Вне сценария: Чужой канон

Глава 5. "Обучение Контролю"

Нью-Йорк в октябре — мерзкий город. Не красивый, не «атмосферный», а именно мерзкий. Сырой, серый, липкий. Небо висит так низко, что кажется — ещё немного, и оно продавит крыши, как гнилой картон. Асфальт не высыхает даже днём, подошвы ботинок постоянно чавкают по лужам, а воздух забивает горло гарью и сыростью, будто ты всё время стоишь вплотную к работающему дизелю.

В баре у Барни пахло так, как пахнет в любом месте, где долго живут и редко убирают: закисшее пиво, старый фритюр, тряпки, которые моют, но никогда не стирают. И ещё — что-то неприятное, оставшееся после встречи с Дианой неделю назад. Не запах, а ощущение. Как после сильного испуга, когда всё вроде прошло, а внутри всё равно зудит.

Я возил шваброй по линолеуму. Осторожно. Уже знал: если сжать палку чуть сильнее, дерево не выдержит. В прошлый раз на ручке остались четкие вмятины от пальцев — пришлось врать Барни, что швабра бракованная, китайская труха.

— Эй, Ник! — крикнул Барни от входа. Голос у него сорвался.

У дверей стояли трое. Одеты дёшево, но с претензией: синтетические куртки, фальшивое золото на шеях, наглые рожи. Такие обычно уверены, что мир принадлежит им, пока кто-нибудь не докажет обратное.

Один, с сальными волосами и жиденькой бородкой, сразу навалился на стойку, отодвинув стакан Барни.

— Слышь, дед, время вышло, — просипел он, выуживая из кармана зубочистку. — Твой долг вырос, а наше терпение — наоборот. Либо ты отстегиваешь сейчас пятерку, либо завтра мы здесь устроим перепланировку. Вместе с твоей головой.

Барни напрягся, его железный протез издал сухой щелчок. Второй отморозок, квадратный, с бычьей шеей, уже потянулся к полке с дорогим виски, а третий — мелкий, дерганый — достал выкидной нож и начал ковырять им столешницу.

Я оставил швабру и подошел. Не бежал, не прыгал — просто встал рядом.

— No… do this, — сказал я медленно, глядя в глаза главарю.

Квадратный хмыкнул, развернулся и со всей силы толкнул меня в грудь.

— Проваливай, официантка, пока руки целы.

Я не шелохнулся. Даже не качнулся. Бык отлетел назад сам, будто врезался в бетонную сваю, и на его лице промелькнуло недоумение. Я перехватил его запястье. Без рывка. Просто сжал. Раздался отчетливый хруст — я сломал ему лучевую кость так легко, будто это была сухая ветка. Он взвыл, заваливаясь на бок.

Главарь кинулся на меня, пытаясь ударить в челюсть, но я просто подставил плечо под его замах и коротко ткнул локтем в грудь. Раздался сухой треск ломающихся ребер, и парень сложился пополам, хватая ртом воздух.

Третий, тот, что с ножом, оказался самым быстрым. Он полоснул в сторону моего горла, но я перехватил его руку и нанес один прямой удар в лицо. Кулак вошел в его нос с влажным звуком. Кровь брызнула на стойку, парень отлетел к дверям, впечатавшись в косяк.

— Go, — сказал я спокойно. — Now.

Они не стали спорить. Квадратный выл, прижимая сломанную руку к животу, главарь хрипел, пытаясь вдохнуть, а мелкий просто полз к выходу, оставляя красный след на полу.

— Уйдёте сейчас — будете жить, — добавил я тихо, по-русски, глядя им в затылки. — Вернётесь — сделаю фарш.

Когда дверь за ними закрылась, Барни долго молчал, глядя на разбитую стойку. Потом посмотрел на меня. В глазах был не страх, а тяжелое понимание.

— Ты… — начал он, но махнул рукой. — Убери тут всё, Ник. И крови не оставь.

Этой ночью я понял: стены подвала на меня давят. Это не была клаустрофобия в обычном смысле — скорее ощущение, что я постоянно живу, сдерживая себя, стараясь не задеть лишнего и не оставить следов. Мне нужно было место, где можно не считать каждый вдох и не притворяться чем-то меньшим, чем я есть.

Я взял старую куртку, натянул капюшон и поехал в заброшенные доки Нью-Джерси. Там, среди ржавых ангаров, брошенных контейнеров и гнилых барж, было пусто. Идеально. Только ветер свистел в дырах профнастила да плескалась маслянистая вода Гудзона.

Я подошел к остову старого портового крана. Из его основания торчала стальная балка, толщиной в мою ногу. Я обхватил её пальцами, просто проверяя, насколько можно позволить себе лишнее. Металл был холодным, честным. Я потянул. Сначала медленно, будто разминаясь после долгого перерыва. Балка заскрипела, сопротивляясь, а под ладонями начала поддаваться, теряя форму. Я скрутил этот швеллер в тугой узел, не торопясь, позволяя усилию разойтись по телу. Железо визжало, прощаясь со своей прямотой, а я просто делал то, что давно нельзя было делать в городе.

Рядом лежала гора строительного мусора. Я выбрал массивный бетонный блок — килограмм на сто пятьдесят, не меньше. Поднял его на вытянутых руках, чувствуя не вес, а инерцию. Потом начал сжимать. Камень сначала дрогнул, пошёл трещинами, посыпалась сухая крошка, а через секунду блок развалился у меня в руках, рассыпавшись в пыль и щебень. Я стоял в облаке извести, глядя на ладони. Ни пореза, ни крови. Только ботинки стали серыми.

Захотелось проверить скорость. Я встал на краю длинного пустого ангара.

Оттолкнулся.

Это был не бег — скорее резкое движение вперёд, когда тело перестаёт тормозить себя. Воздух бил в лицо так, что дыхание сбилось, всё вокруг слилось в серую полосу. Когда я попытался остановиться, меня протащило по щербатому бетону добрых десять метров. Джинсы на коленях стерлись в клочья, но кожа осталась целой, холодной.

Потом — прыжок. Я присел, собрался и выпрямился. Под ногами хрустнул бетон — плита пошла трещинами. Я взлетел к потолку, ухватился за стальную рейку, чтобы не влететь в крышу. Рейка прогнулась, я дёрнул её на себя — и она вырвалась из креплений, обрушив вниз пыль и заклёпки.

Я не остановился. Нашёл кусок арматуры и начал ломать его об колено. Раз. Два. Три. Сталь трескалась коротко и сухо. Я гнул листы металла, крошил камни, оставляя после себя кучу искорёженного хлама. Нужно было дойти до состояния, когда руки перестанут дрожать сами по себе.

Под утро я сидел на краю крыши склада, свесив ноги над тёмной водой. Когда тело наконец перестало требовать движения, накрыл голод — резкий, злой. Я достал банку арахисового масла и ел прямо пальцами, не чувствуя вкуса.

Я смотрел на свои руки. Они слегка подрагивали — не от усталости, а от того, что я всё ещё не привык к себе такому. Будто что-то внутри давно просилось наружу, а я всё время закрывал дверь.

Горизонт начал светлеть, Гудзон окрасился в грязно-розовый цвет. Я вытер пальцы о остатки джинсов и понял: рано или поздно мне придётся делать это не в доках и не в одиночку. И лучше к тому моменту научиться держать себя так же уверенно, как я держу швабру в баре.

Вечером у Барни было непривычно пусто. Дождь перешёл в мелкую изморось, посетители сидели по углам. Я протирал стойку, чувствуя, как кожа под одеждой ещё помнит прошлую ночь.

Дверь открылась, и в бар вошёл Мэтт. Тот самый слепой из переулка. Он двигался так, будто знал этот зал наизусть, и сел за крайний столик.

Я принёс пиво, поставил перед ним.

— В Джерси сегодня шумно, — сказал он, не поворачивая головы.

— Говорят, в порту кран в узел свернуло. И бетон в ангаре рассыпался, как печенье.

Я молчал.

— Знаешь, Ник… или как тебя там, — он прислушался. — Ты всё время себя держишь. В этом баре куча звуков, но ты выделяешься тем, как стараешься быть тише, чем нужно. Долго так не живут.

Он повернулся ко мне.

— Это опасно, — сказал он спокойно. — Когда человек всё время сдерживается и делает вид, что ничего не происходит, однажды он срывается. И страдают не железки, а люди вокруг. Тебе это нужно?

Я посмотрел на его затылок.

— Я просто работаю, Мэтт. Не ищу проблем.

— Проблемы сами находят тех, кто затаился, — усмехнулся он. — Бегут многие. Но ты не бежишь. Ты стоишь и ждёшь.

Он положил визитку.

— Fogwell’s Gym. Четверг. Поздно. Просто поговорим.

— I am not a hero.

— И слава богу, — ответил он. — Герои плохо кончают.

Он ушёл. Я убрал карточку, вылил пиво и вернулся к работе.

Стаканы сами себя не вымоют.