Ухорез

Глава 4

6 августа 996 г. от ВР.

…Дед не подвел — он и его адвокат возникли за спинами ИСБ-шников за пару мгновений до того, как напарник моей жертвы предъявил удостоверение, представился и заявил, что мы с матушкой арестованы. По моим ощущениям, собирался и объяснить, за что именно. Но был перебит высоким ухмыляющимся блондином,

явно решившим поразвлечься в том числе и за мой счет:

— Да-а-а?!!! А на каком, простите за любопытство, основании?

Услышав его голос, служака пошел красными пятнами, преувеличенно медленно развернулся на месте и… помянул женщину легкого поведения.

Блондин презрительно поморщился:

— Майор, вы не в борделе! Поэтому извольте извиниться перед дамой, затем отправьте своих людей погулять и начните сначала. Только имейте в виду, что я и в этот раз не позволю вам игнорировать Закон. Ну, чего ждете? Я ведь могу и расстроиться…

К моему удивлению, ИСБ-шник послушался — извинился перед нами за «излишне эмоциональную реакцию на появление господина Тухачевского», приказал подчиненным вернуться в машину и предельно вежливо попросил меня убрать нож, выпустить сотрудника Имперской Службы Безопасности из болевого захвата и позволить ему удалиться.

Я вопросительно посмотрел на адвоката, дождался подтверждающего кивка, разжал пальцы левой руки, сделал шаг назад, неспешно вернул клинок на законное место и вспомнил о вежестве. Так что пригласил деда и блондина в салон, предложил ИМ чувствовать себя, как дома, сел рядом с матушкой и демонстративно скрестил руки на груди.

В этот момент майор, обозленный проявленным неуважением, принялся бредить на тему наших преступлений и наговорил так много интересного, что господин Тухачевский зааплодировал. А после того, как служака побагровел от бешенства, насмешливо фыркнул:

— Мирон Яковлевич, пиши вы сценарии к боевикам или ужастикам, цены бы вам не было. А для сотрудника настолько серьезного ведомства, как ваше, вы либо непозволительно тупы, либо непозволительно лживы!

— Что вы себе позволяете⁈ — взбеленился майор, но адвокат пропустил этот вопль мимо ушей, синхронизировал телефон с телевизором, быстренько нашел нужный файл, врубил воспроизведение записи с видеорегистратора и недобро оскалился:

— Сейчас вы увидите, как все происходило на самом деле. Кстати, копию этой записи я уже отправил генеральному прокурору, куратору вашей службы и еще нескольким облеченным властью лицам. Ибо Закон — не дышло, и вам не удастся крутить его так, как заблагорассудится…

ИСБ-шник смотрел «фильмец», то краснея, то бледнея, а Тухачевский то и дело останавливал показ, квалифицировал преступления, совершенные теми двумя здоровячками, называл номера статей, под которые подпадает каждое действие, и суммировал честно заслуженные сроки. А после того, как запись закончилась, перестал строить из себя душку, потемнел взглядом и добавил в голос закаленной стали:

— Ваши сотрудники, незаконно использовав спецсредства, остановили личный автомобиль потомственных дворян, под угрозой оружия вынудили выйти из машины, потребовали отдать личные средства связи, попробовали лишить законного права на свободу передвижения, помешали позвонить мне и нанесли тяжкие телесные повреждения беззащитной женщине… «забыв» представиться, предъявить удостоверения и объяснить причину, вынудившую перекрыть региональную автотрассу без привлечения сотрудников дорожной полиции! Я не первый раз сталкиваюсь с личностями, искренне считающими, что чин, место службы и табельное оружие автоматически поднимают их над Законом, но вы и два Татя с Большой Дороги переплюнули их всех. Поэтому я считаю делом чести заставить тех недоумков ответить за свои преступления по всей строгости так нагло игнорируемого Закона, выяснить, кто отдал преступный приказ арестовать моих клиентов тут, в аэропорту Стрешнево, и добиться увольнения этой личности из ИСБ. А теперь выйдите из самолета, созвонитесь со своим руководством, опишите ситуацию и предупредите, что если преступный приказ о задержании или аресте Анастасии Юрьевны и Олега Леонидовича Беклемишевых не будет отменен в течение четверти часа, то я снова побеспокою генерального прокурора и Великого Князя Виктора Ильича…

— … а я дойду до государя. И найду управу на паскуду, поставившего свою волю выше Закона! — негромко, но очень грозно предупредил дед.

Майор, аж затрясшийся от бессильной ярости и горечи унижения, молча вышел из салона и спустился по трапу, а дед повернулся к нам и уставился на мою матушку с такой болью в глазах, что у меня екнуло сердце:

— Доча, ты как, держишься?

— Да, пап, держусь… — грустно улыбнулась она и добавила: — Впрочем, это не так уж и сложно. Ведь Олег, защитив нас, вколол мне обезболивающее, иммобилизовал сустав, подвесил руку на косынку и всю дорогу до аэродрома Соловьевых вел машину, как по ниточке…

Он вдумчиво оглядел меня с головы до ног, на долю секунды задержав взгляд на перебинтованных кулаках, затем еле заметно прищурился, уставился в глаза и… удовлетворенно кивнул:

— Уши режешь, как отец. А порода все равно наша, Державинская…

…Поднимать генерального прокурора и куратора ИСБ не пришлось — командир группы быстрого реагирования поднялся в самолет на двенадцатой минуте ожидания, заявил, что у его ведомства к нам претензий нет, вернулся в машину, и бронированный «Голиаф», сорвавшись с места с визгом резины, умчался к выезду с аэродрома. Ну, а я сообщил деду, что мы привезли с собой несколько баулов памятных вещей, получил ценные указания, сходил в кабину пилотов, попросил открыть грузовой отсек и потопал припахивать личного водителя старшего родственника.

В любое другое время мысль о том, что баулы надо будет загрузить в новенький черный «Питон», обнаружившийся метрах в десяти от «Селезня», вызвала бы психологический дискомфорт. Так как, по моим представлениям, использовать лимузины в качестве грузовика было нельзя.

А в этот раз просто мазнул равнодушным взглядом по символу богатства и успешности, подошел к левой передней двери, постучал по поляризованному стеклу, чуть-чуть подождал и передал мужчине лет двадцати восьми приказ главы рода.

Мужик презрительно фыркнул, нагло заявил, что является водителем, а не носильщиком, и попробовал поднять стекло. Но не успел, так как я, психанув, дважды воткнул его физиономией в верхнюю часть обода руля, открыл дверь, вытащил недоумка наружу, всадил кулак в селезенку, заставил выпрямиться и перешел на рык:

— Я — не мальчик на побегушках, а внук твоего господина. И передал не пожелание, а распоряжение. Так что метнулся к грузовому отсеку самолета, подхватил два баула и в темпе отнес в свою таратайку!

Он побежал. В предписанном направлении. Но на середине дистанции заметил работодателя, ступившего на верхнюю ступеньку трапа, и заблажил:

— Юрий Георгиевич, меня избили и заста— ..

— Скажи спасибо, что не отрезали уши… — без тени улыбки заявил дед, помог дочке спуститься на одну ступеньку ниже, и добавил: — Этот мой внук на дух не выносит ленивцев, болтунов и ябед. Так что шевелись, пока он не вышел из себя…

Водила проникся и от избытка энтузиазма перетаскал добрых две трети наших пожитков. Да, в процессе постоянно вытирал кровящий нос платком и страдал, но не филонил. Поэтому я разрешил ленивцу вернуться за руль, влез в салон лимузина, сел в ближайшее свободное кресло и вслушался в разговор деда, матушки и Георгия Георгиевича, обсуждавших законные возможности руководства ИСБ, Министерства природных ресурсов, НИИ геофизических методов разведки и Комплексной Геологоразведочной Экспедиции принудить нас хоть к чему-нибудь. Ничего особо интересного в монологах адвоката не звучало, и я сначала ушел в себя, а потом, видимо, задремал, так как картинка за боковым стеклом «вдруг» застыла, мама и Тухачевский куда-то пропали, а дед, успевший подняться с кресла, громогласно потребовал просыпаться, ибо мы уже дома.

Слово «дом» больно резануло по сердцу. Но я задвинул куда подальше мысли о том, что наш дом остался в Енисейске, и спросил, куда подевалась матушка.

— Она в Первой Клинической больнице. Готовится к срочной операции… — ответил он, пообещал, что с ней все будет нормально, покосился на огромный особняк, «возникший» слева, и вздохнул:

— Я приказал освободить вам крыло, в котором когда-то жила твоя мама. Этот приказ, вне всякого сомнения, выполнен. Но супруги двух твоих старших дядек — Алексея и Константина — на протяжении пяти лет считали его своим. Поэтому наверняка в бешенстве. Высказывать претензии мне не решатся, ибо не дуры. Но постараются настроить против тебя мужей и детей. А детей у них хватает: у Лешки трое сыновей и три дочери, а у Кости — двое сыновей и две дочери. Кстати, девки намного злее и изобретательнее пацанов, так что не верь улыбкам и обещаниям, не подставляй спину и жди подлянок. Далее, в споры вашего уровня я не лезу. Но за серьезные проступки наказываю жестче некуда. Поэтому, воюя с родней, держись в рамках допустимого. И последнее: в вашем крыле ты — старший мужчина, а значит, царь и бог. Так что вправе гнать в шею незваных гостей, устанавливать свои порядки и наказывать нерадивых слуг. Да, чуть не забыл: что у тебя с деньгами?

— С ними — все прекрасно… — честно сказал я, почувствовал, что дед не поверил, и вздохнул: — Отец научил меня охотиться. В том числе и на куньих. Шкуры и шкурки я сдавал в приемный пункт. А деньги практически не тратил.

— Ты хочешь сказать, что Леня отпускал тебя в тайгу одного? — хмуро спросил он, выслушал односложный ответ и, разозлившись не на шутку, задал следующий вопрос: — И с какого возраста ты охотился один?

Я закрыл глаза и сжал кулаки, но не удержал злость, рвущуюся наружу:

— С тринадцати лет. Но заслужил это право, сдав чрезвычайно сложный экзамен самому придирчивому, опытному и ЛЮБЯЩЕМУ экзаменатору во всей Вселенной!

Не знаю, что дед услышал в моем голосе, но отыграл назад:

— Не ершись: я просто мысленно представил в тайге остальных внуков и ужаснулся!

— Я — не они: меня учил выживать отставной Бешеный Медведь…

— … и вырастил настоящим мужчиной, на что способен далеко не каждый отец! — продолжил он, дал мне время остыть и вернулся к прерванной мысли: — Что ж, раз с деньгами у тебя все прекрасно, значит, личные хотелки оплачиваешь сам. А на средства банковской карты, которую я тебе сейчас вручу, приобретешь одежду на все случаи жизни по последней Владимирской моде. И это не обсуждается: мой внук не может ходить в тряпье и выглядеть деревней. Вопросы, предложения, пожелания?

— Есть немного… — буркнул я, перевел неопределенное движение рукой, как разрешение начинать, и начал: — Матушку охраняют?

— Да: я вызвал в клинику отделение родовой дружины еще до того, как мы туда приехали.

— Спасибо, оценил. Мне сообщат, как прошла операция, или поискать телефон клиники самому?

— Сообщу я. Дальше…

— Как ее навещать?

— Поедем вместе. Сразу после завтрака. Потом я отбуду по делам, а тебе оставлю машину и охрану.

Я коротко кивнул и перешел к следующему блоку вопросов:

— Как мне к вам обращаться, на «ты» или на «вы»?

— А ты как считаешь? — спросил он и прищурился.

— В моей системе координат дед, продолжающий искренне любить дочь, сбежавшую за мужем на край света, заслуживает глубочайшего уважения и должен ощущаться близким родичем… — заявил я. — Соответственно, вас хочется называть дедом и обращаться на «ты». Но в чужой монастырь со своим уставом не ходят, поэ— ..

— А второго деда, как я понимаю, не хочется? — полюбопытствовал он, не став дослушивать предложение.

— Дед у меня один-единственный! — отрезал я. — А ублюдочного главу рода Беклемишевых, отрекшегося от родного сына, я не считаю ни родичем, ни мужчиной.

— И правильно… — согласился он, вспомнил, с чего мы пришли к этому выводу, и ответил на вопрос, зависший в воздухе: — В моей системе координат внук, защитивший матушку от двух вооруженных мужчин, тоже заслуживает глубочайшего уважения. Поэтому называй меня дедом и на «ты»: мне будет приятно. На этом у тебя все, или…?

— Или… — эхом повторил я и спросил, собирается ли он представлять меня роду, и если да, то когда.

Дед удивил:

— Да, конечно. Минут через сорок-сорок пять: я уже дал команду поднять все поместье, но супруги и дочери моих детей не умеют собираться быстро…

Я посмотрел на часы и изумленно выгнул бровь:

— В пять сорок утра по местному времени⁈

Тут ему захотелось пошутить:

— Раз мы с тобой не спим, значит, и остальным не положено…

…Дед проводил меня в нужное крыло сам, показал наши с матушкой владения, объяснил, где находится его кабинет, попросил подойти туда к пяти сорока пяти и куда-то ушел. К этому времени слуги принесли в большую гостиную наш «багаж», и я, почесав затылок, решил временно назначить оружейным шкафчиком один из шкафов в моей гардеробной. Огнестрел, холодняк и все добро, которое требовалось хранить подальше от чужих рук, перетащил в нужное помещение за три рейса, аккуратно разложил на полу, взял в руки папину любимую крупнокалиберную снайперскую винтовку «Точка», определился с ее законным местом, поставил в правильное положение и услышал за спиной раздраженный девичий голос:

— Так вот из-за кого меня выселили из моих покоев…

Я сдвинул ствол винтовки на пару сантиметров влево, счел, что теперь она стоит достаточно устойчиво, развернулся на месте и рыкнул:

— Положи его на место: карабины детям не игрушка!

Блондинистая девица лет шестнадцати в очень уж аляповатом платье с вырезом не под ее почти отсутствующую грудь гневно раздула ноздри и навела ствол на меня. А через мгновение вынужденно сделала два шага назад, обнаружила, что оружие вернулось к хозяину, и заверещала:

— Да как ты посмел ко мне прикоснуться⁈

— Для особо тупых повторю еще раз. И продолжу: карабины детям не игрушка. Направлять оружие на людей не рекомендуется. Эти покои — мои. А значит, можешь возвращаться туда, откуда пришла. Или отправляться по новому маршруту.

Эта дурында изобразила обиду

и… метнулась к пистолетам. Благо, те лежали в полутора метрах. Ближайший к ней — «Шторм» — был заряжен. Вот я и зашевелился — отбросил оружие вместе с кобурой в сторону сметающим движением стопы, подкрутил тушку «сестренки» так, чтобы ее развернуло ко мне спиной, прогнул в пояснице и, надавив на лучезапястный сустав, заставил встать на цыпочки:

— Еще одна попытка меня не услышать — и я сломаю тебе руку. Или что-нибудь еще. Ибо тупая, глухая и самовлюбленная дура с оружием — это беда. Ты меня поняла?

Еще один поворот кисти — и девочка взвыла на все поместье:

— Да, поняла! Я больше не буду!!!

В последнее утверждение я не поверил. Но выпустил родственницу из захвата, помог восстановить равновесие и вежливо попрощался:

— Не скажу, что рад знакомству, зато счастлив пожелать всего хорошего.

Она обожгла меня ненавидящим взглядом, тряхнула роскошной гривой и куда-то унеслась. Я, естественно, не расстроился — еще раз заглянул в шкаф, задумчиво потер подбородок и решил поставить рядом с «Точкой» батюшки мой «Вихрь». Потом поднял с пола немецкий карабин «Schwartz-Semprio» с гравировкой «Майору Беклемишеву в благодарность за спасение жизни. М. В. Вадбольский», запретил себе проваливаться в прошлое, торопливо поставил оружие на его новое место и переключился на свои охотничьи ружья.

С ними разобрался достаточно быстро, убрал на нижнюю полку цинки с патронами, направился к пистолетам, услышал перестук чьих-то каблуков и повернулся к дверному проему. И нисколько не удивился тому, что через несколько секунд в нем нарисовалась та же блондинка в сопровождении своей копии, только вдвое старше, и мужчины лет сорока с рыбьим взглядом, тощей шеей и приличным пузом. Он-то ко мне и обратился. Вернее, повысил на меня голос:

— Кто тебе позволил трогать мою дочь⁈

Я мысленно напомнил себе, что калечить родичей как-то неправильно, и постарался спустить проблему на тормозах. Но не прогибаясь:

— Во-первых, не «ты», а вы, ибо мы с вами друг другу не представлены. Во-вторых, ваша дочь проигнорировала мои предупреждения и пыталась взять заряженное оружие. И, в-третьих…

Мое спокойствие взбесило «маменьку». И она заистерила:

— Да как ты с нами разговариваешь, хамло деревенское?!!!

— Заткните свою женщину, или я расстрою вас… — вежливо попросил я пузатого, стараясь абстрагироваться от новых оскорблений. Но он меня, увы, не услышал. Поэтому я сократил дистанцию, вцепился в пухлую ручку, вряд ли поднимавшую что-либо тяжелее стакана, и сломал указательный палец. А после того, как его хозяин проорался, расплылся в ледяной улыбке: — Еще одно оскорбление в мой адрес от кого бы то ни было — я сломаю еще два. Не поймете и этот намек — вынесу челюсть. А потом разозлюсь по-настоящему и забуду о том, что мы родственники…