Вне сценария: Чужой канон

Глава 4. "Диана и бытовые проблемы"

Нью-Йорк — город, который никогда не затыкается. Он постоянно орёт, гремит металлом по металлу, мигает неоном прямо в зрачки и лезет под кожу своим липким воздухом. Он как старый сосед-алкаш за стеной: вечно живой, вечно мешающий, вонючий, но если вдруг он на секунду замолкнет — станет по-настоящему страшно. Здесь даже тишина звучит подозрительно, как затянувшаяся пауза перед дракой в тёмной подворотне.

Прошла неделя после той истории с трубами. Неделя без катастроф, без чудес и без пафосных богов в дверях. Я всё ещё работал у Барни. Драил стойку до состояния «зеркало для неудачников», пока тряпка не начинала скрипеть по дереву, выносил тяжелые баки с битым стеклом и мусором, таскал ящики с пивом, которые почему-то всегда казались тяжелее именно под конец смены, когда в баре становилось дымно. Ничего героического. Обычная грязная рутина, от которой к вечеру приятно ноют плечи, а мысли превращаются в вязкую, спокойную кашу.

Капюшон худи я почти не снимал — старая привычка прятать лицо стала второй натурой. Новые джинсы быстро потеряли свой магазинный лоск, обросли парой пятен от машинного масла и начали выглядеть так, будто у них тоже есть какое-то прошлое. Ботинки окончательно притёрлись к асфальту, и это было чертовски приятно: они не скользили на пролитом пиве, не скрипели и вообще не привлекали лишнего внимания. Именно так и было нужно. Я выглядел как человек, которого никто не запомнит через пять минут после встречи. В Нью-Йорке это почти суперспособность — быть фоновым шумом.

Барни бурчал за стойкой с утра до самого закрытия. Иногда мне казалось, что он бурчит даже тогда, когда в баре никого не было и свет уже был притушен — просто чтобы не забыть, как это делается, или чтобы разогнать застоявшийся воздух.

— Если этот комитет в телевизоре ещё раз скажет слово «этика», — ворчал он, свирепо тыкая пальцем в экран старого «Зенита», — я начну брать с них налог за каждое умное слово. Разорились бы за один вечер, умники хреновы.

Телевизор под потолком вечно бормотал что-то про моральную ответственность людей в броне и новые санкции для тех, кто летает без разрешения. Эксперты с холеными, сытыми рожами всерьез спорили, кто должен платить по счетам, когда полквартала превращается в щебень во имя спасения человечества. Я слушал это всё вполуха, ориентируясь больше по интонациям, чем по словам. Гнев, оправдания, ложь — эти звуки везде одинаковые, на любом языке.

Иногда в бар заходили странные типы, которых раньше я бы и не заметил. Курьеры на велосипедах, которые выглядели так, будто живут в своих рюкзаках и спят на ходу. Один парень в очках стабильно заказывал воду с лимоном, сидел час над одной книгой и оставлял ровно доллар чаевых — Барни его за это почти уважал, мол, «предсказуемый малый». Один раз забрел какой-то хипстер с ухоженной бородой, долго разглядывал наше меню, заказал крафтовое пиво, которого у нас сроду не было, и в конце спросил, есть ли Wi-Fi. Барни посмотрел на него так, будто тот предложил вызвать дух его покойной бабушки прямо на стойке, и хипстер, почуяв неладное, очень быстро ретировался.

Я методично возил шваброй по полу, стараясь не задевать ножки столов, пока один из наших «якорей» — добродушный толстяк по имени Майк — пытался доказать своему собутыльнику, что раньше Нью-Йорк был лучше.

— Сейчас все стали мягкими, как зефир, — заявил Майк, размахивая пустой кружкой и едва не задевая соседа по носу. — Раньше в Адской Кухне тебя могли ограбить в любой подворотне, а сейчас они сначала поинтересуются твоим самочувствием и, если что, еще и извинятся за беспокойство. Тьфу.

— Раньше тебя грабили те же самые люди, Майк, — меланхолично отозвался кто-то из темного угла. — Просто тогда они не носили масок и не называли это «борьбой за справедливость».

Я слушал этот треп и ловил себя на том, что иногда даже улыбаюсь. Совсем чуть-чуть, одним уголком рта, почти незаметно. Не потому что их шутки были какими-то запредельно смешными, а потому что всё это было… нормально. Глупо, шумно, мелко, иногда противно — но это была жизнь. Настоящая, без пафоса и взрывов.

Иногда Барни кидал мне через плечо короткие фразы, половину из которых я не понимал из-за его специфического акцента и сленга, но по тону всегда было ясно: он либо жалуется на налоги, либо в сотый раз пересказывает историю про то, как он потерял ногу.

— …and then the bastard says it’s my fault, can you believe that? — ворчал он, яростно натирая кран.

Я кивал, стараясь попадать в ритм его речи.

— Yeah. Hard.

— You listening at all, Nick?

— Yes. Listening.

Он хмыкал, успокаиваясь, и продолжал дальше. Ему, кажется, просто не хватало самого факта, что кто-то находится рядом, делает свою работу и не пытается его перебить своими советами.

В такие моменты бар перестал быть для меня просто местом, где платят наличкой. Он становился чем-то вроде бетонного блиндажа. Грязного, прокуренного, с вечно липкими столами и запахом прокисшего солода — но убежища. Здесь никто не ждал от тебя спасения мира. Здесь было достаточно просто вовремя вытереть лужу и не лезть в чужую душу.

И это, чёрт возьми, расслабляло сильнее, чем любая выпивка. Тело привыкало к мирным нагрузкам, мышцы больше не были в вечном спазме ожидания прилета, и я потихоньку начинал верить, что смогу просто… быть.

— Эй, — рявкнул Барни. — Хватит тереть одно место. Оно уже чище, чем мои воспоминания о восьмидесятых. Иди лучше к заднему выходу, глянь, чтоб там без сюрпризов.

Я кивнул. Кивать — самый универсальный язык на планете.

И тут колокольчик над дверью звякнул. Не резко, не громко — просто иначе, чем обычно. Этот звук не вписался в привычный хаос бара, он прорезал его, как чистая нота прорезает кашель курильщика. Воздух в помещении будто в одно мгновение сгустился, стал плотным, и дело было не в холоде с улицы, а в каком-то невидимом давлении, которое я почувствовал кожей еще до того, как осознал. Барни замолчал на полуслове, хотя до этого вдохновенно крыл матом налоговую службу, пара завсегдатаев за столиками выпрямились, как по команде «смирно», и даже телевизор на секунду перестал иметь значение, превратившись в немую мигающую коробку.

Она вошла спокойно, без театральных эффектов и сияющих доспехов. На ней было простое бежевое пальто, темные очки и волосы, собранные так, чтобы не мешать. Любая другая женщина в таком наряде мгновенно потерялась бы на фоне облупленных, прокуренных стен и густого запаха кислого пива, но эта — нет.

Диана.

Я сразу понял, кто это, и не потому, что её лицо крутили по всем каналам, а потому, что мое тело отреагировало раньше головы. Инстинкты взвились на дыбы, как на встречу с чем-то абсолютно равным по уровню опасности и скрытой мощи. Мой слух, который я так старательно пытался заглушить последнюю неделю, взбесился. Я слышал, как работает её тело — не образно, а буквально. Это был звук идеально собранного механизма, который не скрипит, не суетится и не дает осечек. Её сердце било не быстро, но с такой силой, что каждый удар ощущался в моих ушах как мерный рокот тяжелого бронзового колокола, отбивающего ритм самой вечности.

Она подошла к стойке уверенно, не глядя по сторонам.

— Water, please.

Голос был ровный, без заискивания и без приказа, но от него по бару прошла такая волна, что Барни заметно засуетился. Его протез громко щёлкнул о пол, а пальцы дрогнули так, что стеклянная бутылка едва не выскользнула из рук. Я тут же опустил взгляд в пол, натянул капюшон пониже и принялся с утроенной силой тереть и без того чистую стойку. В этот момент мне отчаянно, до зубного скрежета хотелось стать частью этого старого дерева, просто исчезнуть, раствориться в тенях Адской Кухни.

Но она не уходила. Я кожей почувствовал её взгляд. Это не было просто «смотреть на кого-то», это было глубже — словно кто-то аккуратно коснулся внутренней поверхности моей грудной клетки и прислушался к тому, что там происходит.

— Ты, — сказала она. Тихая реплика, но в наступившей тишине бара она прозвучала как гром.

Я поднял голову. Медленно, без резких движений, чтобы не спровоцировать её внутреннюю воительницу. Вблизи она казалась какой-то «неправильной» для этого мира — не просто красивой, а пугающе цельной. Было ощущение, что пространство вокруг неё подстраивается, уступает ей дорогу, боясь задеть.

— Sorry, — выдавил я, стараясь сделать свой акцент максимально тупым и тяжелым. — English… not good.

Я играл роль простого рабочего, косая сажень в плечах, пустой взгляд, минимум извилин. Но она сняла очки, и её глаза — темные, бездонные и чертовски внимательные — смотрели прямо сквозь мою маску. В них не было агрессии, только какое-то странное узнавание, от которого некуда было бежать.

— Твой ритм, — произнесла она, продолжая изучать меня. — Он не человеческий. Но в нем нет той чуждой пустоты, которую я встречала раньше. Ты… другой.

Внутри меня что-то отозвалось на эти слова. Глухое, теплое чувство, не ярость и не страх, а именно узнаваемость, будто два зверя одной породы встретились в лесу, где им обоим нет места. Я сжал тряпку в руке чуть сильнее, чем собирался, и старое дерево стойки под моими пальцами издало тихий, надрывный скрип. Я тут же разжал ладонь, гася порыв.

— I work, — сказал я, глядя ей в глаза. — No trouble. I just work.

Диана смотрела на меня еще секунду, которая показалась мне часом. В её взгляде не было иллюзий — она видела всё. И мою силу, запертую под дешевым худи, и мое желание остаться в тени. Наконец она едва заметно кивнула, принимая мои правила игры.

— Береги себя, парень. В этом мире становится слишком опасно для тех, кто пытается быть тихим.

Она оставила на стойке деньги, взяла воду и вышла так же спокойно, как вошла. Бар ожил мгновенно — зашумели голоса, вернулись запахи, Майк снова начал что-то доказывать соседу. Барни выдохнул так громко, будто всё это время не решался дышать.

— Ты это видел?.. — пробормотал он, вытирая пот со лба. — Она же… Это же была она, Ник! Чудо-женщина в моем баре!

— Просто воду заказывала, — отрезал я, не желая продолжать этот разговор. Барни посмотрел на меня как на умалишенного, но спорить не стал.

Через десять минут я не выдержал и вышел на улицу. Дождь только начинался, мелкий и холодный. Капюшон спасал плохо, капли стекали по лицу, но это было даже к лучшему — вода немного остужала тот шум, который поднялся в голове после встречи.

Я дошел до метро и спустился вниз. Мне не нужно было никуда ехать, я просто сел в вагон, чтобы прочувствовать этот ритм — грохот колес, лязг железа, вибрацию старого туннеля. Здесь, среди сотен усталых, серых людей, было проще всего потеряться. Никто не смотрел тебе в душу, никто не вслушивался в твой пульс. Все просто ехали из точки А в точку Б, уткнувшись в телефоны.

«Береги себя», — всплыли её слова в голове.

Легко советовать, когда ты богиня и умеешь летать, когда мир любит тебя и ждет твоих подвигов. А каково быть «запчастью»? Каково это — каждый день бороться с желанием просто ударить по этой стене так, чтобы она разлетелась в пыль, просто потому что ты можешь? Она узнала меня. Она видела ту же «тяжесть», что и в её друзьях в плащах, и теперь я больше не был невидимкой. Мои прятки закончились не потому, что за мной пришла полиция, а потому, что те, кто действительно смотрит, теперь знают: в Адской Кухне за стойкой бара прячется кто-то, кто не вписывается в общую картину.

Я ехал обратно и смотрел на своё отражение в тёмном стекле вагона. Лицо дергалось от света, отражалось кусками — то глаза, то капюшон, то чья-то реклама поверх.

Ник — это просто имя для работы. Для Барни, для чеков, для людей, которым не нужно знать больше. Удобное, короткое, без прошлого.

А Влад — это тот, кто сидит сейчас в этом грохочущем поезде и понимает: так долго не выйдет. Не потому что плохо, а потому что внутри всё время что-то копится, даже если стараться не обращать внимания.

Никаких откровений не было. Просто ощущение, что однажды придётся решить, куда всё это девать. Не сегодня. Не сейчас.

Завтра я всё равно приду в бар. Подлатаю Барни крышу над складом — она опять начала течь. Возьму инструменты, полезу наверх, выругаюсь, когда сорвётся гайка. Обычный день.

Потому что если вообще что-то и имеет смысл делать, то начинать стоит с простого. С людей, которые дали тебе работу, место поспать и не лезут с вопросами. С мелких вещей, которые держат жизнь в куче и не дают ей рассыпаться.

А всё остальное… подождёт.

Даже если внутри иногда что-то негромко звякает при ходьбе и напоминает о себе.