Ухорез

Глава 3

5–6 августа 996 г. от ВР.

…Матушка вернулась с собрания слишком уж тихо, бесшумно разулась и пошла, было, к себе, на цыпочках, но заметила, что я выглядываю из своей комнаты, и неправильно опустила взгляд.

— Рассказывай! — потребовал я, заступив ей дорогу. И холодно добавил: — Папу любишь не только ты…

Она механически кивнула, мотнула головой в сторону гостиной, вошла в нее первой, сходу навелась на кресло, в которое забивалась в самом плохом настроении, отказалась от моей помощи, села, подтянула колени к груди, обхватила их руками и криво усмехнулась:

— Кравченко действительно заврался. Вернее, попытался. Но как только он заявил, что буровая продолжает работать, а очередное ужесточение режима секретности — не более, чем требование Великого Князя Алексея Ильича, Веня Ртищев, приехавший к отцу на каникулы, психанул, подключился телефоном к телевизору и показал запись, сделанную видеокамерой его дрона. Майор и двое «дяденек в штатском» попытались, было, прервать показ, но не потянули против парней из второй смены. Не смогли и уйти — их вынудили вернуться в кресла, перемотали запись на самое начало и посмотрели до самого конца.

— И что на ней? — хрипло спросил я, почувствовав, что вот-вот выяснится самое неприятное.

— Дрон у твоего дружка самодельный. Как и полагается студенту первого курса Белоярского авиационного института. Но камера — с телеобъективом… — начала она издалека, потом решила, что зря тянет время, и с хрустом сжала кулаки: — В общем, Леня точно не выжил — его тело и тело одного Конвойного лежат рядом со входом в оружейку. Знаешь, если бы не мундиры этого вояки и двух его коллег, которые, судя по положению тел, охраняли заднюю дверь здания управления, то Кравченко точно выкрутился бы. А так не придумал ничего лучшего, чем начать игнорировать наши вопросы.

— И?!. — плавясь от ненависти к этому уроду, гневно выдохнул я, и мама хищно оскалилась:

— Его «сломал» все тот же Венька: сообщил, что копии этой записи уже улетели к двум с лишним десяткам его знакомых, проживающих в нескольких городах Империи, и будут выложены в Сеть в том случае, если он не выйдет на связь в течение часа, не озвучит ряд контрольных фраз и не будет выглядеть здоровым…

— А потом, наверное, озверел Буян… — продолжил я, в попытке как можно дольше не думать о подтвержденной гибели батюшки, и попал пальцем в небо:

— Леха озвереть не успел: как только ИСБ-шник потянулся к телефону, к нему рванула толпа женщин и чуть не порвала на лоскуты. В итоге эта парочка была вынуждена признаться, что на Объекте случилась непонятная авария, и что первая смена, Великий Князь, его телохранители, члены комиссии, Назар Петрович и отделение Сыча погибли. Но эвакуировать тела не представляется возможным из-за некоего «реликтового излучения», убивающего все живое и уничтожающего электронику.

— Подписки о неразглашении этой информации с вас взяли? — спросил я.

— Хотели. Но Оксана Митрофанова перечислила все выплаты, которые полагаются по закону семьям погибших, заявила, что не подпишет ни одного документа до тех пор, пока не получит причитающееся, и подала пример всем остальным. Так что в зале для инструктажей началась ожесточенная торговля, а я… ушла. И… хочу уехать. По возможности, сегодня. Ибо одна мысль о том, что Леня лежит… и будет лежать под открытым небом до тех пор, пока наши головастики не научатся экранировать это излучение, вымораживает душу.

— Что забираем? — спросил я, загоняя себя в рабочий режим.

— Самые памятные вещи… — ответила она и мрачно вздохнула: — А все остальное отправят во Владимир люди твоего деда.

— Что ж, тогда ты командуешь, а я бегаю между квартирой и машиной…

За первой командой дело не стало — матушка поручила собрать все, что дорого лично мне. Вот я и зашевелился — метнулся к оружейному шкафчику,

подчистую выгреб из него свой огнестрел, два самых любимых ствола отца, два набора для чистки всего и вся, четыре цинка патронов, сменную оптику, чехлы и тому подобную мелочевку. Складировать это добро в коридоре не рискнул — был уверен, что как минимум две трети будет отбраковано. Поэтому спустил в машину и заныкал за передними сидениями.

Следующим рейсом перетащил свой тревожный рюкзак, весь холодняк и заготовки под ловушки: да, я понимал, что последние в столице точно не пригодятся, но не смог бросить на произвол судьбы то, что создавалось под руководством батюшки, и помнило тепло его рук. Потом закидал в армейский баул лапы, накладки, бинты, скакалки и все то, без чего не мыслил нормальных тренировок, наткнулся взглядом на любимый мешок и придумал, как его не потерять — написал на листе бумаги требование «Обязательно забрать!!!» и приклеил клейкой лентой так, чтобы было видно от входной двери.

Электронику, шмотье, обувь и аксессуары укладывал поверх снаряги без души, зато «архив» — самую первую детскую скакалку, первый тычковый нож, подаренный отцом на пятилетие, хвост первой самостоятельно добытой белки и остальные материальные подтверждения особо важных вех моего прошлого — упаковывал в пустые цинки реально трясущимися руками. И периодически проваливался в счастливые воспоминания. Впрочем, расклеиваться себе не позволял. Поэтому в какой-то момент счел, что собрал все памятные вещи, последний раз оглядел комнату, в которой прожил пять лет, вынес в коридор баул, подхватил один из маминых, поморщился из-за боли в сбитых костяшках и вышел на лестничную клетку…

…Сборы дались матушке в разы тяжелее, чем мне. Нет, держалась она великолепно. Но опухшее лицо и мертвый взгляд не оставляли простора для фантазии. Поэтому, затолкав в багажное отделение последний баул и закрыв дверь, я придержал родительницу, качнувшуюся, было, влево, за локоток и озвучил принятое решение тоном, не терпящим возражений:

— Машину поведу я.

— Тебе — пятнадцать. А полиция Белоярска знать не знает твоего отца… — напомнила она, но как-то без души.

Я равнодушно пожал плечами:

— Поляризуем переднее стекло. И, если что, заплатим штраф…

Возражать она не стала — с моей помощью уселось на правое переднее сидение, чуть-чуть опустила спинку и закрыла глаза. Впрочем, после того, как я тронул внедорожник с места, повернула ко мне голову, дотронулась до моего предплечья и тихонько попросила:

— Только не по Парковой, ладно?

— Ладно… — эхом ответил я, вырулил из гаража и врубил дворники. Чуть позже требовательно поморгал фарами дежурным по КПП, выехал из военного городка и повернул налево. Так как прекрасно понимал, почему матушке не хочется проезжать по центральной улице Енисейска и натыкаться взглядом на наш любимый сквер, ресторан «Ярило» и торгово-развлекательный центр «Подсолнух». Я бы тоже не бередил душевную рану, но почти каждая улица или переулок заставляли вспоминать прогулки или тренировки с батюшкой, его смех, забавные приказы, легкие подзатыльники и многое, многое другое. Поэтому здравый смысл требовал вдавить в пол педаль газа, чтобы как можно быстрее выехать из города, а сердце заставляло медлить. И запоминать места, по которым я больше не пройду. Вот я и запоминал. Дома, дворы, переулки. Вывески, картинки из чужой жизни за освещенными окнами. Мокрый асфальт, расплывчатые отражения огней светофоров в стремительно разрастающихся лужах и даже темные силуэты деревьев. А потом внедорожник «сам собой» вырулил на Белоярское шоссе, и меня накрыло новыми воспоминаниями — в них я учился водить под руководством отца, отправлялся в первые «далекие» самостоятельные поездки или возвращался в родной Енисейск после суббот и воскресений, проведенных в Большом Мире.

В поворот, на котором меня как-то унесло в кювет, я въехал километрах на сорока в час, надеясь рассмотреть дерево, в которое чуть не впоролся, и… со всей дури нажал на тормоз, так как вовремя заметил неправильный блик на обочине и засек момент разворачивания средства принудительной остановки автомобиля «Еж». А дать задний ход не успел — из-за искусственного аналога придорожного куста на проезжую часть вышли двое здоровячков в мокрых плащах и с «Коротышами» наперевес, с намеком повели стволами и пошли к нашей машине.

— Я разберус-с-сь… — гневно прошипела матушка, открыла дверь и пулей вылетела из салона.

Я, естественно, последовал ее примеру. Но выскочил наружу через свою дверь и лишь после того, как проверил, работает ли видеорегистратор, поэтому сквозь тихий шелест струй и шорканье дворников расслышал только конец первого требования моей родительницы:

— … если не покажете ордер на наш арест!

Здоровячок, двигавшийся первым, пропустил эти слова мимо ушей и снова шевельнул автоматом:

— Анастасия Юрьевна, сдайте нам телефоны и возвращайтесь домой!

— И не подумаем! — рявкнула моя родительница и объяснила, почему: — Контракт с Комплексной Геологоразведочной Экспедицией подписывал мой покойный муж, а не я и, тем более, не мой сын. Законов мы с ним не нарушали и являемся потомственными дворянами с соответствующими привилегиями. Соответственно, вы не имеете права ни останавливать нас с использованием спецсредств, ни отбирать телефоны, ни возвращать в Енисейск. Вопросы?

— Не вынуждайте меня применять силу! — с угрозой в голосе процедил вояка и в тот момент, когда мама, достав телефон, ткнула в сенсор быстрого набора номера, резко ускорился.

Выхватить трубку не успел — среагировав на его рывок, жена отставного Бешеного Медведя убрала ее за спину и правильно сместилась в сторону. Но переиграть тренированного профессионала не смогла — ей не хватило скорости реакции, веса и… тактического мышления — он, не задумываясь, сложил ее пополам мощнейшим ударом ствола «Коротыша» в область печени, предельно жестко взял на болевой, забрал телефон и… лег. Поймав лбом рукоять одного из моих метательных ножей.

Второй нож просвистел мимо виска его коллеги, оказавшегося слишком уж внимательным и шустрым. Но за мгновение, потраченное им на смещение от этой атаки, я успел выдернуть из подмышечной кобуры горячо любимый «Шторм». А промахиваться, стреляя метров с пяти, я отучился лет в десять, так что всадил по пуле в каждое плечо и ближнее колено, сократил дистанцию до нуля, придержал оседающее тело и вытащил из ушей гарнитуры скрытого ношения.

Мгновением позже избавил калеку от автомата и вбил носок ботинка в нижнюю челюсть, чтобы прервать очень уж грязную тираду. Затем метнулся к любителю бить женщин и услышал ледяной голос матушки:

— Олег, этот урод порвал мне связки!

— Понял. И принял… — отрывисто ответил я, подобрал метательный нож, вовремя блеснувший в свете фар, и скользнул к бессознательному телу. При этом двигался, как на тренировке с отцом. То есть, учел, что здоровячок может изображать потерю сознания, поэтому подошел к нему с наименее удобного вектора для атаки, нанес вырубающий удар в основание черепа и, вцепившись в правое запястье, заломил конечность за спину до характерного хруста.

В том же стиле нейтрализовал вторую руку, затем лишил уродца шансов атаковать ногами, перехватив связки в паху и над коленями, убедился в том, что вспышки боли вернули вояку в сознание, заставил посмотреть мне в глаза и недобро оскалился:

— Вы имели наглость ударить мою матушку и порвать ей связки. Так что не обессудьте…

Он попробовал что-то вякнуть, но сорвался на крик, так как я отрезал его левое ухо и отшвырнул в сторону.

Не унялся и после этого:

— Вам это даром не про… — а-а-а!!!

— Может быть… — флегматично ответил я, отбросив второе ухо, вытер клинок о внутреннюю поверхность плаща своего визави, убрал в ножны на левом предплечье, начал обыск и краешком сознания вслушался в голос мамы:

— Здравствуй, пап. У нас с Олежкой серьезные проблемы…

…В Белоярск заезжать не стали — свернули на Кольцевую, проехали километров восемь-девять, съехали под указатель «Морошкино», попетляли по еловому бору и выкатились к КПП аэродрома рода Соловьевых.

Мощные ворота поползли в сторону еще до того, как я начал тормозить, а обнаружившийся за ними «Вепрь» дважды моргнул дальним светом, лихо развернулся на сравнительно небольшом пятачке и помчался в сторону то ли «Сапсана», то ли «Пустельги».

Я, естественно, порулил следом и через считанные минуты подъехал к трапу самолета, оказавшегося видавшим виды желто-оранжевым «Селезнем».

Его расцветка вызвала во мне внутреннее неприятие, но выбирать было не из чего, поэтому я цапнул с заднего сидения ветровку, выбрался из салона, оделся и поздоровался с мужчиной лет сорока с приличным гаком, выбравшимся из внедорожника.

Соловьев — или Слуга этого рода — оказался личностью немногословной и деловой: ответив на мое приветствие, спросил, есть ли у нас багаж, выслушал ответ, пообещал организовать погрузку и не только организовал, но и помог мне перетащить наше добро в грузовой отсек «Селезня». Потом поклонился матушке, как раз выбравшейся из салона, забрал у меня ключ-карту, пожелал хорошего перелета и залез в нашу машину. В этот момент мне показалось, что обрывается очередная струна, соединявшая настоящее с прошлым, но я запретил себе уходить в воспоминания, помог родительнице подняться по трапу, поздоровался со стюардессой, тоненькой, как тростиночка, но с очень большими «коровьими» глазами, и прошел в салон, рассчитанный на десять пассажиров.

Не успел я снять с плеч матушки плащ, помочь ей опуститься в кресло, поправить косынку, поддерживавшую травмированную левую руку, ответить на пару вопросов стюардессы и заняться собой, как в дверном проеме возник командир корабля, поздоровался, представился и сообщил, что перелет до Владимира займет порядка четырех часов. Потом спросил, готовы ли мы ко взлету, выслушал два односложных утвердительных ответа и ушел в кабину.

Борт тронулся с места буквально через полминуты, плавно докатился до ВПП, разогнался, поднялся в воздух и начал набирать высоту. Я смотрел на информационную панель над дверью до тех пор, пока цифры в правом нижнем углу не перестали сменять друг друга, отрешенно отметил, что наша «кроха» поднялась на десять пятьсот как-то уж очень быстро, выглянул в иллюминатор и невидящим взглядом уставился на звезды. На те самые, ориентироваться по которым меня когда-то учил отец. А потом время «мигнуло», и слева-сбоку раздался голос «тростиночки»:

— Приятного аппетита!

Я вернулся из прошлого в настоящее, повернулся к ней, поблагодарил за пожелание, помог матушке пересесть на диван, перед которым, собственно, и стоял накрытый столик, опустился рядом с ней и почувствовал, что меня снова накрывает приступом безумного голода. Справиться с желанием наплевать на правила поведения за столом и спороть салат, здоровенный стейк и порцию жареного риса как можно быстрее удалось без особого труда. Однако яма в желудке не заполнилась и наполовину. Поэтому я соорудил два бутерброда с маслом — благо, хлеба нам не пожалели — умял их и практически всю вазочку с миндальным печеньем. Само собой, поглядывал и на порции мамы, которая их только попробовала, но был не готов терять лицо.

Кстати, голод терзал меня практически весь перелет и настолько достал, что на последних минутах снижения и во время мотаний по рулежным дорожкам аэропорта «Стрешнево» я с трудом сдерживал раздражение, вскочил с кресла сразу после того, как борт остановился, быстрым шагом прошел к шкафчику, в который собственноручно убрал дождевик матушки и свою ветровку, снял их с плечиков и… взорвался действием — стряхнул с запястья руку мужчины, пытавшегося взять меня на болевой, помог ему воткнуться лицом в дверной косяк, развернул к себе спиной и упер выхваченный нож под подбородок.

— Имперская… Служба… Безопасности… — запоздало прохрипел он, но у меня уже сорвало крышу:

— Да-а-а?!!! А представляться и показывать удостоверение перед тем, как совершать какие-либо телодвижения, вас не учили?