Вне сценария: Чужой канон

Глава 8/3. Благодарность за боль

В ангаре повисла густая, тягучая тишина. Снаружи еще слышались крики Фрэнка, отдающего команды, и шарканье сотен ног по гравию, но здесь, внутри, время словно превратилось в кисель.

Я чувствовал, как Касл уводит последнюю группу. Сто двадцать человек. Это была не просто толпа, это был стон изломанных судеб, который теперь медленно растворялся в лесной глуши Монтаны. Женщины прижимали к себе детей, мужчины, чьи спины были согнуты годами рабства, вскидывали головы, вдыхая холодный ночной воздух. Фрэнк замыкал колонну, и я кожей чувствовал его мимолетный взгляд, брошенный на ангар. В этом взгляде было всё: от приказа выжить до молчаливого признания того, что сейчас произойдет.

Гробовщик не шевелился. Он стоял, широко расставив ноги, и его массивная фигура казалась частью фундамента здания.

— Слышишь это? — Лонни наклонил голову в сторону выхода. — Это звук уходящих призраков. Ты думаешь, что спас их. Но Фиск найдет каждого. У него длинные руки и еще более длинная память. Ты просто отсрочил их возвращение в стойло.

Я медленно выпрямился, стряхивая с плеча бетонную крошку. Мой слух фиксировал каждое движение его тела: редкий, тяжелый удар сердца, скрип кожи его пиджака, который едва сдерживал его разросшиеся мышцы.

— Ты много говоришь для человека, чье сердце бьется раз в минуту, Лонни, — мой голос был тихим, но он резонировал со стальными балками под потолком. — Ты ведь знаешь, почему Фиск прислал именно тебя? Он не верит в твою победу. Он хочет посмотреть, сколько я смогу выдержать, прежде чем сломаю тебя. Ты для него — всего лишь измерительный прибор.

Гробовщик хмыкнул, и этот звук напомнил обвал в каменоломне. Он медленно пошел по кругу, не сводя с меня своих пустых, безжизненных глаз. Я двигался синхронно, сохраняя дистанцию. Мы были как две планеты, сошедшие с орбит и готовые к столкновению.

— Измерительный прибор? — Лонни оскалил острые зубы. — Возможно. Но я тот прибор, который ломает всё, что пытается его откалибровать. Я видел таких, как ты. Сначала в ваших глазах горит огонь правосудия. Вы думаете, что мир можно исправить парой крепких ударов. А потом вы понимаете, что мир — это грязь. И единственный способ не утонуть в ней — стать самой твердой вещью в этой грязи.

Он остановился, глядя на пролом в стене, через который он вошел.

— Ты ведь не отсюда, верно? От тебя несет чужим небом. Слишком быстрый, слишком плотный. Спецназ Фиска, эти двадцать девять парней… они были лучшими. Но для тебя они — как бумажные мишени. Я чувствую твою силу, малец. Она зудит у тебя под кожей, как рой ос. Ты боишься её.

Я почувствовал, как янтарный зуд в моих венах стал почти болезненным. Он был прав. Я боялся того, кем я становлюсь в моменты ярости. Но здесь, перед этим чудовищем, страх превращался в инструмент.

— Я не боюсь своей силы, Лонни. Я боюсь того, что я сделаю с тобой, когда перестану её сдерживать.

Гробовщик остановился. Последний звук уходящих людей затих в лесу. Теперь остались только мы. Две крайности одного и того же безумия.

— Люди ушли, — пробасил Гробовщик, и его тело начало визуально увеличиваться, словно он наливался тяжестью самого здания. — Твой «моральный компас» больше не видит нас. Теперь мы можем поговорить на языке, который оба понимаем.

Я снял новые очки, аккуратно положил их на уцелевший верстак и расправил плечи. Под моими ногами бетон начал крошиться, не выдерживая веса моей концентрации.

— На этом языке слов не будет, — сказал я, глядя ему прямо в мертвые глаза.

Мы смотрели друг на друга еще несколько секунд. Это было чтение врага — оценка баланса, поиск микротрещин в броне, замер скорости реакции. Гробовщик был монументален. Я был стрелой на тетиве.

Воздух между нами задрожал от напряжения, и в этот момент где-то в глубине леса ухнула сова, давая сигнал к началу конца.

И вот он, рывок на всей доступной мне скорости…

Первый удар я нанёс в прыжке, вложив в него инерцию всего своего тела. Судя по моим данным и расчетам я вложился на максимум в это около десяти тонн чистой, концентрированной мощи врезались точно в челюсть Гробовщика. Звук был ужасающим — не сочный хруст ломающейся кости, а глухой, тяжелый стук, будто кувалда встретилась с гранитным валуном.

Лонни лишь качнул головой. Он даже не отступил.

Я приземлился, мгновенно уходя в серию. Левый хук в печень, апперкот, прямой в солнечное сплетение. Я бил на сверхскорости, превращаясь в размытое пятно. Каждый контакт отдавался в моих руках тупой, ноющей болью. Это было неправильно. Мои кулаки, привыкшие пробивать сталь как бумагу, сейчас просто отскакивали от его серой, мертво-плотной кожи. Звук ударов был тупым, лишенным «мясистости» — так звучит бетон, по которому бьют ломом.

— Это всё? — пробасил он.

Я отскочил на три метра, тяжело дыша. Плечо гудело от отдачи. Я смотрел на Гробовщика и не видел на нём ни единой царапины. Пиджак в местах ударов примялся, но под ним была стена. Непробиваемая, холодная стена. Его сердце… Ту-дум… Медленное. Ровное. Оно не ускорилось ни на удар. Для моего сверхслуха этот ритм был страшнее любого крика. Он не был в азарте. Он не был в бою. Он просто стоял.

Я понял: я не нанёс урон. Я просто потратил силы, будто ребенок ударил в железобетонное основание моста..

Гробовщик сделал шаг вперёд. Один спокойный, тяжелый шаг. Я приготовился уклоняться, включил восприятие на максимум, видя мир в замедленной съемке. Но Лонни не стал делать комбо. Он просто выбросил вперед правую руку…

Удар не был быстрым, но он был идеально выверен. Он перекрыл мне траекторию отхода именно в тот момент, когда я начал смещаться. Огромный кулак врезался мне в грудь.

Мир взорвался болью и мучениями. Гравитация, которая всегда была моей служанкой и лучшей подругой внезапно и предала меня. Я пролетел через весь ангар, снося верстаки и стальные шкафы, пока моя спина не встретилась с бетонной колонной. Бетон лопнул, арматура выгнулась, а из моих легких выбило весь воздух.

Я сполз на пол, сплевывая кровь. В глазах двоилось. Этот один удар ощущался как лобовое столкновение с грузовиком… Да кто тебя создал такого, а?!?!?

— Ты сильный, малец. Намного сильнее тех щенков, которых Фиск присылал раньше, — Гробовщик шел ко мне, не торопясь. Его шаги вбивали пыль в бетон. — Но ты не первый такой. Ты думаешь, что твоя сила делает тебя особенным? Нет. Она просто делает твое падение громче.

— Да да да, я говно, а ты зефирка в шоколаде, сказал кряхтя и морщась от боли…

Я рванулся вперед, сокращая дистанцию. Теперь это был не бой по правилам. Это была грязная бойня, яростная схватка.

Я вцепился в его горло, пытаясь продавить кадык, бил головой в его лоб, надеясь найти хоть одну микротрещину… И… и нихрена, да какого…..

Гробовщик перехватил мои руки, и я услышал, как затрещали мои лучевые кости. Его хватка была как у гидравлического пресса холодная и неумолимая.

Он прижал меня к полу, наваливаясь всем своим невероятным весом. Я пытался использовать рывок, чтобы выскользнуть, но он использовал свою массу, лишая меня пространства. Я бил его коленями в суставы, целил пальцами в глаза — его веки были такими же твердыми, как и остальное тело.

— Да ты ахринел, — прохрипел я, упираясь ногами в пол и пытаясь сбросить его с себя. — отвали, ща всеку!

— Можешь бить сколько угодно спокойно согласился Гробовщик, глядя мне в глаза с расстояния в несколько сантиметров. От него пахло формалином и старой пылью. — Но ты не можешь меня сломать, а тем более убить… Знаешь, почему? Потому что я уже мертв внутри. А ты еще цепляешься за жизнь. За этих людей в лесу. За свои принципы. Ты слаб, ты мелочь. И я тебе это докажу.

Он поднял меня за шиворот, как нашкодившего котенка, и с силой впечатал обратно в пол.

— Фиск платит мне не за победу над тобой, Малек, Лонни выпрямился, возвышаясь надо мной, как надгробный памятник.

— Он платит за то, чтобы ты запомнил этот день и чтобы ты сломался. Чтобы каждый раз, когда ты заносил кулак над его империей, ты чувствовал, как ноет твоя грудная клетка. Чтобы ты знал: есть вещи, которые не прошибить ничем. Я сломаю твою волю и характер, а так же все твои кости в твоём слабом и хилом тельце…

— Вот тут прошу заметить… мне было очень обидно, я не хилый, и довольно таки взбитый и подкачанный, или он сравнивает наши размер между нами, тогда конечно, я по сравнению с этим грёбаным стероидным некрофилом франкенштейном просто мелкая букашка…

Опять, он швырнул меня в дальнюю часть здания..

Я лежал в обломках, чувствуя, как уверенность, которая вела меня всё это время, начинает давать трещины. Жёсткие удары способные сокрушить все на своем пути… Сверхзвуковая скорость. И всё это разбилось о спокойный, серый бетон человека по имени Гробовщик.

Я поднял взгляд. Он стоял в центре ангара, неподвижный и уверенный в себе. И впервые с момента перемещения в этот мир мне стало по-настоящему страшно. Не за себя. За то, что я мог оказаться недостаточно сильным для этой встречи…

— Хватит сопли распускать, сказал я сам себе, надо наказать его, и нужно для этого сделать всё.

Я встал, нихрена некрасиво и не изящно. Ноги дрожали, не желая держать вес, который внезапно стал казаться неподъемным. Зрение плыло мир вокруг превратился в мешанину серых пятен. В ушах стоял не звон, а низкий, вибрирующий гул, исходящий откуда-то из самого основания черепа.

Энергия внутри больше не зудела. Она жгла. Раскаленная плазма вместо крови, которая требовала выхода, угрожая испепелить меня изнутри.

Видишь? голос Гробовщика доносился словно из-под толщи воды. Твое тело сдается. Ты всего лишь человек, который хрен знает откуда получил силу. Ты слаб!!!!!

Я не ответил. Я чувствовал, как в груди, там, где кулак Лонни оставил вмятину, горело адской болью, но в то же время это придавало мне сил двигаться дальше… Это не было просто силой мышц. Это было что то вроде болевого двигателя, больно, значит жив, жив, значит есть шанс его уничтожить…

И я снова сделал рывок. Но в этот раз мир не просто замер он застонал. Воздух вокруг меня превратился в плотный кисель, который я разрывал своим телом. Вложил практически все что было в разгон.

Я не целился в челюсть. Я целился в саму суть этой серой скалы.

УДАР.

Это не был звук кулака о плоть. Это был звук расколовшегося мира.

В момент контакта высвободилась вся энергия, которую я копил и сдерживал неделями. Взрывная волна, рожденная этим ударом, была такой силы, что ангар просто перестал существовать. Стены разлетелись в пыль, стальную крышу скрутило, как лист бумаги, и унесло в ночное небо.

Звук этого удара раскатился по Монтане, как гром в ясный день. За десятки километров отсюда, в ближайших городках, в домах вылетали оконные стекла, а люди в ужасе вскакивали с кроватей, думая, что началась война.

Эпицентр боя превратился в выжженный кратер.

Здание в котором мы были снесло до основания, а его куски шрапнелью разметало по всей округе, я на долю секунды задумался о Касле с людьми которые должны были уйти, надеюсь их не задело…

Гробовщик пошатнулся. Впервые за всю его долгую, мертвую жизнь его ноги оторвались от земли, не слишком высоко его лишь протянуло инерцией. Он пролетел несколько метров, вспахивая спиной остатки бетона. Когда пыль осела, я увидел невероятное: на его каменной щеке, от самого глаза до подбородка, зияла рваная трещина. Из неё не шла кровь там была лишь сухая, темная пустота.

Лонни медленно поднял руку к лицу, коснувшись разлома. Его глаза, всегда пустые, на мгновение расширились от подлинного, глубокого удивления.

— Значит… в тебе всё-таки есть что-то помимо кулаков, прохрипел он, и его голос теперь звучал как скрежет металла по камню. Ты заставил меня почувствовать… Боль???… Спасибо…. но…Жаль, что это тебя не спасет.

Он выпрямился, и я увидел, как всё его тело напряглось, аккумулируя ответную мощь. Я приготовился, нужно увернуться и контратаковать, но было поздно… Он не стал бежать. Он моментально сократил дистанцию одним смазанным движением.

Его удар был лишен изящества и какое-либо техники, но в нем была тяжесть всей планеты. Кулак Гробовщика врезался мне прямо в солнечное сплетение.

Я не почувствовал боли. Боль это слишком слабое слово для того, что произошло. Мои ребра не просто сломались, они превратились в пыль. Я почувствовал, как меня вырывает из реальности.

Я пробил собой остатки стены, пролетел через весь двор и скрылся в густых зарослях леса, ломая вековые сосны, как спички. Каждое столкновение с деревом отдавалось в теле глухим эхом, пока, наконец, я не замер в глубоком овраге, заваленный ветками и землей.

Зрение окончательно погасло. Последнее, что я услышал до того, как тьма поглотила сознание это тихий, размеренный стук сердца Гробовщика.

Ту-дум… Ту-дум…

И тишину леса, нарушаемую только треском горящих обломков лесопилки. Я отрубился….

Темнота не была пустой. Она была наполнена образами, которые я пытался похоронить. Ослепительное солнце моей родины, смех сестры, запах пыли и полыни. И лицо Макса — моего друга с шараги, с которым мы пошли вместе служить, и который остался там, в тех чертовых окопах, навсегда…

Я видел его глаза в последние секунды. Но теперь в его глазах не было жизни, в них был жар. Невыносимый, первобытный огонь, который прожигал саму ткань пространства. Этот зной плавил молекулы воздуха, превращая реальность в текучее золото. Жар в моем сне стал жаром в моих глазах.

В реальности прошло всего несколько секунд.

Гробовщик стоял надо мной, возвышаясь серой тенью на фоне горящего леса. Его тяжелые пальцы сомкнулись на моей шее, поднимая обмякшее тело над землей.

— Ты позволил мне почувствовать то, чего я не чувствовал уже очень давно… БОЛЬ, — проскрежетал он, и в его голосе впервые прорезалось нечто похожее на уважение. — И за это я сделаю всё быстро. Без боли для тебя, малёк.

Он начал сжимать пальцы. Я услышал, как протестующе затрещали мои шейные позвонки. Сознание возвращалось толчками, вместе с обжигающим, нечеловеческим давлением за глазными яблоками.

Мир вспыхнул.

Я распахнул глаза, и из них вырвались два столба ослепительно-синего пламени. Это не был красный лазер, который я видел в фильмах. Это был поток чистой, высокотемпературной плазмы, гудящий от ярости.

Тепловое зрение ударило Гробовщику прямо в лицо, туда, где уже зияла трещина.

Лонни взревел. Этот крик, полный первобытной агонии, пронзил ночную тишину Монтаны, заглушая треск пожара. Он отшатнулся, выпустив мою шею, и схватился за то, что осталось от его головы. Его каменная кожа плавилась, превращаясь в шипящую лаву.

Я рухнул на колени, тяжело хватая ртом воздух. Моё зрение было залито синим, голова раскалывалась, но я заставил себя двигаться. Предохранители сорвало окончательно. Я больше не был «наблюдателем». Я был палачом.

Рывок.

Я не дал ему времени восстановиться. Сократив дистанцию за миг, я вложил весь остаток своих сил и гравитации в один короткий, яростный выпад.

Удар коленом пришелся точно в челюсть, снизу вверх.

Всё произошло в абсолютной тишине. Гравитационное искажение поглотило звук. Я почувствовал, как сопротивление его шеи исчезает, как рвутся сухожилия и ломается позвоночник, который секунду назад казался неразрушимым.

Голова Гробовщика оторвалась от плеч и улетела в темноту леса, срезая верхушки кустов. Тело Лонни еще мгновение стояло, покачиваясь, а затем тяжело рухнуло в грязь. Пыль осела.

Я стоял над обезглавленным трупом монстра, который считал себя неуязвимым. Мои глаза всё еще искрили синим, обжигая лицо, а из груди вырывался рваный, хриплый пар.

— Без боли, прошептал я, сплевывая густую кровь. Как и обещал.

Я посмотрел на свои дрожащие руки. Синие искры медленно угасали. В лесу было тихо. Слишком тихо. Где-то там, за деревьями, Фрэнк вел людей к спасению, а здесь, в овраге, закончилась история одного из самых страшных инструментов Уилсона Фиска.

Я развернулся и, пошатываясь, побрел на свет пожара. Мне нужно было найти Касла. Мне нужно было убедиться, что всё это было не зря.