Ухорез

Глава 1

4–5 августа 996 г. от ВР [1].

…Несработавший будильник и слишком уж интересный сон подложили мне солидную свинью: я продрал глаза часа на полтора позже, чем планировал, не сразу вспомнил, какой сегодня день, и вынесся на маршрут не в четыре утра, как рассчитывал, а без пятнадцати шесть! Да, к этому времени окончательно рассвело, соответственно, можно было бежать, сломя голову, даже по самой глухомани, но тайга такого отношения не любила и могла наказать, поэтому я, перемахнув через забор Базы, перешел не на любимый волчий, а на обычный быстрый шаг.

Впрочем, лес слушал. Просто потому, что этот навык был вбит в подсознание и не отключался. А еще бездумно анализировал поведение птиц и всякой четвероногой мелочи, принюхивался к слабенькому ветерку, читал следы, двигался плавно, без рывков, периодически сбивался на перекат стопы с пятки на носок по внешнему ребру ботинка, и, конечно же, автоматически контролировал положение карабина. Но в это утро мне везло — на первых трех километрах я заметил только пару лисиц, колонка и десяток белок.

В оврагах перед Лысой горкой живности оказалось еще меньше — я засек только куницу и гадюку. Но это было более чем нормально. Ведь до внешней границы полосы отчуждения «Объекта сто пятнадцать» оставалось менее трех сотен метров, а противопехотные мины, малозаметные препятствия и ловушки разных типов для особо любопытных непрошеных гостей этих мест давным-давно отбили зверью всякое желание шарахаться по этой возвышенности и в низинке, расположенной за нею.

Кстати, перед тем, как перепрыгнуть на северо-восточный склон оврага, я стряхнул с себя остатки расслабления и начал параноить. Хотя точно знал, в каком месте начинается зона ответственности подчиненных батюшки, и даже помогал им доводить до ума «склоны с сюрпризами» — увы, моя помощь никак не сказалась на любви записных шутников первой смены к подначкам в мой адрес, соответственно, шансы вляпаться во что-нибудь типа ловчей петли, поставленной персонально на меня, были достаточно велики.

Как ни странно, все обошлось — я дошел до скального выхода, соваться за который однозначно не стоило даже диверсантам с многолетним опытом, без каких-либо проблем, и… двинулся дальше. По «тропе», созданной лично для меня моим «ангелом-хранителем» и, по совместительству, наставником по подрывному делу. И пусть она вела не к спецобъекту Е. И. В. Комплексной Геологоразведочной Экспедиции, а к конкретному дереву на вершине Лысой горки, с которого при наличии мощного бинокля можно было понаблюдать за сверхглубокой буровой, меня все устраивало. Вот я и замедлился до предела. Ибо пройти по этой тропе можно было, только обладая достаточно серьезной физической подготовкой, хорошей прыгучестью, великолепной координацией движений и умением удерживать равновесие даже в самых экстремальных условиях.

Меня всему этому учили, но… двести семьдесят метров до ствола того самого дерева я преодолевал минут тридцать пять-тридцать семь, вымотался морально и основательно взмок. Увы, время уже поджимало, поэтому отдыхать перед последним рывком я и не подумал — взобрался к «насесту», юркнул под кусок маскировочной сети, положил рядом с собой карабин, торопливо извлек из футляра оптику, прижал к глазам и уставился на «Объект сто пятнадцать».

Нет, ни бурильные колонны, ни вспомогательные здания, ни сторожевые вышки я не изучал, так как за пять лет жизни в Енисейске успел облазить этот комплекс вдоль и поперек — сходу посмотрел на площадку, на которой обычно парковали автомобили Особо Важных Гостей. И мрачно вздохнул, обнаружив, что оба лимузина «Престиж» и все четыре премиальных внедорожника «Зубр» из гаража мэра Енисейска уже прибыли. А значит, гости из Владимира уже в зале управления и либо ждут, либо… уже дождались.

Расстроился — жуть. Хотя разумом и понимал, что преодоление нижней границы слоя Арефьева буром ничего не даст: да, он продырявит слой породы на глубине тринадцать тысяч восемьсот девяносто метров, да, поставит новый мировой рекорд, и да, станет закономерным итогом девяти с четвертью лет работы Экспедиции, но керноприемник с образцами породы поднимется на поверхность не раньше, чем через пятнадцать-семнадцать часов. Тем не менее, мне хотелось поприсутствовать при том самом событии, о котором отец говорил почти каждый вечер на протяжении четырех последних месяцев, и полюбоваться счастливыми лицами руководства Проекта, «головастиков» и даже обычных работяг!

Да, хотелось. Но не моглось. Поэтому я еще раз осмотрел территорию «Объекта сто пятнадцать», оценил результаты трудов рядовых сотрудников Экспедиции, последние дня три-четыре тративших большую часть рабочего времени на наведение чистоты и порядка, немного понаблюдал за бойницами ближайшей сторожевой вышки, но так и не понял, кто из подчиненных отца в ней дежурит, и залюбовался легкой дымкой в Северном ущелье. Просто так, от нечего делать. Потом заметил двух рябчиков, невесть с чего вылетевших к настолько шумному месту, как буровая, засек момент резкого поворота птиц к опушке и самое начало их беспорядочного падения к земле. А через долю секунды в голове вспыхнуло солнце, и окружающий мир схлопнулся в точку…

…Возвращение в сознание затянулось на целую вечность. Из-за жуткой головной боли, отдававшей в глаза, виски и затылок, страшной сухости во рту, безумного сердцебиения, жгучего жара за мечевидным отростком, тошноты, сумасшедшего озноба и крутящей боли во всех четырех конечностях. Поэтому веки я приподнял очень и очень нескоро. Еще через какое-то время понял, что не могу дышать носом, и догадался, что разбил его в кровь в момент потери сознания. А после того, как начал соображать чуть получше и сообразил, что светает, кое-как сдвинул вверх левый рукав, посмотрел на часы и онемел. Так как, судя по времени и дате, провалялся на «насесте» без малого сутки!

«Не вернусь в имение к двенадцати — убьет отец… — мелькнуло на краю сознания. — Задержусь до половины второго — к смертоубийству подключится еще и матушка…»

Вторая угроза пугала значительно больше первой: если с батюшкой, прекрасно знавшим, что в тайге я точно не пропаду, еще можно было хоть как-то договориться, то мама, откровенно не понимавшая смысла «садистских тренировок» и одиночных учебно-боевых выходов, в принципе не шла ни на какие компромиссы. Поэтому-то самые интересные занятия мне проводились либо тогда, когда она улетала проведать родных, либо втихаря. Ибо ее гнева побаивался даже отставной Бешеный Медведь, кавалер шести боевых орденов и прочая, и прочая. В общем, задерживаться «на природе» до ее возвращения домой мне резко расхотелось, и я попробовал приподняться.

Ага, так это и удалось: попытка напрячь мышцы рук превратила их во что-то типа вареных макарон и снова усилила головную боль. Но последняя оказалась во благо — мой мозг, заработавший чуть энергичнее, внезапно связал беспорядочное падение рябчиков с моим отключением и заставил задуматься о судьбе отца. А страх за него помог мобилизовать силы, поднять бинокль, к слову, заляпанный высохшей кровью, поднести к глазам и обратить внимание на неправильную тишину.

Первый же взгляд на Объект подтвердил ощущение, еще не успевшее оформиться в мысль: бурильная колонна не работала, причем не из-за аварии — ни вокруг нее, ни вокруг склада запчастей, ни вокруг здания управления не было ни одного человека, по территории не мотались погрузчики и не горело даже аварийное освещение. Мало того, с территории не уехали ни лимузины, ни внедорожники сопровождения, хотя столичные франты ни за что на свете не согласились бы ночевать ни в казарме для личного состава дежурной смены СБ, ни в домике для рабочих, ни в «номерах» для «головастиков» и мелкого «руководства».

Пока я пытался придумать более-менее логичное — и не очень страшное — объяснение этим странностям, периферийное зрение засекло черную птицу типа ворона, бодренько летевшую к Объекту и… сорвавшуюся в пике в сотне с небольшим метров от «колючки»! То, что это «пике» ни разу не попытка к чему-то спланировать, стало понятно сразу. Но падение в стиле сломанной мягкой игрушки на небольшую проплешину заставило похолодеть: рядом с «новой» тушкой обнаружилось еще две. Судя по расцветке, принадлежавших то ли филинам, то ли совам!

— Значит, подходить к Объекту, как сказал бы папа, чревато боком… — прохрипел я, закашлялся и вытаращил глаза в тщетной попытке удержать слезы. Но куда там: мысль о том, что мой отец, вероятнее всего, находится в эпицентре неведомой хрени, шарахнула по мозгам похлеще правого бокового.

Слава богу, в этот момент перед глазами появилось лицо батюшки, а в ушах зазвучал его голос:

«Сын, поговорка, утверждающая, что трус умирает дважды, врет: он умирает сотни и даже тысячи раз. Но хуже всего не это: он частенько убивает не только себя, но и тех, кто на него полагается. Кстати, ничуть не лучше давать волю и другим сильным эмоциям: они мешают трезво и вовремя оценивать ситуацию, принимать правильные решения и выживать. Поэтому всегда держи себя в руках и делай то, что должно. А страдай или радуйся только после того, как проблема решится…»

Я набрал полные легкие воздуха, задержал дыхание секунд на тридцать-сорок, а потом медленно выдохнул. Да, страх за отца отодвинулся не очень далеко, но думать уже не мешал. Так что я включил голову, пришел к выводу, что мне жизненно необходимо как можно быстрее восстановить физические кондиции, с грехом пополам перевернулся на спину и принялся за суставную разминку. Правда, попробовав начать с подъемов и опусканий головы, понял, что это упражнение меня вырубит, и переключился на вращения кулаков по и против часовой стрелки. И постарался не перебарщивать ни с количеством повторений, ни с темпом. Как вскоре выяснилось, не зря: да, первые несколько минут приходилось отдыхать после каждых семи-восьми повторений любого движения, чтобы не отъехать, зато к тому моменту, как дело дошло до ног, чуть-чуть ослабла даже головная боль. Поэтому на заключительном этапе я рискнул сделать пять медленных скручиваний, достаточно быстро пережил очередную вспышку неприятных ощущений, плавно перевернулся на живот и снова поднял бинокль.

Ничего нового, увы, не увидел: автомобили мэра Енисейска так и стояли на тех же местах, на территории Объекта не появилось ни одной живой души, а бурильная колонна все так же не работала. Я мрачно вздохнул, закрыл глаза и… дернулся, услышал взрыв сигнальной мины. От слишком резкого поворота на половину десятого снова помутилось в голове, но успел заметить звездку, взмывшую над склоном северо-западного холма, оценил расстояние от нее до скважины и пришел к выводу, что растяжку зацепило животное, пребывающее приблизительно в том же состоянии, что и я. Потом зачем-то оглядел небо, засек орлана-белохвоста, целенаправленно летевшего к Объекту метрах, эдак, на шестистах, а значит, заметившего какую-то тушку,

затаил дыхание и не ошибся — птицу то ли вырубило, то ли убило даже на такой высоте!

— Будь это газ тяжелее воздуха, убило бы еще и меня. Причем еще ночью… — пробормотал я, прокашлялся и продолжил рассуждать: — А газ легче воздуха уходил бы от скважины вверх… и зацепил бы орлана намного раньше, ибо ветер дул в его сторону. Получается, что это какое-то излучение?

Этот вывод не понравился. Настолько сильно, что я собрался с силами, собрал свое добро и сполз с «насеста» на ветвь, растущую чуть ниже. А после того, как ослабли головная боль, тошнота и головокружение, продолжил спуск в режиме смертельно больной черепахи. Так как понимал, что если потеряю сознание на этом этапе, то гарантированно поломаюсь и не смогу пройти весь остальной маршрут с вероятностью в сто процентов.

Как ни странно, все обошлось. Хотя и не без проблем — через вечность я оказался на земле, справился с очередной вспышкой неприятных ощущений, развернулся спиной к стволу и справил нужду. Ибо уже подпирало. Потом оценил шансы сделать первый шаг по «тропинке» и не провалиться в ловушку-ноголом, прячущуюся под дерном, мысленно извинился перед любимым карабином за нецелевое использование и временно назначил костылем…

…До внешней границы полосы отчуждения я добирался почти три часа. За это время трижды терял сознание, разбил голову и левое колено, очередной раз расквасил нос, стесал кожу с правой ладони и чуть не выколол себе глаз каким-то сучком. Но не подорвался на противопехотных минах, не зацепил ни одной растяжки сигнальных мин и не вляпался ни в одну ловушку. Следующие триста метров — до оврагов перед Лысой горкой — тоже спускался небыстро. И задолбался через них перебираться. Зато потом мне как-то резко полегчало. Да, не полностью, но я стал останавливаться на отдых не через каждые полтора шага, а через десять-двенадцать, почти не терял равновесие и снова слышал лес.

Последнее позволило заметить отъехавшего соболя, явно пытавшегося свалить как можно дальше от неведомой хрени, но переоценившего свои силы, сообразить, что такая добыча пригодится для алиби, и добить зверька. Кстати, полтора лишних килограмма ни разу не облегчили путь, но я задавил желание избавиться «хотя бы» от рюкзака-однодневки и поковылял дальше. В итоге все-таки дошел. До забора научного городка, притворяющегося военным. Пару минут гипнотизировал место, через которое перемахивал не одну сотню раз, и капитулировал перед собственной слабостью… под благовидным предлогом — решил заглянуть на КПП и выяснить последние новости.

До начала улицы Малицкого плелся как бы не полчаса. Перед тем, как выбраться на асфальт, как следует отдохнул и кое-как отряхнул комбез. Затем развернул плечи, перекинул карабин на левое плечо и не поплелся, а пошел по проезжей части, ибо тротуарами тут и не пахло. И, конечно же, был замечен. Супругой поручика Ермолова: мордастая баба с необъятным бюстом, честно заслужившая говорящее прозвище Помело, заметила меня из окна, высунулась наружу чуть ли не по пояс и затараторила в режиме скорострельного пулемета:

— Доброго утречка, ваше благородие! А вы, видать, с охоты? Ого, какой крупный соболь! От всей души поздравляю со знатной добычей…

Следующая «очередь» была не мне, а ее ничуть не менее брехливой и «фигуристой» дочурке:

— Юлечка, золотце, глянь, какого соболя добыл глубокоуважаемый Олег Леонидович — не мех, а чистый восторг…

«Все верно: я был на охоте, а не на секретном объекте…» — подумал я, почувствовал, что начинаю уставать, и в кои-то веки «заметил» Ермолову:

— Раиса Антоновна, не смешите: на соболей охотятся в ноябре-декабре, а августовский мех никакой — у зверей еще не завершилась линька, ость редкая и подшерсток практически отсутствует.

— А зачем вы его тогда убили? — спросила женщина, перестав изображать «чистый восторг».

— Он показался мне больным… — вздохнул я. — И я решил, что его тушку надо показать ветеринарам. Чтобы они проверили, не завелась ли в нашей тайге какая-нибудь зараза. Поэтому-то охоту и прервал…

— Мудрое решение, ваше благородие! — проворковала она, сдвинула свои телеса в сторону и, тем самым, уступила половину подоконника «Юлечке». Ну, а та сходу уронила на него убийственную грудь, обтянутую белоснежной футболкой, поздоровалась и заулыбалась на разрыв щек.

Провоцировать излишним вниманием девицу, готовую выпрыгнуть из трусов ради шанса заинтересовать своими прелестями любого потомственного дворянина, я был не готов. Поэтому ограничился приветственным кивком и пошел дальше. А через несколько минут поднялся на крыльцо КПП, потянул на себя тяжеленную дверь, вошел в узенький коридор, разделенный на две половины «вертушкой» от пола до потолка, остановился перед бронестеклом и заставил себя весело улыбнуться. Матвею Колокольцеву по кличке Звонок, сидевшему в кресле и остановившимся взглядом пялившемуся в стену:

— Привет служакам! Как дежурство? Что нового? Слой Арефьева пробит, или как?

Он уставился мне в глаза, облизал пересохшие губы и тяжело вздохнул:

— Здравствуйте, ваше благородие. Как я понимаю, вы были на охоте как минимум сутки?

— Да… — подтвердил я и нахмурился: — Случилось что-то нехорошее?

Он немного поколебался, но вспомнил, что говорит с сыном начальника охраны Объекта, и задал еще один вопрос:

— О прилете комиссии слышали?

— Да. И знаю, что вчера утром в город должно было прибыть руководство Министерства природных ресурсов и НИИ геофизических методов разведки. Чтобы поприсутствовать при пробитии нижней границы слоя Арефьева.

— Прилетел и министр — Великий Князь Алексей Ильич. На дирижабле «Левиафан». После высадки на плацу нашего городка комиссия загрузилась в лимузины мэра, убыла на наш Объект и не вернулась. В двадцать ноль-ноль за ними уехали Назар Петрович и отделение Сыча. И влетели. В зону поражения первого же «Паруса» — судя по всему, на Объекте что-то произошло, и минно-взрывные заграждения перешли в автономный режим…

[1] ВР — Великий Раскол. Имеется в виду разделение Церкви на Православную и Католическую. Произошел в 1054 г. н. э.