Вне сценария: Чужой канон

Глава 2. «Город и подвал Барни»

Нью-Йорк вонял гарью, пережаренным дешёвым фастфудом и чем-то специфически электрическим, отчего в горле постоянно першило, а на языке оставался странный привкус. Город не просто давил на меня своей массой, как бетонная плита, он делал нечто куда более мерзкое: он беспардонно лез прямо в голову, пробиваясь сквозь закрытые веки неоновым светом, навязчивыми вывесками и бесконечным, хаотичным движением. Всё вокруг блестело, мигало и ежесекундно отражалось в витринах, и в этом не было привычной мне серости — наоборот, мир казался пугающе ярким и стерильно чистым, словно мне насильно промыли память мощным антисептиком и включили новый канал, не спросив разрешения.

Я осел в Квинсе, понимая, что это ненадолго, потому что здесь было слишком много людей на квадратный метр и слишком тонкие, будто картонные, стены. Моим убежищем стал подвал старого кирпичного дома, где я снимал комнату размером с хорошую кладовку, в которой потолок висел так низко, что, вытягиваясь во весь рост, я макушкой чувствовал холодную шероховатость плиты, давящую на шею. Трубы в этом склепе текли почти постоянно, капая размеренно и тяжело, будто кто-то специально настроил этот таймер, чтобы не давать мне провалиться в глубокий сон. Обои цвета выцветшей горчицы, вздувшиеся по углам от вечной сырости, создавали атмосферу полного неуюта, но в этой обшарпанности была какая-то честность, которой мне не хватало.

Здесь было слышно абсолютно всё, и не потому, что я хотел шпионить за соседями — просто мои чувства теперь работали в режиме максимального усиления. Дом жил своей хаотичной жизнью: я слышал тяжелые, шаркающие шаги мужика сверху, чей-то надсадный храп через стену, дребезжание старого радио, которое вечно забывали выключить на общей кухне. Я не пытался бороться с этим шумом, а просто принимал его как неизбежный белый шум, пока город разговаривал со мной на своём языке, а я медленно учился фильтровать эти потоки, чтобы не залипать на каждом случайном шорохе.

Для всех местных я стал просто Ником — очередным нелюдимым типом с тяжёлым восточноевропейским акцентом, который предпочитает молча кивнуть, а не вступать в пустые споры. Моего английского хватало ровно на тот рабочий минимум, который позволял не выглядеть идиотом: «Enough», «Work», «Thanks» — большего от меня и не требовали, ведь в этом муравейнике людям плевать на твою историю, пока ты не лезешь в их тарелку.

Деньги таяли с пугающей скоростью, этот город жрал наличку жадно, без пауз и выходных — аренда, скудная еда, транспорт, всё здесь было настроено так, чтобы ты не смел задерживаться без дела ни на секунду. Уже через пару дней стало ясно: или я нахожу любой способ заработать, или начинаю делать те самые глупости, от которых пытался уйти.

Сначала я нашёл стройку — старое промышленное здание переделывали под какой-то очередной торговый центр. Прораб, коренастый латинос с тяжёлым, свинцовым взглядом и огромными ладонями, которые помнили фактуру бетона лучше, чем лица людей, сразу всё считал по моей позе. Я просто молча показал на груду строительного мусора и стальных балок, и он всё понял без лишних слов, хотя деньгами не баловал, но зато платил честно, сразу в руки в конце смены. Работа была примитивной, грязной и изматывающей: бесконечные мешки с цементом, острые обломки кирпича, едкая пыль, от которой к вечеру кашель становился сухим и болезненным. Я делал всё ровно, без лишней спешки и показухи, стараясь не выделяться на фоне остальных работяг, хотя внутри меня постоянно пульсировало странное ощущение невероятной плотности и собранности, будто тело наконец-то вспомнило, для чего оно на самом деле было сконструировано. Сила не рвалась наружу диким зверем, она сидела глубоко внутри, спокойная и непоколебимая, как стальной трос под огромным напряжением, и, признаться честно, это осознание было чертовски приятным — не эйфория, не пьяный угар от мощи, а просто чистая, холодная уверенность: я могу.

На следующий день я оказался на складе в ночную смену, где под тусклым светом ламп разгружал фуры. Грязный бетон под ногами, вонь дизельного выхлопа, бесконечные ящики и паллеты — всё это сливалось в один бесконечный конвейер. Я таскал грузы больше остальных, но не старался делать это быстрее, я просто работал дольше, методично закрывая смену, чтобы в конце засунуть мятые купюры в карман.

Потом была автомойка, где облака пара и агрессивная химия въедались в поры кожи, а ледяная вода заставляла пальцы неметь. Я мыл эти глянцевые машины молча, слушая, как с характерным щелканьем остывают мощные моторы и как их владельцы разговаривают друг с другом, даже не удостаивая меня взглядом. Именно там я окончательно усвоил простую истину Нью-Йорка: здесь всем абсолютно плевать, кто ты такой, пока ты исправно крутишь свою гайку в этом механизме и не создаёшь лишних проблем.

Конечно, в голове иногда всплывали глупые, быстрые мысли — этот город лежал передо мной как плохо запертый, ржавый сейф. Я отчетливо видел течки в безопасности, видел, где можно взять куш легко и без риска, где никто не успеет даже вскрикнуть, где хватит одного короткого, выверенного движения. Я прокручивал эти сценарии в уме, как учебные задачи, и тут же отправлял их в мусор, потому что понимал: криминал — это прежде всего шум, а шум был последним, что мне сейчас требовалось. Пока я здесь — я должен оставаться абсолютным никем, тенью с грязными ногтями и отсутствующим взглядом, ведь любая вспышка внимания могла стать фатальной.

Заработанные деньги я тратил только на самое необходимое, не строя планов и не делая запасов. Еда, аренда и, наконец, новая обувь. Свои старые берцы, пропитанные пылью и кровью другой жизни, я выкинул в мусорный бак без тени сожаления — они честно сделали своё дело, и таскать их за собой дальше было бы похоже на осознанное враньё самому себе. В пыльном секонд-хенде я нашёл серые кроссовки, слегка кривые, уставшие, с разными шнурками и подошвой, которая уже начала желтеть от времени. Такие вещи носят не от хорошей жизни, а потому, что они просто есть под рукой. Продавец что-то лениво бубнил себе под нос, а я просто отдал наличку, даже не пытаясь торговаться за эти копейки.

На улице в этой обуви всё ощущалось иначе. Не было никакой «воздушности», просто асфальт стал чувствоваться куда чётче: каждая трещина, каждый стык плит, мелкий гравий. Я шёл по тротуару и ловил себя на мысли, что под моим весом ничего не крошится и не лопается, город стоял крепко, и я стоял на нем так же уверенно, и это ощущение стабильности почему-то успокаивало меня больше всего на свете.

Бар «У Барни» я нашел совершенно случайно, когда просто бродил по кварталу в поисках тишины. Тусклая вывеска с мигающей неоновой буквой, засиженная мухами витрина, заляпанная отпечатками рук многих поколений неудачников — место выглядело именно так, как нужно. Внутри пахло правильно: застарелым деревом, дешевым пивом, хлоркой и тем специфическим металлическим ароматом, который бывает только там, где много пьют и редко извиняются. Такие заведения не задают лишних вопросов, потому что их владельцы сами не горят желанием слушать правдивые ответы.

За стойкой стоял старик, жилистый и сухой, с лицом, которое будто десятилетиями коптили на холодном ветру. Его левая нога была заменена на старый железный протез с потертыми шарнирами, который издавал отчетливый металлический щелчок при каждом его движении.

— We’re closed, — бросил он, даже не потрудившись поднять взгляд от стакана, который он методично протирал серым полотенцем.

Я всё понял, кивнул и уже собрался уходить, но мой взгляд зацепился за объявление на двери. Я вернулся и просто ткнул пальцем в бумажку:

— Job. Work. Help.

Старик наконец-то посмотрел на меня. Долго, оценивающе, как смотрят на старый инструмент, проверяя, не лопнет ли сталь под нагрузкой. Когда выяснилось, что я из России, он лишь криво усмехнулся, назвав меня «очередным приветом от войны», но в его голосе не было злости, скорее усталая констатация факта. Он предложил триста баксов в неделю наличными и жильё здесь же, в подвале. Это было именно то, что мне требовалось.

Он провел меня за стойку, откинул крышку люка в полу и зажег тусклую, пыльную лампу. Мы спустились по узкой, крутой лестнице в старое бомбоубежище — голый бетон, массивные стены и тяжелая стальная дверь, которая закрывалась с глухим, окончательным звуком. Когда она захлопнулась, весь Нью-Йорк наверху просто перестал существовать. Здесь царила настоящая, абсолютная тишина, без вибраций метро, без чужих сердцебиений и шума машин. Я почувствовал, как напряжение в плечах наконец-то отпускает, и я впервые за всё время по-настоящему выдохнул.

— Quiet, — сказал я сам себе, пробуя тишину на вкус.

— Ага, — кивнул Барни, — тут даже если мир снаружи полыхнет синим пламенем, ты узнаешь об этом последним.

Работа в баре началась сразу же и без лишних предисловий. Кеги, ящики с алкоголем, бесконечная уборка липких полов — я делал всё спокойно, методично, не совершая лишних движений. Барни наблюдал за мной из-за стойки, изредка бросая короткие фразы, которые я понимал через раз, но нам обоим хватало этого сурового молчания. Иногда я ловил себя на том, что на моем лице появляется подобие улыбки — не потому, что мне было весело, а от того глубокого ощущения контроля, которое я наконец-то обрел. Мое тело работало идеально, без осечек и паники, я поднимал тяжести так, словно они ничего не весили, но делал это аккуратно, чувствуя колоссальную силу под кожей как огромный запас хода, который я не собирался тратить на ерунду.

Но однажды днём ритм города сломался. Воздух внезапно стал густым и вязким, птицы на деревьях разом замолкли, словно их выключили из розетки. Шум машин не исчез, но стал каким-то ватным, приглушенным, будто я внезапно оказался глубоко под водой. Я почувствовал это странное давление в ушах раньше, чем увидел причину — огромную тень, накрывшую улицу.

Потом в поле зрения появился он. Синий костюм, развевающийся красный плащ — всё было настолько ярким и картинно правильным, что казалось нереальным. Он спускался медленно, беззвучно, игнорируя гравитацию и законы физики, а его плащ лениво ловил потоки ветра между небоскребами. Толпа внизу мгновенно взорвалась диким восторгом, люди вскидывали телефоны, кто-то плакал, кто-то смеялся, а мужик у такси прижал кепку к груди, как перед алтарем.

А я просто сидел на ящике в переулке, с пластиковой вилкой в руке, и смотрел на это зрелище без всякого пафоса. Во мне не было ни ненависти, ни фанатского восторга — только холодный, профессиональный интерес. Я подмечал детали: как он закладывает вираж, как держит равновесие в пустоте, как пространство вокруг него будто само расступается. Это было эффективно. В мире, где такие существа могут безнаказанно зависать над твоим домом, нельзя позволять себе быть слабым или наивным. Я доел свою лапшу, вытер руки и встал, понимая, что шоу продолжается, но я в нем участвовать не собираюсь.

Вечером, когда асфальт всё ещё отдавал накопленный за день жар, а фонари зажигались один за другим, он появился рядом со мной. Просто возник из ниоткуда — шаг в шаг, будто шел за мной уже несколько километров, а я, со всеми своими новыми чувствами, этого не засёк.

Слепой в безупречном тёмном костюме и красных очках. Его трость касалась асфальта с пугающе ровным, метрономическим ритмом, не ища дорогу, а подтверждая её.

Я замедлился, и он синхронно сбросил темп. Мы остановились в безлюдном переулке.

— У тебя слишком тяжёлый шаг, — сказал он негромко, но его голос прорезал шум вечернего города. — Слишком плотный для человека, который хочет просто раствориться в толпе.

Я молчал, глядя на его красные линзы. Трость замерла ровно в паре сантиметров от моего носка. Это было за гранью обычного человеческого навыка.

— Асфальт под тобой не просто скрипит, он вибрирует иначе, — продолжал он, слегка наклонив голову, будто прислушиваясь к моему пульсу. — Обычные люди этого не слышат. Но я слышу.

Я почувствовал, как мышцы непроизвольно напряглись.

— Проблем не ищу, — ответил я максимально коротко.

— Я тоже, — он едва заметно усмехнулся. — Поэтому и говорю тебе это сейчас. В Нью-Йорке у многих слишком острый слух, и далеко не все они носят плащи. Постарайся не шуметь лишний раз. Этот район не любит громких звуков.

Он обошел меня одним плавным движением и пошел дальше. Трость снова застучала по бетону, возвращаясь к своему ритму.

— Мэтт, — бросил он мне через плечо, — если вдруг когда-нибудь понадобится имя..

Ночью в подвале за стальной дверью было абсолютно тихо. Я сидел за колченогим столом под тусклым светом лампы, глядя на кривой кактус в ведре. Этот сорняк выживал вопреки всему, и в этом было что-то родственное. Я достал тетрадь, которую купил в лавке за углом, и написал на первой странице два слова, которые стали моим манифестом: Я НАБЛЮДАЮ.

Утро наступило как всегда: серое небо, знакомый запах кофе из пекарни напротив, Барни, гремящий пустыми бутылками в глубине заведения. На улице было по-утреннему свежо, мимо спешили школьники, таксисты лениво сигналили зазевавшимся пешеходам, женщины катили коляски… Обычный, бесконечный человеческий муравейник. Я присел на скамейку в небольшом сквере, глядя на наглого голубя, который застыл передо мной в ожидании крошек. Я просто дышал, наслаждаясь тем, что в этом огромном, безумном городе я наконец-то стал просто невидимой точкой на карте.

Город жил, не зная обо мне.

А я учился жить так, чтобы он и дальше не знал.