Вне сценария: Чужой канон

Глава 3. «Тень в первом ряду»

Если бы мне сказали, что я буду собирать липкие стаканы в баре Адской Кухни, пока по телику парень в доспехах рассуждает об этике, — я бы решил, что у кого-то из нас поехала крыша. Скорее всего, у того, кто это говорил. Но реальность, как обычно, оказалась циничнее и ленивее любой фантазии, превратив мою жизнь в бесконечный день сурка.

Дни сливались в серую кашу. Нью-Йорк наверху жил на ускоренной перемотке — клаксоны, сирены, новости, скандалы, — а для меня время в подвале тянулось вязко, как горячий гудрон на солнце. Утром — разгрузка, днем — бар, ночью — тишина под бетоном. Английский буксовал безбожно, я понимал каждое пятое слово, а остальное достраивал по интонации, мимике и тем кислым рожам, которые люди корчили, когда думали, что я тупой. Без языка ты здесь не человек, а предмет интерьера, стоишь, киваешь, смотришь на шевелящиеся губы и чувствуешь себя мебелью, хотя еще недавно по одному звуку мог понять, откуда летит и куда упадет.

— Hey, Nick! Sweep faster! — орал Барни из-за стойки, перекрывая гул старого кондиционера, который дребезжал так, будто внутри него застряла горсть болтов.

Я молча кивал и вел швабру по полу, держа ее самыми кончиками пальцев. Вся моя жизнь превратилась в бесконечную тренировку по самоконтролю. Не сжать кулак, когда пьяный боров толкает в плечо, обливая тебя пойлом. Не наступить слишком жестко, чтобы старая доска не заскрипела подозрительно под неестественным весом. Не ускориться, даже если мышцы зудят от желания закончить всю работу за одну минуту.

Самое паршивое — я был самым сильным человеком в этом вонючем кабаке, а может и во всем квартале, но одновременно оставался самым бесправным. Без документов, без истории, без имени. Самое простое действие превращалось в испытание.

Как-то раз я тащил из подвала тяжелую стальную кегу, набитую под завязку пивом. Работа привычная, тупая, руки сами делают всё на автомате. И тут прямо над баром, где-то в стратосфере, прогремел звуковой хлопок. Кто-то из «небожителей» опять решил поиграть со скоростью звука. Весь бар вздрогнул, стаканы на полках звякнули, а у меня внутри инстинктивно сработала пружина. Пальцы непроизвольно сжались, и я почувствовал, как толстая сталь кеги поддалась, сминаясь с тихим, влажным хрустом, будто это была жестянка из-под колы. Я вовремя спохватился, разжал ладони, но на боку бочонка остались глубокие вмятины от моих пальцев. Пришлось разворачивать кегу помятым боком к стене, чтобы Барни не возникло лишних вопросов. Глупо. Опасно. Но тело иногда реагировало быстрее, чем я успевал дать команду «отставить».

Вечером, когда народ рассасывался и в баре оставались только запах пролитого пива да липкие столы, я залипал на телевизор под потолком. Там Тони Старк на очередной пресс-конференции светил улыбкой, которая стоила дороже всего этого квартала вместе с его жильцами. Он говорил что-то про ответственность, новые протоколы безопасности и баланс сил. Мир сходил с ума по своим богам, платя им обожанием за то, что те иногда спускались с небес, чтобы разнести пару улиц в погоне за очередным психом, а потом исчезали, оставляя после себя счета, мемы и красивые слова.

Я смотрел на это и думал об одном: в моем мире за такие речи в окопах просто били в челюсть, без всяких пресс-релизов. Здесь даже героику умудрились превратить в товар — глянцевый, брендированный, с хештегами.

Ночной Нью-Йорк — это отдельный сорт безумия. Неон, вонь мусорных баков, пар из люков и сирены, которые не выключаются никогда. Как-то после смены я вышел пройтись, просто размять ноги, и наткнулся на толпу за полицейскими лентами в паре кварталов от бара. В центре, в ярком свете прожекторов, стояла она.

Чудо-Женщина. Диана.

Античная бронза кожи, идеальная осанка, лицо без единой лишней эмоции. Она выглядела так, будто её вырезали из цельного куска благородного мрамора и по ошибке поставили посреди этого грязного, заблёванного переулка. Слишком чистая, слишком настоящая для этого места. Мой слух, ставший моим персональным проклятием, уловил тихий скрип её кожаного доспеха о металл и мерный, пугающе тяжелый стук сердца. Это не был человеческий пульс. Скорее — огромный бронзовый колокол, отбивающий ровный, уверенный ритм где-то в глубине её грудной клетки. От этого звука у меня в затылке заныло.

И вдруг она замолчала. Перестала отвечать на вопросы репортеров и медленно, очень плавно повернула голову точно в мою сторону.

Мир вокруг будто на секунду замер, звуки толпы отошли на второй план, превратившись в невнятное шипение. Внутри меня что-то глухо рыкнуло — древний, животный инстинкт, который не умеет думать словами. Либо равная, либо угроза. Третьего не дано. Я перестал дышать, замер камнем, стараясь слиться с кирпичной стеной за спиной.

Она почувствовала? Поняла, что в помятом, грязном мужике у мусорного бака вибрирует та же самая чужая, нечеловеческая тяжесть, что и в её дружке из Метрополиса? Её ноздри едва заметно дрогнули, брови сошлись к переносице. Она явно пыталась что-то считать из этой тени, вычленить меня из толпы обывателей. В её взгляде не было жалости, только острое, как бритва, внимание хищника, заметившего другого хищника на своей территории. На мгновение мне показалось, что воздух между нами наэлектризовался.

Но тут её окликнул какой-то коп, и магия рассыпалась. Она отвернулась, возвращаясь к своей роли богини на земле.

Я развернулся и ушел, почти сбежал, растворяясь в толпе так быстро, как только мог, не привлекая внимания.

— Уходи, — приказал я себе, вжимая голову в плечи. — Ты призрак. Пыль на обочине их скоростного шоссе. Если они тебя заметят — спокойная жизнь под бетоном закончится в ту же секунду.

Вернувшись, я захлопнул за собой тяжелую стальную дверь подвала. Под бетоном было идеально. Ни рекламы «Stark Industries», ни криков толпы, ни этих сияющих богов. Только гул труб и редкие щелчки старой, доживающей свой век проводки. Сила внутри требовала движения, она хотела рвануть вверх, к свету, сорвать эти чертовы плиты и выйти наружу, заявить о себе. А я заставлял её мыть полы и чинить трубы в сортире. Греть чайник ядерным реактором — дури на целую страну, а толку ноль.

Я завалился на койку, уставившись в серый потолок, по которому ползла длинная трещина. В этом городе всё казалось пластмассовым, даже трава в Центральном парке выглядела ненастоящей, декоративной.

— Ник! — неожиданно заорал сверху Барни, топая протезом по полу. — Вставай, твою мать! Трубы в сортире опять рванули, ты мне нужен сейчас же!

Обычный вторник. Еще один день, чтобы притворяться, что меня не существует. Я натянул кроссовки и пошел наверх.

Трубы в «Адской Кухне» — это не просто железо, это гнилые вены старого города, которые забиты ржавчиной, жиром и грехами прошлых десятилетий. Когда в сортире у Барни рвануло, вонь поднялась такая, что даже у привычных ко всему завсегдатаев слезились глаза.

Я стоял по щиколотку в мутной, вонючей жиже, освещая этот филиал ада старым фонариком. Проблема была в главном стояке: старый чугунный хомут лопнул, и теперь оттуда хлестало так, будто дом решил опорожнить свой кишечник прямо мне в лицо.

— Ну что там, Ник? — Барни стоял на верхней ступеньке лестницы, прикрывая нос платком. — Сделаешь или мне вызывать этих грабителей из городской службы, которые сдерут с меня как за новый «Кадиллак»?

— Сделаю, — буркнул я.

Нужно было наложить заплатку и стянуть её новым хомутом, но резьбу на трубе повело, а сам металл превратился в труху. В обычном состоянии здесь потребовалась бы сварка, бригада слесарей и пара часов мата. Я посмотрел на массивный разводной ключ, который весил добрых пять килограммов, и понял, что если буду работать как человек, мы утонем.

Я обхватил трубу ладонью. Чугун под пальцами ощущался мягким, как мокрый картон. Я не просто тянул — я чувствовал, как сила внутри рук стабилизирует металл, заставляя его подчиниться. Осторожно, на миллиметр, я начал выравнивать деформированный участок, сдавливая его так, чтобы края сошлись. Металл жалобно скрипнул, сопротивляясь. Я затянул болты на новом хомуте пальцами, просто имитируя работу ключом, но на самом деле я впрессовывал сталь в сталь. Когда я закончил, течь прекратилась. Труба в месте зажима стала чуть тоньше — я переборщил с давлением, — но держала намертво.

Выбравшись наверх, я вытирал руки ветошью, чувствуя, как от меня несет сточной канавой и старой медью. Барни посмотрел на результат, потом на мой невозмутимый вид, и подозрительно прищурился.

— Быстро ты. У тебя там что, гидравлика в руках спрятана?

— Просто техника, — ответил я, не глядя ему в глаза.

Барни хмыкнул, достал из кармана фартука тугую пачку купюр и отсчитал несколько двадцаток. Положил их на липкую стойку, но не спешил убирать руку.

— Слушай, Ник. Ты парень работящий, претензий нет. Но ты выглядишь так, будто тебя только что выкопали из братской могилы. Твоя футболка скоро сама пойдет сдаваться в прачечную, а кроссовки… — он брезгливо кивнул на мои секонд-хендовские обноски, пропитанные канализационной водой. — В таком виде ты пугаешь последних приличных алкашей.

Я посмотрел на себя в мутное зеркало за стойкой. Обрывок серой ткани вместо майки, штаны в пятнах мазута и лицо человека, который забыл, как выглядит солнечный свет. Барни был прав — я выглядел не как «тихий сосед», а как подозрительный бродяга, на которого первый же встречный коп захочет нацепить наручники просто для профилактики.

— На, возьми, — он добавил к стопке еще сотню. — Это аванс. Сходи в «Мэйсис» или куда там сейчас ходят люди, у которых есть лишняя хромосома. Купи себе нормальные шмотки. Джинсы, куртку, что-то человеческое. Чтобы я не ждал проверки от санэпидемстанции каждый раз, когда ты выходишь в зал.

— Спасибо, — я взял деньги. Они были влажными от его потных рук, но это были первые деньги, которые я планировал потратить не на выживание, а на маскировку.

Нью-Йорк встретил меня привычным шумом. Я шел по Бродвею, стараясь держаться в тени, но даже здесь мой вид заставлял людей инстинктивно обходить меня по широкой дуге.

Магазин, который я выбрал, был обычным стоком — шумным, набитым вешалками и запахом нового трикотажа. Я быстро накидал в корзину то, что не бросалось в глаза: пара черных худи с глубокими капюшонами (лучший способ спрятать лицо от камер), плотные темно-синие джинсы и кожаная куртка, простая, как кирпич.

Настоящая проблема возникла у полки с обувью. Я взял в руки тяжелые кожаные ботинки — не берцы, но что-то крепкое, с толстой подошвой. Надавил на носок, проверяя прочность, и едва не проткнул кожу большим пальцем. Пришлось напомнить себе: аккуратно, Влад. Всё здесь сделано из бумаги. Всё здесь — хрупкое.

В примерочной, стаскивая с себя вонючую стройкой одежду, я на секунду замер перед зеркалом. Тело под тусклым светом ламп выглядело чужим. Мышцы стали какими-то слишком четкими, рельефными, кожа казалась плотной, почти сияющей изнутри. Ни одного шрама от осколков. Ни одного следа от той жизни, где я был просто мясом в траншее.

Я натянул новые джинсы — они сидели идеально, но я чувствовал, как ткань натягивается на бедрах, угрожая лопнуть при любом резком движении. Худи скрыло торс, а куртка добавила веса и привычной жесткости в плечах.

Выйдя из магазина, я закинул пакет со старым шмотьем в ближайший мусорный бак. Теперь я выглядел как типичный житель большого города — хмурый парень в черном, один из миллионов. Пыль на обочине стала чуть чище, но осталась пылью.

Я шел обратно в сторону Адской Кухни, чувствуя, как новые ботинки уверенно вгрызаются в асфальт. В кармане куртки лежали остатки денег и та самая тетрадь.

Проходя мимо очередной витрины с телевизорами, я увидел экстренный выпуск новостей. Очередной заголовок про Лигу Справедливости, очередные кадры с летящими фигурами. Я даже не замедлил шаг.

Моя война с трубами была выиграна. Теперь оставалось понять, сколько еще я смогу притворяться деталью, прежде чем механизм пойдет вразнос.