не был мегаполисом — он был слоеным пирогом из бетона, мусора и костей.

Когда поезд въехал на станцию, мир окончательно взорвался. Люди — прозрачные тени. Поезд — полая консервная банка. Я видел сиденья, болты, скрытые механизмы под полом — всё одновременно. Зрение рвалось вширь и вглубь, больше, чем я мог вывезти.

— Хватит. Хватит. ХВАТИТ!

Я сжал голову руками и рухнул на скамейку. Эта сила не была кнопкой, которую можно нажать. Она была открытым пожарным краном, который хлестал мне в мозг.

— Ладно, Уотчер, — прошипел я себе под нос, пытаясь не сойти с ума. — Ты хотел смотреть? Получай. Теперь ты не можешь не видеть.

Я заставил себя дышать. Медленно. Как Мэтт учил в зале — не словами, а всем телом.

Раз.

Два.

Три.

Я попытался сузить фокус. Прищурился — не веками, а чем-то глубоко внутри черепа. Медленно, неохотно, мир начал возвращать свою привычную толщину. Кости спрятались под кожу. Кабели ушли в стены. Люди снова стали людьми, а не прозрачными манекенами.

Фух.

— Ну хоть не постоянно, — хмыкнул я, вытирая пот со лба. — А то пришлось бы ходить с табличкой: «Извините, я вижу ваши почки».

Я зашел в вагон. Теперь я экспериментировал — осторожно, по чуть-чуть.

Сквозь стекло — легко.

Сквозь металлическую стенку вагона — да.

Дальность? Черт возьми, я видел огни следующей станции сквозь два поворота тоннеля.

Я сел в углу и уставился на свои руки. Металл под кожей теперь казался логичным продолжением этого безумия. Если я могу смотреть сквозь сталь, значит, я и сам из чего-то покрепче мяса.

«Наблюдатель», — подумал я. — «Похоже, имя я выбрал себе слишком точное».

Я посмотрел вперёд по тоннелю и увидел станцию через две остановки. Размыто, но различимо. Свет. Движение.

— Ладно… — я выдохнул. — Это уже нечестно.

Я попытался выключить это полностью. Не получилось. Только приглушить. Как радио, у которого всегда есть фоновый шум.

Старик напротив кашлял. Я видел его лёгкие. Не хотел, но видел.

Я отвернулся.

Выйдя из метро, я впервые за долгое время поднял взгляд на город.

Теперь он был другим.

Я видел пожарные лестницы до самого конца, видел пустые квартиры, застрявшие лифты, людей за стенами. Видел слишком много.

И понял простую вещь:

Эта сила — не подарок.

Это ответственность.

— Учиться, — сказал я вслух. — Придётся учиться.

Прохожий странно на меня посмотрел.

Я улыбнулся.

— Not you. Me.

(«Не тебе. Себе.»)

Я пошёл дальше, вглубь города, который теперь не мог от меня спрятаться.

А я — от него.

Я вышел из метро и сразу понял вторую простую истину Нью-Йорка:

воздух тут тоже платный.

Шум, реклама, люди — всё орёт, мигает, требует внимания. Город не спрашивает, как у тебя дела. Он спрашивает, что ты можешь дать.

Я шёл, сунув руки в карманы, и чувствовал, как внутри что-то шевелится. Не тревожно — рабоче. Как новый инструмент, который ещё не знаешь, с какой стороны брать.

Зрение включилось само.

Без фанфар.

Просто — щёлк.

Я увидел сквозь витрину магазин электроники. Не стекло — а сразу внутренности. Пыль под полками. Провода. Камеры.

— Ого, — хмыкнул я. — Так вот ты какой, «витринный бизнес».

Я моргнул — зрение приглушилось.

Моргнул ещё раз — почти выключилось.

— Нормально, — пробормотал я. — Значит, ручное управление есть. Уже хорошо.

Я специально посмотрел на прохожего.

Кожа. Куртка. Лицо.

Чуть глубже — и вот они, кости.

— Не-не-не, — я поднял ладонь, будто договаривался с самим собой. — Без этого. Мы не маньяки.

Зрение послушалось. Скелет ушёл обратно под кожу.

Вот тогда я окончательно понял:

это не наказание и не благословение.

Это просто ещё один навык.

А навыки либо работают на тебя, либо ты ими не пользуешься и идёшь разгружать ящики до старости.

Я остановился у перекрёстка, глядя на поток машин.

— Ладно, Ви, — сказал я себе. — План простой. Жить. Есть. Пить. Иногда кайфовать. Для этого нужны деньги.

Бар Барни — хорошо.

Но одного источника — мало.

Я посмотрел на город иначе. Уже не как турист и не как философ.

Как человек, который ищет работу.

Я видел камеры.

Видел слепые зоны.

Видел, где охрана смотрит в телефоны.

Видел, где замки старые, а где новые.

Видел людей, у которых в походке написано: «Я боюсь, но делаю вид, что нет».

На досках объявлений висела куча мусора: пропавшие коты, курсы йоги, продажа старых диванов. Но пара листков светилась для меня иначе — не глазами, а какой-то звериной интуицией. Я выцепил их из общего шума: ночная разгрузка в порту и охрана на каком-то складе в индастриал-зоне.

Я запомнил адреса и время. Всё уложилось в голове на аккуратную полку, четко и ясно. Но тут же возникла проблема. У меня всё ещё не было связи.

— Чёрт, — усмехнулся я, выходя на свежий воздух. — Современный мир. Бог без смартфона.

Ни позвонить, ни карту открыть, ни номер той девушки из ателье набрать. Смешно и глупо. Значит, план на ближайшее время вырисовывался сам собой. Первым делом — раздобыть телефон, пусть самый дешевый, лишь бы работал. Вторым — закрепиться на второй работе, чтобы деньги перестали быть вечной головной болью. Ну и третье, самое важное — научиться включать и выключать это рентгеновское зрение по щелчку, не пугая людей и не выжигая себе мозг перегрузками.

Я пошёл дальше, не оглядываясь назад. Прошлого мира больше не было. Всё, что осталось по ту сторону океана — пепел и чужие воспоминания. И это, честно говоря, охрененно упрощало жизнь.

Теперь всё стало предельно ясно: есть огромный город, есть возможности, которые я теперь вижу буквально насквозь, и есть я. А всё остальное — просто рабочие детали, которые нужно подогнать друг к другу.

Я свернул в переулок к бару Барни, уже прикидывая, сколько мне нужно смен, чтобы купить нормальные ботинки и простенькую «трубку». Больше я не был нелегальным никто. Я был Ви Уотчером. И этот город только-только начал показывать мне свою настоящую изнанку.

Пора было идти туда, где меня будут ломать правильно.

Зал Фогвелла встретил привычно: кислым потом, тертой резиной и старым железом. Здесь не пахло героизмом из телевизора. Здесь пахло пахотой. Мэтт уже стоял на ринге — спокойный, собранный, как человек, который всегда знает, где ты находишься, даже если ты сам в этом не уверен.

— Опоздал, — бросил он, не оборачиваясь.

— Метро, — я пожал плечами, перелезая через канаты. — Город… жрет время.

Мэтт усмехнулся уголком рта.

— Имя?

Я шагнул ближе и выпрямился, чувствуя, как бетонная уверенность заполняет позвоночник.

— Раньше не было. Теперь — Уотчер. Ви Уотчер.

Он помолчал секунду, будто прокручивая слово в голове.

— Уотчер… Звучит как кто-то, кто выживает, потому что умеет смотреть по сторонам.

— Да, — кивнул я. — Я смотрю. Ты бьешь.

— Честная сделка.

Он поднял руки, я зеркально повторил движение. Без команд, без пафосного отсчета — просто в один момент воздух между нами загустел.

Мэтт пошел первым. Резко, коротко — чистая проверка связи. Удар в корпус, не чтобы пробить, а чтобы прощупать реакцию. Я ушел на полшага, пропуская кулак мимо, и тут же ответил. Не силой — скоростью. Просто сухой джеб, чтобы обозначить дистанцию.

Он чуть качнул головой, уклоняясь.

— Лучше.

Спарринг пошел в темп. Мэтт работал на ближней дистанции — вязкой, липкой. Он давил, резал углы, постоянно сбивал мне дыхание короткими тычками. Я же, наоборот, старался держать его на расстоянии вытянутой руки. Шаг — удар — смещение. Экономил каждое движение. Сила внутри больше не рвалась наружу диким зверем, она лежала в мышцах, как сжатая стальная пружина, готовая распрямиться, но только по моей команде.

Мэтт резко ушел вбок — я «увидел» это движение раньше, чем он его закончил. Не глазами, а всем телом. Я успел. Блок. Глухой звук столкновения предплечий. Контрудар снизу.

Мэтт ушел в перекат, пружинисто вскочил на ноги.

— Ты больше не машешь кулаками, как сломанный вентилятор.

— Я учусь, — коротко бросил я. — Медленно. Боль помогает.

Он хмыкнул, снова сокращая дистанцию.

— Да. Боль — лучший учитель в этом районе.

Он ускорился. Теперь это был не просто спарринг, а проверка на излом. Удары посыпались сериями: в челюсть, по ребрам, резкая попытка подсечки. Я поймал момент, когда он открылся для атаки, ушел вверх и выбросил колено — но замер в сантиметре от его груди. Воздух между моим коленом и его телом буквально задрожал от набранной инерции.

Мэтт замер. Мы стояли так секунду, тяжело дыша.

— Ты мог сломать мне ребра, — спокойно сказал он.

— Знаю, — я медленно опустил ногу. — Но я остановился.

— Хорошо. Ты учишься контролю быстрее, чем должен.

— Мир не ждет, — сказал я. — Приходится адаптироваться.

Он молча кивнул. Этого было достаточно. Мы сошли с ринга. Пот заливал глаза, руки приятно гудели — как после тяжелой работы. Мэтт вытер лицо полотенцем и подошел ближе.

— У меня есть кое-что для тебя, — начал он, и тон его голоса заставил меня насторожиться. — Окраина города. Старые доки. Там трется группа, называют себя «Синдикат».

Я нахмурился. Название пахло крупными проблемами.

— Они перевозят остатки технологий Читаури, — добавил Мэтт. — То, что не успели собрать чистильщики Старка после того побоища в центре. Это опасные игрушки, Ви. Если они попадут не в те руки, полгорода может взлететь на воздух.

— Почему я? — спросил я, разминая затекшую шею.

— Потому что официально меня там быть не может, а полиции туда хода нет. А еще потому, что ты, возможно, единственный, кто сможет это остановить, если всё пойдет наперекосяк.

Я посмотрел на свои руки. Кожа на костяшках давно зажила, не оставив ни шрама.

— Старые доки, значит… Ладно. Посмотрю, что там за технологии.

Вечер лёг на город грязной тряпкой. Склады на окраине выглядели как идеальное место для хаоса — бетон, битое стекло, ржавые балки и липкое ощущение, что Нью-Йорку будет глубоко плевать, если здесь кого-то раздавит к чертям.

Мы с Мэттом забрались на стеклянную крышу. Для него это была прогулка в парке, для меня — минное поле. Я переставлял ноги так, будто под подошвой были не панели, а тонкий лёд над бездной. Вес с пятки на носок, мышцы натянуты как струны, челюсти сжаты до хруста.

Мэтт напротив двигался с грацией дыма. Он не шел, он тек, уверенно и бесшумно, будто законы гравитации на него не распространялись.

— Медленно. Аккуратно, — бросил он, едва шевеля губами.

— Я стараюсь… — прошипел я. — Но стекло меня ненавидит.

— Дело не в стекле. Дело в тебе. Ты слишком тяжелый внутри, Ви.

Он присел, прижал пальцы к поверхности и замер.

— Тринадцать человек. Двое «улучшенных».

— Я беру уродов, ты — массовку, — кивнул я, чувствуя, как внутри закипает инерция.

— Без трупов, — напомнил Мэтт.

— Постараюсь. Но обещать не буду.

Мэтт кивнул и просто исчез. Будто его ластиком стерли из реальности. Я сделал еще один шаг, стараясь быть «пушинкой», но середина панели подо мной сказала: «Хватит».

ХРУСТ — БАХ — ТРЕСК!

Мир под ногами взорвался осколками. Я полетел вниз, в густую темноту склада, прямо на макушку телекинезиста. Сбоку я отчетливо услышал, как Мэтт впечатал ладонь в лицо:

— Идиот чертов… Просто упасть на задницу и сорвать всё. Уотчер, твою мать!

Я влетел в пол, как метеорит. Стеллажи, ящики и бетонная крошка разлетелись во все стороны. Телекинезист подо мной даже не успел вскрикнуть — я просто раздавил его морально и физически, впечатав в настил. Но он был не один.

— Контак-т! — заорал кто-то в тени.

Я рванул вперед. На меня обрушился шквал мусора: стальные балки, куски арматуры и обломки ящиков взмыли в воздух, управляемые невидимой волей. Телекинезист, выплюнув зубы, вскинул руки, и этот поток металла устремился мне в лицо.

Я прикрылся предплечьем. Удары гулко застучали по коже, но я даже не замедлился. Рывок, сокращение дистанции, и мое колено влетает ему в грудину — БАХ! Ребра хрустнули, как сухие ветки, и парня унесло в стену.

Но тут пол под ногами вздыбился. Каменная стена выросла прямо перед моим носом.

— Привет, грёбаный маг земли, — прохрипел я.

Ударил в стену с плеча — бетон пошел трещинами, но пробиться сразу не вышло. Геомант оказался шустрым. Земля под ногами пошла волнами, из пола выстрелили каменные шипы. Я оттолкнулся от железной колонны, взлетел под потолок и рванул вперед, как разъяренный шмель, учуявший добычу.

БУМ! Мое приземление вызвало локальное землетрясение. Пыль забила легкие, вопли наемников утонули в грохоте падающих конструкций. Металл и камни разлетались шрапнелью.

— Лежать, кусок металлолома! — рявкнул я, уворачиваясь от летящей в голову арматурины.

Перехватил длинный стальной прут на лету и метнул его плашмя, как огромную дубинку. Телекинезист, пытавшийся встать, получил этот снаряд прямо в корпус и сложился пополам. Живой, но воевать сегодня точно закончил.

Остался геомант. Он вскинул руки, вырывая из фундамента склада огромные валуны. Камни прыгали вокруг него, подчиняясь безумному ритму. Я прыгал через ловушки, чувствуя каждый удар гравитации по костям. Глыба свистнула у самого уха, обдав холодом.

Рывок. Я прошел сквозь каменный заслон, принимая удары на плечи.

Колено в грудь — хруст. Стены склада отозвались эхом. Маг земли рухнул так, будто его сам бог-гравитация швырнул об ковер. Он затих, погружаясь в обломки собственного бетона.

— Перестарался, — выдохнул я, сплевывая пыль.

Вокруг воцарилась тишина, если не считать стонов раненых. Пулеметный обстрел камнями и мусором закончился. Я стоял посреди руин, а сверху, из дыры в крыше, на меня смотрел Мэтт. В темноте его маска казалась еще мрачнее.

— Ну, зато эффектно, — бросил он, спрыгивая вниз. — Но над скрытностью нам еще работать и работать, «пушинка».

Я поправил балаклаву и тактические очки. Пыль оседала, балки скрипели, стеклянные панели трещали.

— Стелс, значит… запомнил, — пробормотал я, наблюдая за хаосом вокруг.