Вне сценария: Чужой канон

Глава 6. Нас топчут, а мы всё равно растем

Барни встретил меня так, будто я пришёл не смену закрывать, а объявить войну. Кофе он налил бесплатно — впервые за всё время, — но стакан поставил на стойку аккуратно, как мину. Пальцы у него дрожали, и он тут же спрятал руки под барную тряпку, будто стыдился.

— Николай… — он запнулся, попробовал на вкус имя, будто чужое. — Ник. Давай так. Ник.

Я молча взял стакан. Кофе был пережжённый, горький, но горячий — самое то.

— Слушай внимательно, — продолжил Барни, понизив голос. — То, что ты вчера сделал… это не «подрался». Это когда люди начинают говорить шёпотом и менять маршруты. Те трое больше не сунутся, но вместе с ними могут прийти другие. Уже с жетонами. А у тебя, — он кивнул куда-то мне в грудь, — пусто. Ни бумажки.

Он наклонился ближе.

— Есть у меня человек в доках. Делает ID. Такие, что даже федералы не сразу нюхнут. Не идеальные, но живые. Недёшево, сразу говорю. Но это лучше, чем ночевать в камере и объяснять, почему у тебя руки как пресс.

Я кивнул. Ждать я умел. Ждать и не высовываться.

— А пока… — Барни выпрямился и снова стал барменом. — Ходи как тень. Не светись. Не геройствуй. И, Ник… — он наконец посмотрел мне прямо в глаза. — Постарайся больше ничего здесь не ломать. Мне этот бар ещё нужен.

Я допил кофе и вышел.

Утро Манхэттена было другим. Не тем, что в фильмах — без пафоса. Просто город, который проснулся раньше тебя и уже устал. Я вышел из метро и пошёл пешком, не включая наушники, слушая всё подряд: шаги, автобусы, обрывки разговоров, сирены где-то далеко.

Таймс-сквер я обошёл стороной. Не хотелось, чтобы на тебя орали экраны. Я свернул туда, где витрины ещё не сменили ночные отражения, где пекарни только открывались, и в воздухе мешались запах кофе и мокрого асфальта.

Я купил бублик и ел его на ходу, не торопясь. Продавец что-то спросил — я не понял, просто кивнул. Он улыбнулся. Здесь так часто: если выглядишь потерянным, тебя либо игнорируют, либо жалеют. Сегодня был второй вариант.

Я дошёл до Центрального парка. Сел на скамью ближе к дорожке, подальше от туристов. Солнце было слабым, октябрьским, но я всё равно закрыл глаза и подставил лицо. Тепло доходило медленно, будто проверяло, можно ли мне доверять.

— Вы так сидите, будто боитесь пошевелиться, — раздался голос сбоку.

Я открыл глаза. Женщина лет шестидесяти. Пальто старое, но чистое, шарф аккуратно завязан. Она кормила голубей, высыпая крошки из бумажного пакета. Птицы суетились у её ног, как мелкие воришки.

— Просто отдыхаю, — сказал я.

— В этом городе так не отдыхают, — усмехнулась она. — Тут либо бегут, либо прячутся. Вы — из тех, кто прячется.

Я промолчал.

— Ничего, — добавила она мягче. — Деревья не задают вопросов. Мой муж после Вьетнама тоже любил здесь сидеть. Говорил, что листья — единственные, кто не требует рассказов.

Она поднялась, стряхнула крошки с ладоней и ушла, не прощаясь.

Я посидел ещё немного, потом встал и просто пошёл дальше. Без цели. Зашёл в книжный — полистал, ничего не купил. Спустился к воде, постоял, глядя, как лодки режут серую гладь. Город перестал давить. На пару часов.

К вечеру я поехал обратно, в Адскую Кухню. Зал Фогвелла встретил меня привычным запахом старого железа и пота. Здесь было честнее. Мэтт уже ждал. Босиком, в простых штанах, спокойный, как человек, которому нечего доказывать.

— Опоздал на три минуты, — сказал он. — Но для человека, который боится раздавить тротуар, это нормально.

Я снял куртку и перелез через канаты.

— Я ломаю всё, — предупредил я. — Не хочу…

— Хочешь, — перебил он. — Просто боишься. Давай.

Я ударил. Осторожно. Он ушёл. Снова и снова. Мои движения были тяжелыми, я словно тащил за собой невидимый груз собственной мощи.

— Быстрее.

Я добавил темпа. Кулак прорезал воздух в сантиметре от его лица. Мэтт снова исчез с линии атаки, будто его и не было.

— Ты извиняешься каждым движением, — сказал он, уже у меня за спиной. — Перестань.

Я замер на секунду, а потом злость, та самая, что копилась неделями в подвале Барни, наконец прорвалась наружу. Хватит извиняться. Я — это я. Танк, так танк. Если я создан ломать, то глупо притворяться фарфоровой куклой.

Я вложился сильнее. Воздух свистнул, ринг заскрипел под моими ногами так, будто под настилом лопались доски. Каждый мой шаг отзывался гулкой вибрацией по всему залу. Я перестал сдерживать инерцию. Если раньше я бил, боясь сломать здание, то теперь я бил, желая достать цель.

Он снова был не там. Я видел его тень, слышал его дыхание, но он двигался в другом измерении.

— Слышно, Ник, — спокойно сказал он, уклоняясь от размашистого хука, который мог бы снести стальной столб. — Ты кричишь телом раньше, чем дерёшься. Ты весь — один сплошной сигнал тревоги.

Я развернулся, сокращая дистанцию, и попытался зажать его в углу. Мои движения стали злее, четче. Я перестал «щупать» воздух — я начал его резать. Но Мэтт словно читал мои мысли.

Потом был удар под дых. Короткий, сухой. Не больно — физически я этого почти не почувствовал, — но удар был настолько точным, что меня сложило, как пустую коробку. Воздух вышел весь, диафрагму свело.

— Контроль, — сказал он, отходя к середине ринга. — Это не отрицание силы. Это тишина внутри. Ты принимаешь свою мощь, но не даешь ей орать на каждом шагу.

Мы работали долго. Очень долго. Я перестал думать о том, как бы не сломать ринг, и начал думать о том, как заставить силу подчиняться. Я бил, промахивался, падал, вставал. Каждый мой выпад заставлял брезент ринга стонать. Мэтт не давал спуску. Он заставлял меня двигаться быстрее, бить точнее, превращая грубую мощь пресса в хлесткость кнута.

К концу я стоял босиком, кроссовки окончательно сдохли — подошвы просто отвалились, не выдержав нагрузки. Руки дрожали, но не от усталости, а от того, как сильно я был сосредоточен. Я чувствовал свою силу в каждой мышце, но теперь она не давила на меня изнутри — она ждала команды.

— На сегодня всё, — сказал Мэтт, вытирая пот со лба. — И запомни: в этом городе выживают не те, кто сильнее. А те, кто умеет быть незаметным, имея в руках ядерную бомбу.

Я вышел под дождь. Вода стекала по лицу, смывая пыль и остатки напряжения. Я смотрел на свои убитые тапки и думал, что впервые за долгое время я не боюсь того, что внутри. Я просто принимаю это.

Я — не обычный человек. Я — Влад. И если мне нужно быть танком, я им буду. Но сейчас мне нужно научиться быть тенью. Не из страха, а ради цели.

Я зашагал к метро босиком, чувствуя мокрый холодный асфальт каждым сантиметром ступни. Теперь это был мой город. Потому что теперь я знал, на что способен, и знал, что смогу это скрыть. До поры до времени.

Я притормозил у старого фургона с хот-догами прямо возле входа в метро. Пахло дешевой горчицей, пережаренным маслом и жареным луком так сильно, что желудок выдал руладу, похожую на рык голодного зверя. После ночных забегов по докам и спарринга с Мэттом внутри была черная дыра, которую нужно было срочно чем-то заткнуть.

— Один, — сказал я продавцу, выуживая из кармана мятые доллары. — One… this. Hot-dog.

Продавец, мужик лет пятидесяти с лицом, похожим на сушеный инжир, и руками, которые, казалось, были сделаны из дубленой кожи, окинул меня коротким взглядом. Он не смотрел на мои босые ноги или грязную куртку. Он замер, глядя на мои оббитые костяшки и тот самый «стеклянный» взгляд, который бывает только у тех, кто видел слишком много прилетов и чей дом когда-то превратился в строительную пыль.

— Подрался, юнак? — вдруг выдал он на странном, но абсолютно понятном языке. — Или это тебя жизнь так пожевала?

Я замер с протянутой купюрой. Это был не русский, слова были жестче, гортаннее, но корни впивались в мозг как родные. Серб. Настоящий, старой закалки.

— Ты… понимаешь? — я перешел на русский, чувствуя, как с плеч внезапно спадает тонна веса. Просто от звука знакомых букв.

Мужик усмехнулся, ловко подцепил сосиску щипцами и бросил её на булку.

— Брат брата поймет, — ответил он, мешая сербский с русским. — Я тут тридцать лет сосисками торгую, навидался всяких. Но у тебя на лбу написано: «Ищу, куда приткнуться». Из наших? Из бывших?

— Вроде того, — я взял хот-дог. Он был обжигающе горячим. — Давно здесь?

— С девяностых. Когда у нас там всё полыхнуло, я сюда и приплыл. Думал, тут рай, а тут — Адская Кухня. Иронично, да? — он плеснул мне горчицы сверх меры. — Ешь, парень. Тебе масса нужна, а то вон — одни жилы да злость остались. Как звать-то?

— Влад.

— Драган, — он протянул мне огромную, жесткую ладонь. — Слушай, Влад. Если надо будет где просто посидеть, чтобы в спину не смотрели — заходи. У меня тут по вечерам иногда свои собираются. Без пафоса, без копов. Просто подышать.

Я пожал ему руку. Его ладонь была как дерево, но он не отпрянул, почувствовав мою силу. Наоборот, кивнул, будто подтвердил свою догадку.

— Драган, — я откусил добрую половину хот-дога. — Спасибо. За булку и за слова.

— Пустяки. Мы, славяне, в этом городе как сорняки между плит. Нас топчут, а мы всё равно растем. Главное — не давать им себя выкорчевать.

Я отошел от фургона, чувствуя, как горячая еда падает в желудок, возвращая ясность мыслей. В этом огромном, мерзком октябрьском Нью-Йорке внезапно стало на одну точку тепла больше. Мэтт учил меня быть тенью, Барни учил меня прятаться, а этот старый серб просто напомнил, что я не единственный, кто принес сюда обломки своей старой жизни.

Я жевал этот чертов хот-дог, шел к метро и впервые за долгое время не чувствовал себя чужаком..