Тёмный Восход

Глава 4. Темный Восход

Вы придумали себе ничтожное счастье — умереть последним!

А. Толстой

Длинный призрачный туннель окончился каким-то тёмно-серым помещением, в сильном полумраке без всяких окон.

Стоял стол непонятно где — то ли в центре, то ли у стены, то ли в углу. Перед столом, боком к нему, находился стул.

Со стола на стул глядела бледным неярким светом конторская лампа. От неё и образовался этот загадочный полумрак. На её слабый свет и шёл Казимир Иванович по туннелю. Тусклого освещения хватало лишь на то, чтобы старый охранник с трепетом угадывал очертания туннеля

За столом кто-то был — невидимый и тихий. Висела полная тишина, всё замерло здесь в ожидании Казимира Ивановича.

Он тоже встал недвижим, не зная, куда идти и куда себя девать. Загадочная всеобщая неподвижность длилась некоторое время.

Странное место! У Казимира Ивановича появились ощущение полной собственной прозрачности и чувство неясной вины.

Обнаружилось необычайное свойство этого нового пространства! Казимир Иванович физически осязал, как в воздухе стали порхать и носиться его испуг и обескураженность от непонятности приключения с ним. Как рой ночной мошкары вокруг фонарного столба

Где он находится? Кто там, за столом? И как отсюда выбраться? Вопросы именно что носились вокруг него, а не удерживались внутри!

«Виноват, во всём виноват!» — вывалился в пространство из головы Казимира Ивановича внутренний вопль. И стал очевидным для всех присутствующих.

От выпорхнувшего наружу внутреннего крика Казимира Ивановича за столом вдруг ожил некто. Будто бы его включили! Завозился, словно поудобней устраиваясь, и, наконец, произнёс низким голосом:

— Проходите к стулу, Испытуемый, садитесь.

Испытуемый, Казимир Иванович, вздрогнул! Всмотрелся в сумрак за столом, но ничего толком увидеть опять не смог.

Воображение предоставляло его отчаянию всякие несуразные тени. Делать было нечего, и надо было идти туда, к столу и стулу. Отчего надо идти, Казимир Иванович не знал, но избежать этого похода было невозможно.

Он решился и зашагал к стулу. Шаги давались старику необычайно легко; он словно порхал в тайном пространстве, не ощущая под собой ног. Нёс чувство вины и ожидания неизвестности.

Шёл-то Казимир Иванович шёл, уже минуту, другую, но ни стул, ни стол, ни тот, кто сидел за ним никак не приближались. Комната с каждым шагом удлинялась, вытягивалась, как старый отцовский деревянный пенал при выдвижении крышки. Цель ускользала от Казимира Ивановича ровно с той скоростью, с которой он к ней стремился.

— Ну что же вы, Казимир Иванович? Неужели не спешите к нам?! — задумчиво, как будто с некоторой ехидцей, произнесли из-за стола.

«Голос знакомый, где я его слышал?» — неосторожная мысль выскользнула из Казимира Ивановича, уже почти перешедшего на бег.

— Скоро узнаете, Казимир Иванович, скоро узнаете. Вы давайте поменьше думайте и поскорее садитесь.

— Так, я ведь не могу даже приблизиться к нему, — выпалил без всякой одышки на бегу Казимир Иванович, показав на стул. И в силу служебной выправки добавил, — не моя вина!

— Ах вот в чём дело! — протянул удивлённо голос из-за стола. — Сейчас поправим. Вы не бегите, идите спокойно. У нас здесь свои… измерения…ко всему.

Казимир Иванович перешёл на ровный шаг, подошёл к стулу и сел. От испуга он старался не смотреть за другой край стола.

Посидели, помолчали некоторое время, затем с той стороны стола спросили:

— С чего начнём, Казимир Иванович?!

— Не могу знать, — выпалил Казимир Иванович, опустив взгляд на пол.

Ничего он там не смог рассмотреть, даже собственных ног. Свет от лампы резко обрывался под верхней половиной туловища.

В него попала только мятая застиранная пижамная куртка с оттопыренным, не годным к хранению нагрудным карманом. При любом наклоне тела или неудачном взмахе этой куртки из него всё вываливалось в больничное пространство! Вываливалось, пропадало и редко, когда находилось!

— Я здесь по ошибке. Произошла чудовищная ошибка! Где-то…?! — Испытуемый, наконец, смог заговорить. Слова, одно за другим стали выскальзывать из него и слагаться в необычное, неприсущее ему красноречие.

— Не убил никого, ничего не украл, ну разве, мелочь всякую по малолетству, по беспамятству.

— Много не пью, с женой живу мирно, ругаемся, конечно, но как без этого. А по поводу всего остального — ну так жизнь есть жизнь. Разное бывало!

— Но всё от чистого сердца, от искренности чувств и мыслей. Если что не так делал, то потом осознавал, чистосердечно каялся, корил себя за это, отрабатывал душой, так сказать, как мог.

— Да не убивал я никого! — с чувством в конце концов выкрикнул он.

«Язык как помело́!», — с тоской отметил себе Казимир Иванович. — «Чего-то болтает, а зачем — не пойму!».

На той стороне стола замерли в вопросительном молчании. Испытуемого внимательно слушали и наблюдали воочию его мысленные брожения!

Может быть, даже чего-то ждали от него. Чего-то очень сокровенного. Какого-то необходимого признания! Не ясно только, в чём надо признаваться.

Собрав остаток воли в кулак, загнанный туманными обстоятельствами на этот стул, Казимир Иванович почти шёпотом всё-таки спросил:

— А в чём меня обвиняют?

Спрашивающий вздохнул огорчённо и проговорил:

— Это не следствие, Казимир Иванович, и не оперативные мероприятия!

— А что же меня допрашивают?

— Так я ведь и слова не произнёс! Это вы сами, Казимир Иванович, всё сами наговариваете…! Нет, оговариваете…! Опять нет…! Э-э-э-э…Разговариваете здесь.

— Понял, — тут же покорно согласился Испытуемый и повесил голову, устремив взгляд в темноту под стулом.

Наступила тишина. Слава богу мыслей больше не приходило в голову, но в Казимире Ивановиче появилось беспокойство недосказанности.

От него ждали важных признательных слов! И от того, что он скажет, зависело судьбоносное для него решение неизвестных органов. Кто-то мог неизвестным образом распорядиться дальнейшем его существованием.

«Ну что я должен всё-таки сказать?» — подумал он и поморщился как от зубной боли, осознав текущую очевидность своего вопроса.

«Что хотел, всё сказал!» — помыслил ещё он, в душе махнув рукой на физическую осязаемость своих размышлений.

— Всё ли?! — тёмная тень с той стороны стола покачнулась.

«Как будто его включают? Может, робот? Ах ты, опять мыслю!» — раздосадовался Казимир Иванович.

На той стороне стола недовольно хмыкнули, снова завозились, и затем спрашивающий предложил:

— Вы подумайте, вспомните! Я сейчас отойду на минутку, но скоро вернусь.

Казимир Иванович наконец поднял глаза и ясно взглянул на ту сторону стола.

Там раздался звук отодвигаемого стула, собеседник встал. Казимир Иванович различил в сумраке очертания его фигуры. Она казалась огромной.

Фигура два раза кашлянула, как бы прочищая горло для дальнейшего разговора, и затем, тяжело топая, растворилась в темноте за столом.

Казимир Иванович огляделся вокруг себя, но ничего в тёмно-сером сумраке не обнаружил.

«Где же это я? Что со мной?» — спросил старик себя в который раз.

Тоскливое ощущение важной потери влилось в Казимира Ивановича. Он стал наполняться туманом отчаяния и ожиданием чего-то ужасного, непоправимого. Настолько непоправимого, чему и описания не бывает! Или оно есть, но Казимир Иванович не может позволить себе даже и помыслить о нём!

«Туда, за стол, на ту сторону мне никак нельзя!» — ощутил Казимир Иванович уже даже не мысль, а состояние ужаса.

Стол начал казаться ему не столом, а перегородкой, каковые бывают в общественных учреждениях. С этой стороны толкутся и топчутся обыкновенные граждане со своими квитками и обречённо ждут номерного приглашения пройти.

С другой стороны перегородки, иногда даже за стеклом, ими распоряжаются тоже люди, но уже изменённые, с функцией. Откуда эта функция взялась — от бога ли, от дьявола ли — это мало кому известно. Но люди, к ней особым образом прикреплённые, становятся избранными, допущенными к растягиванию чужого времени и осуждению.

От грустных видений и размышлений Казимира Ивановича отвлекли звуки приближающихся к столу-перегородке шагов.

Тяжёлый топот был ему знаком, но рядом быстро перебирались лёгкие — то ли женские, то ли детские шажки. Шаги остановились, под тяжестью тела жалобно заскрипел стул. На некоторое время восстановилась тишина в помещении.

— Иди поговори с Казимиром Ивановичем, — попросил знакомый мужской голос, задумчиво и неуверенно.

«Где же я его слышал?» — опять помыслил Казимир Иванович. На той стороне стола замолчали, не зная, что ответить на эту каверзную мысль.

— Пойдёшь или нет? Решай скорей?

Ребёнок, судя по звонкости голоса, отвечал скороговоркой:

— Не хочу! О чём мне с ним говорить?!

— Ну хоть покажись ему, может, вспомнит.

На что детский голос удивлённо произнёс:

— Как можно вспомнить, то, чего не было?!

Спрашивающий протяжно, тяжело вздохнул и сказал:

— Милая моя, при некоторых обстоятельствах можно вспомнить не только того, чего не было, но и то, чего просто не могло быть.

Ребёнок молчал, пребывая, наверное, в размышлениях. Спрашивающий вместе с Казимиром Ивановичем ждали. Наконец, дитё протянуло недовольным голосом:

— Ладно, — и пошло вокруг стола на сторону Казимира Ивановича!

Казимир Иванович озадачился окончательно непониманием происходящего. Зажмурил глаза от волнения и загадочности личности, которая предстанет из сумрака, и стал считать шаги ребёнка.

Дошёл до семи, а когда открыл глаза, то увидел девочку. Обыкновенного подростка, лет двенадцати, стоящую перед ним.

Одета она была в светлое платье. Спереди на нём в районе талии была то ли вышита, то ли напечатана голова одинокого Рафаэлевского ангела. Он скрестил ручонки и задумчиво глядел вверх, в подбородок ребёнку.

Локоть девочки покоился на краю стола. Русую головку свою она подпёрла ладонью и с интересом рассматривала пожилого мужчину в пижаме. Испытуемый сидел перед нею в согбенной позе на плохо освещённом стуле.

— Нет. Не видала я этого человека. Никогда! — звонко произнесла она, повернула голову и посмотрела через стол на тёмную сторону.

— Ну, может, Казимир Иванович видел тебя или знал о тебе. Казимир Иванович, что скажете?

Казимир Иванович промолчал.

Он начал вглядываться в черты лица ребёнка, и тут с охранником случилась метаморфоза. Испытуемый успокоился!

Изучать предметы и людей он любил. Выносить своё суждение о них умел и проделывал это всё при первой выпадающей ему возможности.

Казимир Иванович обладал в этом деле особой проницательностью и даже, можно сказать, специальным художественным талантом. Потому что тонким натренированным чутьём обнаруживал невидимые, неявные связи в далеко не самом изысканном мире людей.

Устанавливал и обличал исключительно нелепые и тайные отношения между объектами, субъектами и прочими субстанциями, намешанными в человеческой природе. В природе, измученной нагромождением страстей. За это его высоко ценили на прежнем месте работы и даже выдали медаль!

— А как вас в детстве величали? — обратилась к нему девочка с некоторой игривостью.

Голос у неё и, правда, был очень звонким и очень по-детски чистым. Казимир Иванович ничего не отвечал. Не расслышал вопроса, отдавшись счастливому созерцанию ещё одного человека в столь неприветливом и таинственном месте.

Он продолжил пристально смотреть на это милое дитё. Девочка как девочка, почти подросток!

Вытягивающийся организм, русые прямые волосы до плеч, глаза светлые, родинка слева на шее. Очень приветливое лицо, кто родители — неясно, поскольку одета скромно, но со вкусом. Он вдруг обнаружил, что ангел с её платьица с удивлением и лаской смотрит на Казимира Ивановича, и вздрогнул от того любопытства, которое обозначилось во взгляде младенца.

Юное создание нисколько не смутилось под пристальным взором пожилого мужчины, не отвело глаз. Она тоже, даже с какой-то иронией, изучало Испытуемого.

— Молчит, — разочарована сказала девочка и вопросительно повернулась в сторону спрашивающего.

— Ну а как бы ты его звала? — голос из-за стола произнёс это будто бы с усмешкой. Но Казимир Иванович решил, что ему просто показалось.

— Я бы Козей, конечно. Но вот только ему такое не нравилось, — она внимательно взглянула на Испытуемого, потёрла лоб маленькой ладонью и вздохнула, — и сейчас не понравится!

Казимир Иванович, наконец, очнулся от созерцания таинственного ребёнка. С ним снова случилась метаморфоза.

Всё, что отвечало за переживания и раздумья в нём. Всё, что подспудно изумлялось происходящему, наконец, вспыхнуло ярким душевным огнём.

Испытуемому нужно было ясное осознание себя в этой таинственной обстановке. Личная, отсчитывающая события как часы и секунды, причинно-следственная логика упёрлась в некое препятствие, никак не выводящееся из прежней жизни Казимира Ивановича.

Он плавно подался телом вперёд, боясь испугать девочку с ангелом на ней. Протянул в её сторону руки, затряс ладонями и полушепотом задал свой главный вопрос:

— Где я?

— Да вы знаете где, — без всяких эмоций тотчас же ответила девочка.

Испытуемый закрыл лицо ладонями, опустил голову и замолчал.

— Может быть, воды? — предложила ему его юная собеседница. Казимир Иванович, не отнимая рук от лица, отрицательно покачал головой.

— Давайте сделаем здесь всё по-другому, — мило улыбнулась девочка, — чтобы стало красиво.

— Можно? — спросила она чуть громче, вместе с ангелом на платьице ласково глядя на Казимира Ивановича.

Испытуемый понял, что спрашивают не его и что прелестное создание не сильно заботится о возможном ответе. Вопрос так, для порядка! Ввиду сложившихся в этом месте отношений и неизвестных посторонним посетителям обстоятельств.

Спрашивающего снова включили, он повозился в своей тайной застольной скрытости и с лёгкой досадой пробурчал в ответ:

— Можно. Проводникам всё можно.

Девочка улыбнулась…, и они очутились в южном саду!

Казимир Иванович сидел на том же стуле, в той же позе. Но уже не в сумрачной неизвестности.

Над ним зелёным пахучим шатром раскинуло свои ветви прекрасное дерево из тех, которые отмечаются на юге, у моря. Дерево-мать, дерево-птица, старающееся укрыть в своей тени, под плотной листвой как можно больше птенцов севера, успевших за положенные отпускные недели, устать от зноя и жары.

Поверхность, на которой стоял стул Испытуемого, была неупорядоченно выложена светлыми крупными каменными плитами. Они выходили из-под самого дерева и метров через десять по прямой упирались в белую стену без окон. Плиты были истёрты и отполированы, какая-то упрямая трава торчала между ними.

Влево от Казимира Ивановича площадка оканчивалась метровой высоты сплошным белым парапетом, упирающимся в ту же стену. В специальной выемке на парапете стояла ваза. Из неё во все стороны водопадом красно-белых цветов стелилось красивое растение.

Крона дерева, парапет и стена образовали пространство наподобие огромного окна. Через него мягко проникал и распространялся во все затаённые места этого сада неяркий, вечерний, с закатным розовым оттенком свет.

Казимир Иванович помнил такой свет! В Софьино его участок ограждался с западной стороны полем. В час, когда светило низкое уходящее солнце и ничто уже не давало вертикальной тени, становились видны затаённые при дневном свете предметы.

Казимир Иванович от наслаждения такой явью всего самого скрытного принимался считать яблоки на яблонях — и на своих, и на соседских для сравнения урожая.

— Так спокойней, Казимир Иванович? — спросила девочка участливо.

Она стояла, упёршись спиной в белую стену, ладони вытянутых вниз рук тоже были прижаты к стене. В падающем слева розовом свете лицо её разделилось на светлую левую часть и на тёмную правую. Платье на ней тоже стало почти розовым. Ангел на нём теперь задумчиво смотрел со скрещённых рук туда, за парапет, навстречу свету.

Казимир Иванович от тоски своей не отошёл, но как бы начал сживаться с ней, привыкать, что ли! Свет оказался всё-таки лучше тьмы!

Он сел на стуле прямо, огляделся, чуть приосанился и несколько поспешно, невежливо, оставив вопрос ребёнка без ответа, спросил сам:

— А почему Проводница?

— Ой, что вы! Это он так выдумал. Я просто чуть-чуть побуду с вами, а потом пойду. Когда вы совсем успокоитесь, — звонко воскликнула юная собеседница Испытуемого!

Последние слова Казимир Иванович понял по-своему и принял за очень личные, напрямую его затрагивающие:

— Милая девушка, скажи, пожалуйста, я что, умер?

Девочка с изумлением, даже с испугом взглянула на него! Потёрла лоб рукой и повернулась лицом к парапету. Она принялась смотреть за него, в сторону розового заката. Её профиль на фоне неровно заштукатуренной стены выглядел хрупким и отстранённым.

Минуту-другую ребёнок стоял так, обращённый к прощальному отсвету дня. Казимир Иванович с недоумением смотрел на неё, не зная, чего ожидать.

— Да нет, Казимир Иванович. Что вы! Я мёртвых никогда не видела. Может, их и не бывает вовсе, — девочка заговорила, не отворачиваясь от розового зарева.

— Вы не мёртвый, вы — напуганный.

— Но это почти все тут так, поначалу. А чего здесь бояться?! Смотрите, как красиво, — она мимолётно одарила приветливым взглядом Испытуемого и обвела тонкой рукой пространство сада, — ведь лучше, чем в больнице?!

— Лучше, — согласился Испытуемый и задумался. Затем спросил:

— А тебя как зовут?

— Ася, — девочка снова устремила свой взор за парапет.

«Красивое имя! Что-то из школьной поры!» — Казимир Иванович даже не вспоминал об очевидности своих раздумий.

— Как с вами интересно, Казимир Иванович! Всё здесь вам что-то напоминает, — Ася опять выговаривала своему пожилому товарищу громко и звонко, смешно кивая головой в ритм речи.

Испытуемый не услышал её. Погружался обратно в своё непонятное, неустойчивое, крайне легковесное состояние не привязанности ни к чему.

В нём обнаружилось беспокойство, оно начало вибрировать по нарастающей. Казимир Иванович обратился к Асе, полный страха и растерянности:

— А дальше-то, что, Асенька?

Девочка оторвалась от стены, подошла к парапету и облокотилась на него. Она что-то внимательно разглядывала там, за пределом сада. Казимир Иванович размяк на своём стуле и не имел никакого желания и сил оторваться от него, подняться и двинуться хоть куда-нибудь.

Наконец, Ася повернулась к Испытуемому и успокоительно произнесла:

— Ой, да всё будет как всегда. Побудете, упокоитесь, привыкнете, перестанете переживать…!

— Да что, Ася, ты за слова употребляешь — «упокоитесь», «перестанете переживать» — настолько двусмысленные, что я от них волнуюсь! — вскричал Казимир Иванович со стула.

— А вы не волнуйтесь, слова как слова. Вот! — она призадумалась. — А потом суд будет. Определят вас по вашим заслугам.

«Наконец-то прозвучало! Вот оно!» — как лампочка во тьме ярко вспыхнула в голове Испытуемого очевидность происходящего. Навстречу ей из скрытых глубин Казимира Ивановича нарастал душевный хаос, смешение чувств, мыслей и великой жалости к себе от безвозвратности утерянного.

Снова красный детский совок прыгал вниз по ступеням. Автобус трясся и грохотал, увозя Козю от матери в летний лагерь имени Надежды Крупской.

Скакал и никак не давал себя схватить маленькими детскими пальчиками. Мальчик Козя вместе с ним подпрыгивал на грязном полу автобуса. Съезжал вниз! Больно бился детским тельцем о металлические рёбра и грани ступенек автобусной лестницы.

Советский разбитной транспорт так ревел и мучался на дороге что мальчик запомнил это на всю жизнь. Он дёргался вместе с ним бесконечно, но отчаянно верил, что поймает совок.

И не поймал!

Совок допрыгал до нижней ступени и вывалился наружу — в щель между створками дверей. В их играющую от ухабов дороги "гармошку"…».

Великое горе накрыло маленького Казимира! Настолько великое, что нёс он его с собой в сердце всю жизнь. По нему мерил дальнейшие тяготы и лишения.

Испытуемый решительно встал со стула. Ему захотелось подойти к хрупкой девочке Асе, потрясти её за плечи и потребовать, чтобы она, или, через неё, местный начальник какой прекратил это безобразие.

С другой стороны, может быть, через касание он очнулся бы от всего этого опять в убогом больничном счастье! Казимир Иванович попытался шагнуть, но не смог сдвинуться с места!

— Нас нельзя трогать, — негромко сказала Ася, рассматривая веточку красивого растения у себя в руках. Красно-белые цветы очень шли к её платью.

К ангелу, который теперь забавно зажмурил глаза и пытался втянуть крошечным носиком в себя их аромат. К розовому закату и к белому цвету парапета.

— Вы лучше сядьте, Казимир Иванович. Так покойней будет.

Испытуемый сел и подумал, что ему теперь будет всё равно, какими словами говорит Ася. Девочка взглянула на него внимательно, затем опять принялась изучать цветы.

Минут пять они молчали.

Вокруг ничего не изменялось, прекрасный южный сад нежился в розовых лучах невидимого светила. Закат или рассвет оставался таким же, никак не завершаясь ни темнотой, ни дневным светом.

«Вне времени! Или его нет! Даже не так: оно есть, но здесь его нет! И даже не так! Оно вот здесь сейчас для нас с Асей есть, а за оградой нет!». Казимир Иванович откинулся на спинку стула и спокойно начал заключать:

«Здесь не только времени нет, здесь вообще ничего нет, кроме меня! Закрою глаза — и нет ни сада, ни заката, ни Аси!». Он прикрыл веки, выждал полминуты, открыл их и сильно испугался!

Глаза Аси, огромные, с серыми зрачками, окаймлёнными рыжим в упор бесстрастно, смотрели на него. Девочка стояла около стула с Испытуемым, слегка наклонившись, и глядела в очи Казимира Ивановича как в аквариум с рыбками.

— С закрытыми глазами легче, — сказала она тревожно и задумчиво. — Закрыл — как спрятался. И стало проще!

Ася оторвалась от мужчины, увидев всё, что ей нужно. Выпрямилась, подошла к стволу дерева, дотронулась до него рукой и произнесла задумчиво:

— Время — это хорошо. Это просто счастье, когда оно у вас есть.

Потом, не отнимая ладони от ствола, ушла за дерево, появилась с другой его стороны и снова замерла, придерживая руку на шершавом сером стволе. Казимир Иванович отметил себе, что совершенно не услышал её шагов вокруг дерева. Не случилось ни хруста какой-нибудь сухой ветки, ни шелеста листвы или травы под ногами.

— В одном романе автор отправляет пару главных героев почти в такой же сад, как он считает, для покоя.

— Читателю, после всех приключений кажется, что автор дал им этот покой для уединённого счастья.

— Что унылому мужчине и прекрасной замужней женщине теперь предоставлена целая вечность на двоих.

Голос Аси заволновался, она продолжила с юным порицанием, без привычного задора:

— Но, …мне кажется — автор наказал их, случайно или даже преднамеренно. Мало кто это понимает!

Казимир Иванович не читал ни романов, ни прочие литературные творения. Возможно, он что-то слышал, но не помнил название, так как к постороннему чтиву относился спокойно, предпочитая то, которое издано по делу.

Он увидел волнение Аси и участливо спросил:

— За что наказал?

Ася посмотрела на собеседника и поняла, что он ничегошеньки такого не прочёл и не знает:

— За что, ясно! Они получили то, чего не было у писателя. Не специально, конечно. Там много интересного, Казимир Иванович!

— Но финал нехорош! — протянула она. — Там, где есть начало, но нет конца, счастья не может быть. Правда?

Казимир Иванович не нашёлся что ответить и решил лучше промолчать.

— Покой погубит их счастье.

— Через месяц они начнут волноваться и бродить по своей вечнозелёной округе.

— Через три она взмолится о поездке к морю, в горы, к снегу, куда угодно, лишь бы подальше от надоевшего вечнозелёного кладбища. Потом будут думать о детях. Всё как всегда!

— Она же любит его, и значит, покоя не может быть. — заключила Ася и чётко произнесла по слогам, — За-пре-ще-но!

— Кем запрещено, Ася? — Казимир Иванович, помимо своей воли, спросил маленькую умную девочку. Разум его обострился и хотел приобщиться ко всяким скрытым тайнам, к которым причастна эта девчушка.

— Тем, кто это всё устроил. Небо, землю и свет, …и отделил свет от тьмы.

Девочка театрально взмахнула руками и обвела ими прекрасный пейзаж сада. Потом рассмеялась и принялась скакать на одной ножке вместе со своим ангелочком на платье по каменным плитам. Малыш с крылами тоже улыбался, рот его оказался полон белых зубов отметил себе наблюдательный Испытуемый, не свойственных младенцам.

— Время — это счастье. Отсутствие времени — это несчастье. Они будут искать время. И не будет у них никакого покоя.

— Вот, — заключила Ася и остановилась. Затем звонко сказала Казимир Ивановичу: — А чего вы все сидите? Почему не хотите прогуляться, размять ноги? Давайте, давайте! Смелее!

Она подошла к белому парапету, посмотрела вдаль и позвала его:

— Идите сюда, Казимир Иванович. Взгляните туда и расскажите мне, что вы увидите?

Он легко, без обычного кряхтения и переживания за собственную негибкость, поднялся со стула и пошёл к парапету. Дойдя до него, с удовольствием, опёрся о тёплую шершавую поверхность и заглянул туда, куда до этого так долго всматривалась Ася.

Внизу, в розово-фиолетовой дымке покоился сумеречный город. Заснеженный и пустой, в огоньках праздничной иллюминации похожей на новогоднюю.

В разных местах среди длинных коробок пятиэтажек светло-серым бетоном тянулись вверх административные строения. Из-за домов выскакивали, извивались, и закруглялись в кольца трамвайные пути.

Ближе к Асе и Казимиру Ивановичу город упирался в крупный железнодорожный узел со многими параллельными путями и мостовыми переходами над ними. Огромное количество вагонов, сцепленными в составы и просто одинокие торчали около белых от снега разгрузочных перронов.

Там, внизу, было холодно и безветренно. От некоторых строений строго вверх, в розовое небо, подымались и застывали в виде высоких столбов клубы пара.

— Ну что вы увидели? — с загадочным трепетом спросила Ася.

— Я вижу город, Ася, — ответил Казимир Иванович, внимательно рассматривая подробности под ним.

— Жаль, — со вздохом сказала девочка, — а я думала — будет море.

Испытуемый с удивлением оглянулся на неё:

— Как море, Ася?! Там город. Разве ты не видишь?

— Теперь вижу, Казимир Иванович. Но я больше море люблю, — ответила девочка и даже обхватила плечи руками, потирая их, как будто пытаясь согреться.

— Я один раз была на море. Там тепло и весело. И очень солнечно, и потому все люди добрые и не дерутся друг с другом, — вспоминала Ася.

Казимир Иванович оторвался от созерцания города и посмотрел на неё. Он увидел, какая она сделалась грустная и беззащитная.

Ася смотрела вниз на город, окаменевший от холода и снега, заморозивших его улицы. Её огромные серые глаза стали неподвижными и бесчувственными. Только тёплый ветер на грани этого южного сада пытался ободрить девчонку, ласково трогая и шевеля тонкие светлые волосы.

— Что это за город? — спросила юная сопроводительница старого охранника с грустным ангелом на платье.

Казимир Иванович не ответил; он разглядел знакомое расположение нескольких тёмных зданий. Забытую дорожку, протоптанную по диагонали на белом снегу от магазина до единственного фонарного столба. Под столбом с торца двух параллельных зданий была площадка.

Рядом с горкой, шевелила от ветра разноцветными тусклыми лампочками ёлка с крупными раскачивающимися шарами. Такие же редкие лампочки качались над пустой залитой хоккейной площадкой с деревянными, сколоченными из досок, бортами, выкрашенными в жёлтый цвет.

Уличные фонари подсвечивали безмолвную снежную порошу, заваливающую город. В кружеве длинных тёмных хрущёвок, нагромождённых в мрачный ночной лабиринт на заснеженной поверхности земли, горело жёлтым только одно окно.

Одинокое окно на весь огромный и мрачный пейзаж. Родное, давно забытое Козей.

На кухне мама курила и читала в тихий час перед тем, как пойти спать. Дети сопели и причмокивали в своих постелях. Домашние дела оставлены до следующего дня матери-одиночки.

Читала она какую-нибудь старую, тихую книгу, без очков, прищурив один глаз и выкуривая одну за другой горькие сигареты из ярко-зелёной пачки «Новости».

— Этот город был моим, — грустно сказал Казимир Иванович, — когда-то.

— Похож на мой, — также ответила ему Ася. — Такой же снег, ветер, зима.

— Почему он пустой, где люди? — спросил Испытуемый, догадываясь, что причина окажется опять в нём. — Почему не видно трамваев, машин, никого на улицах?

— Поздно, наверное. Все спят, — пожала плечами Ася.

— Мне можно вон туда? — Испытуемый указал рукой на светящееся окно.

— Нет. Вы её испугаете, — мягко возразила девочка. — Для неё вы сейчас спите в детской кроватке. На вас ночная рубашка, а ваш маленький курносый нос мило сопит.

— Но я же не увижу её никогда…, — прошептал он. Внутри пожилого Казимира Ивановича что-то надломилось, треснуло и, как отколовшаяся льдина, тронулось в сторону небывалого отчаяния.

Здесь, куда он попал, всё было определено иными, нечеловеческими отношениями. На них старик никак не мог повлиять.

Ничего не сохранилось за ним из прошлого — ни стаж, ни возраст, ни опыт упрашивания всякого начальства и нужных людей по своей нужде.

Ася оторвалась от наполнившей её грусти, повернулась к нему и поджала губы. Затем скрестила руки на груди, оперлась бедром на стенку парапета и очень серьёзно произнесла:

— Ничего ещё не определено, Казимир Иванович, — и, опустив руки, показала на своего задумчивого Ангелочка. — Сейчас ещё всё решается!

— Может будете разговаривать с мамой, сколько захотите. И не только с ней, — Ася легко заскользила вдоль парапета, ведя по нему рукой. Дошла до того места, где он упирался в стену дома, грациозно, как в танце, развернулась и пошла обратно к Казимир Ивановичу.

Испытуемый снова погрузился в созерцание города, который был ему когда-то родным:

— Город вроде бы тот, но не греет он мне сердце боле. Мне не хочется туда. Маму повидать, на своих взглянуть и бегом бежать прочь. Вот какое во мне настроение, Ася!

— Настроение понятное! Всякому человеку только это и нужно — маму увидеть снова! — Ася почти висела, над парапетом, опёршись на него согнутыми в локтях руками. Висела в таком близком соседстве, что Казимир Иванович разглядел детскую ямочку на локте ребёнка.

— А где твоя мама, Ася?

— Там, — махнула неопределённо вниз, в сторону замёрзшего пустого города девчушка.

— Так мы из одного места! — впервые обрадовался за всё время своих приключений в этих странных местах Испытуемый.

Ася соскочила с парапета, встала прямо, упёрла маленький кулачок сбоку, в платье с ангелом, и с укоризной сказала:

— Нет здесь своего и чужого, дядя Казимир! — она для убедительности покачала головой, — в этом месте у каждого своё. Вам указано на ваше. С Вас за него и спросится.

Но осеклась, успокоилась и добавила:

— Мой место лежит позади старых гор. И среди тёмных зданий тоже, может, светит только одно окно. Но мамы там нет. — совсем сникла неожиданная спутница Казимира Ивановича.

Повесила голову и стала смотреть на рисованного ангелочка на платьице. Тот преданно глядел в ответ, снизу вверх на неё грустными детскими глазками.

— А где же мама, папа? Переехали? Или даже…, - Испытуемый побоялся продолжить свою речь и смотрел на сироту во все глаза. Собственная потерянность и неопределённость уступила место сопричастности к возможно великой чужой беде!

— Да, нет. Всё совсем не так, — спокойно сказала Ася и взглянула прямо на старого сторожа, — … всё, скорее, совсем наоборот.

Казимир Иванович никак не мог внутри себя собрать хоть какую-нибудь ясность. В голове носились шум и хаос из обрывков соболезнований, вскриков прозрения, восклицаний и осколков чистой, непривязанной ни к кому жалости.

Ася, увидев душевный сумбур собеседника, сказала:

— Они ещё не приехали. — махнула с сожалением рукой и пошла опять прохаживаться вдоль парапета.

Испытуемый смотрел на город внизу. Мама оторвалась от книги, затушила недокуренную сигарету, открыла форточку для проветривания кухни. Выкрутив ручку радио, чтобы пробудиться к будущему дню от первого, самого громкого и самого мучительного аккорда гимна, ушла спать.

Свет в окне погас, и родная хрущёвка присоединилась к мрачному, затаившемуся в долгой зимней ночи лабиринту крепостных сооружений.

Эти здания громоздились на белом снегу без света и звука, набитые погруженными в сон телами сограждан, ждущих распоряжения — сигнала к побудке.

В тишине мёртвого города не было и намёка на пустой и скорбный труд миллионов людей для строительства и укрепления этой крепости повсеместно, куда только дотянется рука, указывающая со всех постаментов.

Дачный сторож вздрогнул и с усилием оторвал взор от города внизу.

— Страшно, Асенька. — Испытуемый повернулся к девочке, но её рядом не было.

Казимир Иванович увидел её у стены дома, она сидела на корточках, положив локти на колени и сжав ладони вместе перед собой. Она молчала и не глядела на него.

— Что с тобой? — ему захотелось подойти к ней и погладить по светлым волосам для успокоения, но он не смог сдвинуться с места.

— Нельзя нас касаться, Казимир Иванович, я же говорила вам, — ответила Ася, подняла голову и спокойно посмотрела в глаза Испытуемого, потом улыбнулась:

— У меня всё хорошо. Давно уже всё хорошо. Очень давно!

Неожиданно Ася заволновалась. Она тревожно закрутила головой, к чему-то прислушиваясь в уютно устроившейся здесь тишине. Потеребила кончики светлых волос возле уха и негромко, с сожалением, произнесла:

— Не люблю я этого. Не люблю!

«Чего она не любит?!», — недоумевал про себя Испытуемый, окинув взглядом призрачное и покойное великолепие вокруг.

И вдруг уловил звук, другой, третий! Фортепианная мелодия звучала как из бочки — глухо, теряясь в тактах и путаясь, но тем не менее обретая всё большую громкость и стройность исполнения.

Играли знакомую мелодию, но какую именно Казимир Иванович отличить не мог! Он музык не слушал и не любил.

Разве что когда-то по утрам родной гимн наполнял его торжеством и единением с чем-то огромным за плечами. На что можно было опереться, но нельзя было всеобъемлюще увидеть и осознать.

Появление из тишины звука изумила Испытуемого!

— Какая красивая музыка! — воскликнул Казимир Иванович! Его охватило ещё одно новое ощущение, посередине между горем и счастьем.

Но он распознал на лице Аси боль и растерянность от произошедшего.

— Ася! Это для тебя?! — спросил неожиданно Испытуемый, поражённый отдалённым звучанием фортепиано среди тишины. Девочка его услышала, но ответила не сразу. Она поправила платье, ласково провела рукой по загадочно расстроенному ангелу на нём, погладив и успокоив его, и вздохнула.

— Нет, — Ася стала руками отмахиваться от летящих в пространстве прекрасных звуков, как от надоедливых мух, крутя из стороны в сторону головой.

— Это — для Елизаветы. Королевский приём. Старается. — сказала она почти про себя. Ещё более нахмурилась и посмотрела, наверное, туда, где кто-то невидимый старательно играл на клавишном инструменте.

— Привыкший к глухоте. Поэтому громко, слишком громко, — она повернула голову к Казимиру Ивановичу и кивнула ему, — но это не наша с вами история.

«Ах, Ася, Ася! Никогда я про тебя всего не узнаю и не пойму!» — уже ни о чём не переживая, подумал Испытуемый.

— Перестаньте, Казимир Иванович! У меня всё несложно: родилась, росла, жила весело и хорошо, однажды села в поезд к морю… но так и не нырнула в него, в моё синее море. Не получилось!

— Хватит, — сказала девочка сильным голосом, и музыка исчезла.

Она поднялась, подошла к Казимир Ивановичу и протянула к нему руку открытой ладонью вверх. На ней лежал аккуратно сложенный листок белой бумаги в клетку, как будто из школьной тетрадки.

— Что это? — изумился мужчина.

— Не знаю, — кротко ответила девочка, — вам просили передать. Возьмите!

— Я не могу, — устало отвечал Испытуемый, — мне нельзя тебя касаться.

— А вы не касайтесь. Не бойтесь, возьмите!

Аккуратно, страшась запрещённой неизвестности, выхватил мужчина из доверчиво раскрытой детской ладони кусок бумаги и притянул его к себе. Он развернул листок.

«Не бойся! Ты просто в другом месте! Твоя мама!» — было написано на нём фиолетовыми чернилами.

«Опять загадки!» — подумал Казимир Иванович и перевернул бумажку в надежде найти другие слова на ней. Но там больше ничего не было.

Он вопросительно поднял глаза на Асю, но та вежливо отвернулась и смотрела в какую-то даль. Ждала прочтения Испытуемым записки. Старик закрыл глаза и принялся тереть лоб, пребывая в глубокой задумчивости. Так прошла минута, другая.

— Ну что, пойдёмте, Казимир Иванович?! — воскликнула Ася и встала прямая, светлая, как солнышко, с обворожительной улыбкой перед Испытуемым. Рафаэлевский ангелочек тоже обрадовался на её кремовом платье и озорно посматривал на Казимира Ивановича.

Лицо дачного охранника слегка перекосило от страха, боли и недоумения перед роковым грядущим. Он не хотел, он боялся неизвестного решения и возможного ужасного финала такой извилистой эпопеи, каковая вышла из его прежней жизни!

«А ведь предупреждали! Указывали! Даже просили… не забывать, что будет суд! Но кто же верит, кто же помнит в жизненной страсти, в суете?! Разве бабки древние…Бабушка помнила…царствие ей небесное!» — горько вздохнул раздосадованный охранник.

В его голову пришла нелепая картинка Зюзинского районного суда. Судья Капусто с головой в форме яйца, неразличимо бормочущий нужные юридические слова и спускающего всяческие возражения в мусорку под статуей Фемиды.

Экспедиция, канцелярия, досмотр при входе и круговорот разных людей: весёлых адвокатов, грустных и растерянных истцов, ответчиков. Озабоченные работники суда, существующие только для переноса своих сухих лиц и папок с бумагами. Они носились по этажам и длинным коридорам, из кабинета в кабинет в угрюмом здании оправления судеб, без всякого сочувствия или осуждения.

Ася и ангелочек с открытыми ртами и округлившимися глазами внимали живым картинкам из головы Казимира Ивановича. Тот, обнаружив их созерцание, не удивился уже, махнул на всё рукой, поднялся от стула и спросил:

— Куда идти?

Девочка ничего не ответила, шагнула в сторону и ушла беззвучно за спину сторожа.

Он испугался, что Ася совсем уйдёт, не дожидаясь его, легко обернулся около стула. Ноги и тело замечательно слушались его, и пошёл вокруг ствола дерева-матери.

За ним Казимир Иванович увидел ещё один парапет. Такой же, как тот, через который они с Асей смотрели на город, только перпендикулярный первому.

В нём оказался проход. Он уходил вниз и по нему прыжками удалялась светлая головка девочки, чьи русые волосы подпрыгивали в такт движению.

Испытуемый поспешил за ней. За проходом шёл вниз длиннейший спуск со ступеньками, выложенными тем же древним, отполированным бесчисленными ногами, светлым камнем.

Далеко внизу лестница упиралась в маленькую площадку, перед входом в лес. Его огромный массив, покрытый лёгким влажным туманом, простирался на километр или два.

Туман переходил в хмурое сине-серое облако, за которым деревьев уже не было видно. Облако, клубилось и висело над лесом в призрачно-холодной мгле и в полной тишине!

«Птиц не слышно! Далеко, или их нет совсем здесь!» — подумал Казимир Иванович, отвлёкшись от лестницы на мрачный, но величественный дымчатый пейзаж внизу.

Его спутница с удивительной скоростью, будто летела над ступеньками, спускалась к входу в лесную чащу. Она казалась маленьким светлым пятнышком, мелькающим в конце лестницы.

«Ася, Ася…!» — прошептал Испытуемый. С забытым юношеским задором и душевным рвением он принялся перебирать ногами по светлому камню. Старик старался изо всех сил успеть туда — к девочке Асе, к лесу, чтобы не остаться одному навечно на этом ступенчатом спуске.

Лес неторопливо приближался и увеличивался. Деревья и кусты проступали деталями в своей очевидности.

Прямо от нижних ступеней, без всякой площадки начиналась и уползала в дымку, под кроны деревьев хорошая, достаточно утоптанная тропинка. Девочки нигде не было видно, но Казимир Иванович был уверен, что она его не оставит!

Ася не смогла бы бросить его среди полной неясности и безрассудности сложившегося положения, думал Испытуемый. Она так сильно ему помогла, так хорошо позаботилась о нём и всё устроила!

Сторож понял, что их путь будет общим до некоторого исхода из всего этого необычного положения Казимира Ивановича. До передачи Испытуемого под надзор в другие заботливые руки, пока неведомые, но, наверное, тоже хорошие.

Наконец, лёгкие теперь ноги Казимира Ивановича ступили на слегка влажную землю. Мужчина обернулся и бросил прощальный взгляд на лестницу и без всякого удивления обнаружил, что видит только последний десяток ступеней!

Всё, что было сверху, задёрнулось плотной дымкой, но уже белого цвета. Позади него оказалось облако, спустившееся вслед за ним, из которого пока ещё выпадала лестница с несколькими ступенями.

«Поглотит! Ей-богу, поглотит оно меня!» — испугался мужчина, ему стало опять нехорошо: «Где же Ася?»

Тишина вокруг и крадущийся за Казимиром Ивановичем белый пар создавали трепетную неуютность! Ему очень не хотелось оказаться в этом белом, тихо надвигающемся облаком, и охранник заспешил к лесу.

Ноги несли его по хорошо утоптанной тропинке. По сторонам замерли красивые и мрачные деревья с толстыми стволами и мощными сучьями.

Ближние имели чёткие очертания, дальние скрывались в серой дымке. Ася исчезла, она с её ангелочком не мелькала ни на тропинке, ни среди леса.

Однако Казимир Иванович был уверен, что она вприпрыжку бежит где-то впереди. Может тайно подсматривает как-нибудь из-за кустов и деревьев за своим подопечным. Одиночества и растерянности Испытуемый сейчас не перенёс бы!

Лес мрачнел и темнел в этой дымке всё более, но туман расступался перед Испытуемым, открывая ровную дорожку. Она мягко пружинила среди мелкой поросли под неожиданно быстрыми шагами тяжёлого на подъём и перемещения Казимира Ивановича!

Впереди, за деревьями, засветлело свободное пространство. Испытуемый вышел на опушку леса. Увидел слева от убегающей в туманный сумрак тропы небольшую поляну, неимоверными усилиями раздвинувшую угрюмые враждебные ей деревья.

«Аномалия!» — всплыло в Казимире Ивановиче слово, значение которого он понял достаточно поздно, будучи в зрелом возрасте.

Однажды он пресекал на одном предприятии незаконное исчезновение народной собственности. Сложные и дефицитные детали пропадали помимо достоверного учёта бухгалтерии!

Пресекал, пресекал и не смог пресечь это безобразие! По увесистой указке сверху дело было приостановлено, несмотря на могучие усилия крепкого коллектива, в котором тогда служил будущий дачный охранник!

Долго по этому поводу вздыхал и кряхтел любимый начальник молодого Казимира — следователь Пётр Порфирьевич. Но на всякие попытки произвести порицание руководства, размахивал указательным пальцем перед недовольными. Майор поднимал глаза к потолку и произносил протяжно: «Аномалия!» и быстро заканчивал разговор: «Есть ко мне ещё что-нибудь…?»

Испытуемый осмотрелся вокруг и не нашёл свою спутницу с ангелом. Он решился позвать её, но испуганные мёртвой тишиной слова вырвались из него полушёпотом:

— Ася! Асенька! Погоди!

Услышав собственный голос, он несколько осмелел, два раза кашлянул для гимнастики горла, открыл рот и уже собрался звать Асю энергично и настойчиво, как вдруг услышал:

— Тише! Ты чего кричишь?

Голос был тонок, визглив и неприятен. Владелец голоса был скрыт туманом и располагался где-то в глубине упрямой к засилью леса поляне.

— Что он? Вернулся?

Откликнулся, очнувшийся, другой, более низкий голос.

«Постарше будет!» — отметил про себя потрясённый Казимир Иванович. Что теперь надо предпринять, ему стало совершенно затруднительно решить!

Ася убежала куда-то далеко вперёд. Звать её из-за этих двух голосов на поляне нельзя! Отчего нельзя старик даже подумать не смог и не стал.

Догнать девчонку, наверное, можно, но уверенности в этом факте не было никакой!

В нынешней своей временной растяжимости и координатной неопределённости Испытуемый совершенно не был уверен, что всё окончится когда-нибудь. Включая и нынешние приключения.

Порфирьевич, когда впервые увидел молодого Казимира, долго вчитывался в его дело и, захлопнув тонкую картонную папку, мудро изрёк: «Всё пройдёт, пройдёт и это…!». Мужик он был педантичный и строгий.

Начальник не любил выслушивать жалобы на превратности судьбы от молодого поколения расследователей. Особенно в минуты их раскрепощения и нетрезвости. Оттого Казимир Иванович был приучен не бегать к начальству без особого повода с первых дней службы.

— Вернулся! Но я не слышу его шагов. Стоит, чего-то ждёт, — тонкий голос задумался.

— Может молится?!

— Нет, — устало ответил первый голос, протяжно зевнул, помолчал и продолжил: — я бы услышал его колени! Но они не коснулись земли!

— Ладно, оставь его. Никуда он не денется!

Казимир Иванович от удивления захлопал глазами и оборотился вокруг себя два раза: сначала в одну сторону, затем в другую!

«Надо идти, к ним!» — ясно прозвучал в голове Испытуемого голос славного Петра Порфирьевича, любимого и мудрого начальника. К сожалению давно умершего от безделья и тихого пенсионного алкоголизма.

— Общается?! — громко прошипел низкий голос.

— Может и, правда, молится, — ответил ему тонкий.

Пришлось идти! Он свернул с тропы на поляну и обнаружил, что вступил не в высокую, наполненную росой от тумана траву, а на твёрдую каменистую землю.

«Камни» — понял Испытуемый и расстроился, медленно шагая в неизвестность.

Он смотрел себе под ноги, чтобы не оступиться о разбросанные валуны, и не выбирал пути.

Туман сгустился, стал плотным, как белое облако у лестницы, которое едва не догнало Испытуемого. О том, чтобы смотреть вдаль и искать глазами тех, кто говорил с ним, не могло быть и речи.

Путь показался слишком длинным. Камни увеличивались в размерах. Их становилось всё больше. Приходилось изрядно петлять, сосредоточиться на цели мешал туман.

Усталости не было! Но для осмысления ситуации Казимир Иванович остановился у совсем большого валуна и даже опёрся на него ладонью. Поверхность камня оказалась тёплой и приятной на ощупь, как будто была нагрета солнцем.

— Эй, вы где?! — нерешительно позвал Испытуемый.

— Мы там же где и были. Здесь, — тонкий насмешливый голос прозвучал совсем рядом.

В тумане шевельнулась тень, посыпались мелкие камешки. Отчего-то отважный Казимир Иванович не решился сделать шаг в ту сторону. Не отрывая ладонь от теплого камня, стал крутить головой вокруг себя, пытаясь хоть что-нибудь разглядеть.

— Садись. Чего ты вертишься. Здесь нет рыбы, — устало произнёс всё тот же молодой голос.

«При чём тут рыба?» — удивился Казимир Иванович.

Старик открыл рот, чтобы задать вопрос, который ещё окончательно не определился в измученном страннике. Из-за изумления всем происходящим.

Но услышал, как другой невидимый человек начал причитать нараспев низким голосом, упрашивая о жалости к себе! Он невнятно бормотал неизвестные Испытуемому слова, кажется, начал всхлипывать и бубнить сквозь слёзы. В конце концов, просто заплакал.

— Почему он плачет?! — спросил Казимир Иванович совсем не о том, о чём хотел и над чем сам готов был разрыдаться!

— Симон не плачет, он молится. — отвечал молодой устало и неохотно, — Что с тобой случилось?! Ушёл на минуту, а исчез на час, наверное. Посоха я не слышал и сейчас не слышу. Идти на руках, в одиночку, трудно — пропасть можем.

Он замолчал и принялся тяжело, со звуком втягивать воздух, словно задыхался.

— Место своё нашёл? — продолжил тонкий голос.

— Нашёл, — в измождении выдохнул Испытуемый и сполз вниз спиной по тёплой поверхности камня.

— Тогда молись, — удовлетворённо ответил ему его невидимый собеседник.

Казимир Иванович повесил голову и упёрся подбородком в грудь. Он попытался найти в себе жалость и слёзы, но ничего не было, только опустошение!

Огромная пустота начиналась от этого, неизвестно почему тёплого камня и простиралась за самый дальний край жизни. За дату его рождения, за далёкие теперь смерть и рождение родителей, и их родителей!

Туда, где ещё ничего не было, но всё должно было вот-вот появиться. Там уже были среди тёмного «ничего» будущие человечьи страсти: рождение, смерть, дружба, предательство, скорбь и презрение!

— Не мы главные здесь, не мы, — прошептал опустошённый человек, по имени Казимир. Он пришёл к своему камню и обогрелся об него.

— О чём это ты говоришь?! — вдруг громко и ясно произнёс дальний низкий голос, — ты забыл, кто привёл нас сюда, и зачем мы здесь?

— Зачем? — переспросил грустный Испытуемый. Ему стали не нужны теперь ни разговоры, ни объяснения и ни назидания!

— Чтобы ты не сомневался, — низкий голос загудел, как баритон в оркестре на молитвенный манер, — чтобы ты узнал, что можно жить по-другому.

— Но зачем? Меня моя жизнь устраивала, — лицо Казимира Ивановича покрылось слезами. Испытуемый поднял голову и, закусив нижнюю губу, заскулил, пытаясь справиться с нахлынувшим отчаянием, но не получилось.

— Кто это сделал, и для чего я вам нужен? Зачем я здесь? — возопил неожиданно дачный сторож и громко всхлипнул.

— Вот так хорошо. Он будет доволен. Твои страдания ему теперь очень нужны. — низкий голос проговорил нараспев. — И нам нужны, ибо плачущий страждет. Человек плачет, ему не хватает себя, и оттого он страдает и ищет, как избавиться от страданий.

Опустошённый пожилой человек не услышал этих слов. Он сидел у тёплого камня в неизвестном и странном месте, потерянный и одинокий.

Казимиру Ивановичу больше не хотелось увидеть хозяев голосов. Безразличие распространилось в нём до степени самоуничтожения. Когда человеку всё равно, что происходит вокруг него и что случилось с ним.

Прежняя жизнь казалась ему бесконечно далёкой и ненастоящей. Верней, не стоящей усилий вспоминать и возвращаться к ней. Нынешнее положение было вообще бредом, похожим на изящную иллюзию.

«Что я здесь делаю?» — спрашивал себя Испытуемый и не находил ответа!

— Лжец, — слова сквозь пелену раздумий долетели до Казимира Ивановича, — он лжец!

— Почему ты так говоришь?! — после некоторого оторопи и молчания спросил низкий голос.

— Он не слепой! Потому мы и не слышали стука его посоха! — молодой перешёл на громкий шёпот, — И ещё… слепые не плачут!

Воцарилась загадочная тишина, обе стороны осмысливали происходящее и не знали, как себя вести. Наконец, тонкий голос задал осторожный вопрос.

— Эй! Эй, человек! Ты был в сегодня в Верхней комнате? — спросил он тревожным и пытливым голосом.

Казимир Иванович не знал, что отвечать, и потому решил — ему лучше промолчать. Может та комната, из которой он попал сюда, и была Верхней, но этого он наверняка знать не мог.

Испытуемый подумал, что эти неведомые голоса принимают его за другого. Наверное, лучше ему покинуть это место, не раскрывая свою опустошённость и неведение обо всём, что здесь происходит.

— Так ты не сын Зеведея? — присоединился к выпытыванию правды хриплый низкий голос.

Резким толчком Казимир Иванович оторвался от тёплой поверхности камня. Поднялся и пошёл, как ему казалось, в обратном направлении. Tуда, откуда он появился здесь.

Под ногами скрипели и вылетали мелкие камни. Более крупные неожиданно выныривали из тумана и мешали, приходилось их обходить.

Голосов он больше не слышал. Они молчали, словно ожидая, когда неизвестный пришелец из ниоткуда, держащий путь в никуда, их покинет.

В тумане Испытуемый неожиданно увидел её — человеческую фигуру, идущую ему навстречу.

Она плыла, оторванная клубами белого пара от земли. Видно было, как медленно перебирались ноги, и облик её был самой отрешённостью.

Человек шёл, или даже брёл неторопливо, опустив голову и, наверное, пребывая в глубокой задумчивости. На нём была коричневая как будто бы мешковина, дважды обёрнутая вокруг пояса верёвкой.

Подойдя ближе, Испытуемый увидел большие сандалии, висевшие у него на поясе. Крупные ладони встречного были прижаты к груди, то ли для молитвы, то ли для размышлений.

Казимир Иванович остановился в ожидании. Он боялся спугнуть встречного путника и, в то же время, хотел переговорить с ним обо всём.

Об этих странных местах, о том, откуда и куда ведут здесь пути. Выспросить у него, как и для чего он оказался тут.

Наконец, спросить совета, как ему, случайному здесь человеку, быть в его неопределённости. Казимир Иванович уже, было, открыл рот и вдохнул влажного воздуха для разговора, но остановился.

Мужчина неопределённого возраста приблизился к нему. Лицо его оказалось вытянутым и бледным, спутавшиеся длинные волосы раскачивались в такт шагам.

Человек чуть согнулся в лёгком приветственном поклоне и, даже не взглянув на Испытуемого, продолжил двигаться дальше, оставаясь в своей задумчивости и отрешённости.

Сердце Испытуемого учащённо забилось! Этот странный человек был ему знаком.

Он точно встречал его. Но кто это был, Испытуемый так не понял и не догадался! Постоял, глядя на уменьшающуюся и растворяющуюся в дымке фигуру, идущую к голосам, затем повернулся и пошёл своей нелёгкою дорогой.

Лес перестал быть таинственным и пугающим в туманном сумраке. Покой от спокойных шагов по ровной тропинке и спокойного течения мысленных заключений воцарился в Казимире Ивановиче.

Некоторые перемены произошли в его состоянии. Отсутствовал голод и холод. Не было ни желудочных, ни других терзаний в организме.

Душа сделалась мирной, поскольку перестала переживать по поводу других людей и всего человечества. Испытуемый остался наедине с ней, и занялся самим собой. Мысли и чувства о новом своём положении текли непрерывным потоком, не ограничиваясь ничем и не успокаиваясь ни на чём.

«Кто я теперь?» — задал вопрос Испытуемый, проходя мимо какого-то отблеска воды справа от тропинки. Там сквозь туман проглядывала или большая лужа, или отсвечивало небольшое болотце.

«Теперь никто!» — с грустью ответил Казимир Иванович и хотел заглянуть в зеркало воды для того, чтобы увидеть своё отражение, но быстро передумал. Испугался неизвестности того, что увидит.

Испытуемый махнул рукой и пошёл дальше. В такт походке, не находя ответа, в нём подпрыгивала следующая мысль:

«Куда я иду и зачем?».

Мысль носилась вокруг пешехода как назойливая муха, то присаживаясь к нему в душу, то взлетая и уносясь прочь, но так, чтобы её было видно и слышно.

«Теперь неважно, главное — идти, а там к чему-нибудь придёшь!» — отделывался от неё охранник простым соображением.

Впереди, шагов через триста, Казимир Иванович увидел какое-то дальнее светлое пятнышко на тёмном фоне бесконечного сумрачного леса.

Подойдя ближе, старик рассмотрел девушку лет двадцати, сидящую на поваленном бревне в светлом платье до колен. Она была занята разглядыванием ветки растения, которое крутила в обнажённых согнутых руках.

Когда Испытуемый встал напротив неё, она подняла удивлённое лицо и посмотрела в глаза Казимиру Ивановичу.

— Казимир Иванович, а я вас здесь жду! — произнесла она звонким, очень знакомым Испытуемому голосом, поднимаясь ему навстречу.

— Здравствуйте! — произнёс Казимир Иванович удивлённо и восторженно, ибо девушка была очень хороша и свежа.

Она напоминала Асю, только повзрослевшую и сильно изменившуюся. На ней было бежевое платье, очень идущее к светлому каре, к серым глазам и к ямочкам на её щеках, образовавшихся от улыбки тонких, красивых губ.

«Наверное, сестра или родственница какая Аси?!» — подумал Испытуемый.

— Это я, Ася! Казимир Иванович, я вас здесь давно поджидаю, — весело ответила девушка на мысли Испытуемого. Мужчина поискал глазами на платье рафаэлевского ангелочка, но там никого не было.

— Ася?! — переспросил он в изумлении — а где же твой Ангел?

— Какой Ангел?! — удивилась та в свою очередь.

Казимир Иванович указал на её платье.

— Ах, этот, — девушка вспомнила и улыбнулась, — наверное, по своим делам улетел, неинтересно ему с девочкой Асей стало.

— Так ты уже не девочка, а девушкой сделалась, — не утерпел мужчина, выговаривая эти слова слегка игриво.

— Это одна только видимость, Казимир Иванович. Не обращайте внимания. Как вам без меня, не страшно было?

— Уже не очень. Пообвыкся я к здешним местам, что ли.

— Вот это и есть главное. Человек должен быть спокойным и рассудительным перед…? — она сделала паузу, подыскивая правильное, но не слишком тяжёлое слово. Подумала, подумала и произнесла:

— Перед обретением.

— Куда нам дальше, Асенька?

— Вам к себе, Казимир Иванович, а мне — к себе, — спокойно произнесла девушка Ася, — я попрощаться жду вас здесь.

— Попрощаться?! А как же суд, о котором ты мне давеча говорила? Разве мы не вместе туда дойти должны?!

— Нет. Я же проводник, вы успокоились, привыкли. Этого мне и надо. Предстояние не так страшно и необычно, как о нём принято думать.

— А на суд вам сюда. Вот в эту аллею, — и она указала на какой-то чёрный ход слева. Там под сплетёнными ветвями стояли друг напротив друга две линии деревьев с кривыми толстыми стволами.

— Прощаться долго не будем. Возможно, ещё увидимся, Казимир Иванович, если узнаем друг друга, — сказала девушка. Посмотрела внимательно на Испытуемого и пошла по тропинке назад от места, где они только что разговаривали.

Шла она легко, красиво. Волосы на голове колыхались из стороны в сторону на каждом шагу. При этом Ася удалялась очень быстро.

Казимир Иванович долго смотрел ей вслед. Даже когда она пропала из виду, растворилась на тропе в тёмном лесу. Он пытался запомнить её светлый огонёк в оставшемся теперь пустом их совместном пути.

Он ощутил потерю и чувство отсутствия важного по отношению к Асе — он не видел рядом с ней мужчину. Ни себя, никакого другого!

«Может пойти за ней и не ходить в эту чёрную аллею!». Мысль не была крамольной, но не вязалась с окружающей действительностью.

«Нет, нельзя!» — решил про себя исполнительный Казимир Иванович. Но так и не вошёл под крону леса, а стоял на входе, перебирая ногами, как скаковая лошадь перед стартом.

Ожиданий от будущего у него не было. Но оторопь перед решающим шагом присутствовала. Наконец, он собрался с духом, окинул на прощание взглядом туманное небо и тёмный лес.

Увидел поваленный ствол дерева, на котором только что сидела Ася. Надёжной ровности тропу, приведшую его к решающему шагу, вдохнул полной грудью влажный воздух и вошёл в чёрную аллею.

Ветви деревьев становились гуще и гуще над ним. Под их густой и мощной кроной потемнело так, что Испытуемый протянул руки перед собой и шёл почти на ощупь.

Впереди не было ни единого яркого предмета или света, которые бы указывали на цель движения. Наступила полная тишина. В кромешной тьме Казимир Иванович шагал, не ощущая ног. Шёл, пребывая в бездумном ожидании конца этой скудности и безвременья.

Он уже печатал шаг как автомат и не понимал, идёт ли на месте или передвигается куда-то. Вдруг сбоку, справа, включили далёкий огонь.

Неяркий свет обрадовал Казимира Ивановича. Сторож повернул туда и зашагал с упорством и выдержкой, которые отличали его в прежней жизни от всех остальных.

Он прошёл некоторый путь и разглядел, что свет идёт от старой конторской лампы, стоящей на столе. И стол, и лампа были всё те же, знакомые ему!

«Что же это такое?» — изумился Испытуемый.

«Наверное, надо было пройти мимо, оставить огонь в стороне!» — загрустил пуще прежнего мужчина. Как не хотелось ему снова сидеть в этой убогости, перед несчастным столом с полной ясностью и прозрачностью мыслей для невидимых допрашивающих.

Два деревянных стула, просто сколоченные и оттого, наверное, сильно скрипучие стояли за и перед столом. Теперь Казимир Иванович отчётливо это видел.

Лист бумаги крупного формата с надписью, выведенной красным фломастером: «Вам сюда!» был на спинке стула, стоявшего на стороне старика.

Казимир Иванович не сразу понял, что написано из-за тени на спинке стула. Он обнаружил листок только когда дотронулся рукой до стула, не зная, как быть дальше.

«Сюда, так сюда!» — решил Испытуемый, отодвинул стул и сел на него. Сиденье оказалось жёстким и неудобным, мужчина некоторое время прилаживался к нему. Наконец приладился, хотел положить на стол локти, но передумал и остался сидеть без всякой опоры.

Прошло время, но ничего не произошло! В Казимире Ивановиче всё тоже застопорилось: мысли, желания, созерцательность. Он сидел как робот с нажатой кнопкой «Выкл.» и ни на что больше не обращал внимания.

Вдруг в тёмной серости что-то шевельнулось и стало приближаться. Испытуемый навострил глаза и разглядел в полумраке фигуру, вставшую поодаль, слабо очерченную светом лампы.

Человек постоял, затем пошёл, время от времени оборачиваясь по сторонам и хлопая от удивления руками себя по коленям.

«Мужчина, что ли?» — спросил себя Казимир Иванович.

— Проходите сюда, к стулу, садитесь! — пригласил он плохо различимого нового человека. Очень хотел помочь тому разобраться в сумрачной обстановке.

Высокий, слегка сгорбленный мужчина подошёл к столу на слабых ногах, с расширенными от удивления глазами, вращая по сторонам изумлённую голову.

Казимир Иванович едва не воскликнул от удивления. Внешность пришедшего, была ему знакома. Это был он сам!

Лучше сказать, точно такой же тип, как Испытуемый! Человек был похож на него до мельчайших деталей: глаза, черты лица, даже манера держаться и сохранять правую руку у бедра при ходьбе.

Только взгляд его был полубезумен от испуга, и во взоре читалась растерянность от неведения, где он находится. Казимир Иванович обнаружил прозрачность души пришельца и увидел все его внутренние соображения.

Пространство вокруг загадочным образом выявляло мысли и переговоры с собой новоявленного человека и помогало распознать его.

Мужчина подошёл к стулу, отодвинул его и сел боком к столу. Он не решился взглянуть на Казимира Ивановича и опустил глаза вниз в темноту.

«Плохо выглядит!» — отметил про себя Казимир Иванович.

Он задал вопрос:

— С чего начнём?

— Не могу знать! — чуть помедлив ответил мужчина, глядя в пол.

— Вас ведь Казимир Иванович зовут? — спросил Казимир Иванович.

— Так точно, Казимиром Ивановичем!

Сторож со своего судейского стула рассматривал сидящего напротив. Как мало нужно, чтобы измениться, и как много, чтобы догадаться и принять это в себе.

Напротив него сидел не он сам, а человек не ведающий, что с ним случилось. Хотя произошло простое, в сущности, явление — старая жизнь его окончилась безвозвратно!

Но товарищ напротив этого ещё не понял. К такому факту он не готов, пока не готов. Выбор, как ему дальше быть, зависит от ответов, которые даст он самому себе в лице Казимира Ивановича!

— Как жили, Казимир Иванович? — спросил со своей стороны стола старик первое что пришло на ум.

Воздух взорвался от сумбура эмоций, вырвавшихся из Испытуемого. Безветренный смерч закрутился вокруг стола со стульями. Обрывки воспоминаний, куски фраз и реплики негодования закружились в быстром вихре.

Они поднимались от испуганного человека и осыпались вниз по краям помещения. Казимир Иванович выхватил из этого лихого и яркого фонтана одну картинку.

Дрожащая рука, открывающая крышку заскорузлого мерзко-коричневого цвета чемодана. Он криво лежит на стуле и беспорядочно набит бледно-оранжевыми червонцами и фиолетовыми четверными.

Рядом, на кровати спит пьяный в стельку студент и товарищ Кози Сашка Коваленко. Он отдыхает после возвращения в общежитие из каких-то тайных и тёмных дел.

Почему Саша повадился таскать эти чемоданы советских денег не в свою комнату, а именно к Козе было не совсем ясно. Может оттого, что юный Казимир жил один в комнате, а не вдвоём, как было определено институтским циркуляром. Саше, наверное, надо было без излишних свидетелей считать и укладывать эти деньги в пачки.

Денег было очень много! Козе, с вечным пересчётом стипендиальных копеек, очень захотелось стянуть пару-другую цветных бумажек из проклятого чемодана.

Он решил, что сосед не заметит пропажи червонца. И даже четвертного! И даже двух фиолетовых бумажек.

Наверное, так и случилось бы, поскольку денег было действительно много. Они лежали в чемодане навалом, причём явно не считаны. Искушение было велико!

Казимир дотронулся до вороха цветной бумаги. Провёл рукой сверху, ощущая ладонью, как острые края банкнот щекочут кожу, взял и приподнял охапку денег над чемоданом и… разжал ладонь.

Бумажки, как осенние листья, с тихим шелестом осыпались обратно в общую цветастую груду. Казимир с грустью закрыл крышку чемодана, взглянул на безмятежно сопевшего на его кровати Александра. Пожал плечами и вышел вон…

«Хорошо!» — отметил себе сидящий на стуле с указанием Казимир Иванович, но тут же следующая картинка вывалилась на него из крутящегося вокруг сумбура.

Два стула стоят рядом, спинками друг к другу. На спинки положено стекло. Снизу вверх направлена настольная лампа, свет от которой ослепляет.

На стекле зачётка, вывернутая так, чтобы можно было просвечивать один лист с подписью преподавателя. Название предмета Испытуемый не вспомнил, но это было уже неважно!

Казимир был в смешанных чувствах, но деваться было некуда, так как предмет ему совсем не дался. Не зашёл оттого, что уже были старшие курсы и времени на учёбу не хватало.

Сорок минут Серёга Слинкин разъяснял Козе полугодовой курс, но где уж было понять чо-то про статистическую физику. Да вникать не очень хотелось. Его ждала трепетная и горячая Анжелка через две комнаты отсюда!

Решение казалось гениально простым!

У Слинкина была изъята на время зачётка. Двадцатая попытка перерисовки подписи препода удалась, по мнению упрямого поддельщика.

Студент Козя поставил себе скромно «отл.» и аккуратно вывел роспись напротив графы с названием курса. Обман был налицо и нёс неясные последствия!

Где-то ещё была ведомость преподавателя, передаваемая в учебную часть. Но расчёт опытного студента вышел почти идеальным.

Курс был не основным и отсутствие росписи в ведомости могли просто посчитать ошибкой, и никто бы не полез с расспросами к занятому светилу отечественной науки.

«Плохо, обманул!» — задумался Казимир Иванович.

Испытуемый тем временем пришёл в себя и стал говорить. Голос его был слаб от удивления воочию увиденным хаосом собственных чувств и мыслей:

— Жил нормально. Как все. Не убил никого, ничего не украл. Много не пью, с женой сосуществуем мирно, ругаемся, конечно, но как без этого.

— А по поводу всего остального — ну так жизнь есть жизнь. Разное бывало. Но всё от чистого сердца, от искренности чувств и мыслей.

— Если что не так делал, то потом осознавал, чистосердечно каялся, корил себя за это, отрабатывал душой, так сказать, как мог.

Казимир Иванович не особо вслушивался в длинную речь Испытуемого. Он радовался от общения с человеком.

Но было бы здорово если б человек оказался хорошим! Но как узнать это, если он сидит напротив и страдает.

Надо сперва успокоить странника на скорбном стуле — решил допрашивающий старик.

Тем временем прозрачная душа сидящего человека извивалась от бремени тяжёлого испытания ясности всех её изгибов окружающим.

— Кто нуждался в тебе? — спросил Казимир Иванович, стараясь отвлечь Испытуемого.

Испытуемый поднял голову и внимательно посмотрел в сторону Казимира Ивановича. Глаза его блуждали и ощупывали серую темноту, в которой он никак не мог разглядеть спрашивающего. Череда ясных и простых слов опять вырвалась и завибрировала над ним:

«Нищие, которым не подавал, дети, не видевшие отца, женщина, та, которую бросил, лежащий на тротуаре больной человек, к которому не подошёл, решив, что он попросту пьян!»

— Особо никто не нуждался. — вяло и неохотно ответил Испытуемый — может быть дети, когда были маленькими.

— Неправда. Ты был нужен всем, иначе зачем ты пришёл в этот мир?!

Казимир Иванович поразился, как хорошо он формулирует, как правильно! Слова находились не в нём, а снаружи него! Их надо было подбирать и складывать. Их было много, они были разными, но ему выпадали самые правильные, самые подходящие к текущему случаю.

— Откуда и куда ты шёл? — задал грозный охранник следующий вопрос.

Испытуемый опустил взгляд себе под ноги и пожал плечами. Двигаться дальше было некуда, оставалось сидеть на стуле в удивительном месте. И переживать о своём незнании, что это и зачем он здесь.

Из него исчезли эмоции, осталась только пустота! Страх и желание убежать прошли, направления здесь были совершенно неизвестны!

На секунду вспыхнула вера! Всё будет хорошо, и всё пройдёт, рассеется, как горький дым от потухшего костра. Но она сменилась глухой тоской.

— Мы идём от небытия к небытию, — ответил за Испытуемого поумневший Казимир Иванович, — так уж сложилось.

Мужчина вздрогнул, словно вспомнил что-то важное и страшное. Он поднял горькие глаза, в них читалась смесь отчаяния и недоумения.

— А зачем я иду? — негромко спросил он. — Разве есть смысл? Всё равно я ничего не понял… ничего не узнал… и ни к чему не пришёл.

И он повесил голову на грудь, мысли его спутались и прекратились. Осталось желание исчезнуть или превратиться в ничто! Может быть лёгкая пыль воспоминаний об этом неудобном месте рассеялась бы сама собой.

— Смысл есть, коли ты уже здесь… у нас. — задумчиво проговорил Казимир Иванович.

Он, наконец, понял, кто перед ним!

Живая душа! Человек, о котором ему известно всё.

Но ему надо открыть, что могло бы с ним случиться в прежней жизни! Каких вершин мироздания он достиг бы и как бы по-другому мог устроить всё.

Казимир Иванович увидел сто путей, которые были перед Испытуемым. Как много разных интересных дел и занятий могли совершиться им. Но Испытуемый не увидел их и не помышлял, что мог бы отдать себя всецело, без остатка нужным и прекрасным делам.

Казимиру Ивановичу сделалось нехорошо от такой ограниченности жизненного пути.

Охранник крякнул и заёрзал на своём стуле. Он не знал, что сказать. Много чего есть в доступном теперь здешнем богатом словарном запасе! Но как выразить отношение к человеку, которого судил.

— Что тебе, Казимир Иванович, не хватило в твоей жизни? Что ты хотел изменить и исправить? — он продолжил с неудовольствием расспросы.

Испытуемый внимательно уставился в сторону спрашивающего.

«Не попадать сюда!» — выпрыгнула из него первая мысль, за ней вторая:

«Не встречаться с тобой!», за ней третья и последующие. И все в таком же духе и ключе.

Казимир Иванович терпеливо ждал успокоения Испытуемого и более глубокого осмысления вопроса. Он видел, что его визави наблюдает ворох собственных мыслей и пытается избавиться от нерегулируемого исхода их от него.

Наконец, ответчик собрался и выдал:

— Денег бы побольше…. Наверное.

Ну что на это было сказать Испытуемому?! Что не в них счастье!

Эту банальность Казимир Иванович никак выдать в ответ не мог! Он уже знал, что счастие у каждого своё и разное!

Для кого-то счастье в количестве денег! Для какого-нибудь филателиста в обладании редкой маркой! Для любителя футбола победа родной команды может стать настоящим счастьем!

— Денег у тебя было достаточно. Ровно столько, сколько тебе нужно.

— Денег всегда ровно столько, сколько нужно. Кому-то нужно больше, а кто-то доволен и тем, что имеет, — принялся рассуждать вслух Казимир Иванович, — я всё-таки о другом.

— О чём? — уныло протянул Испытуемый.

— О том, кто ты, Казимир Иванович? Стыдно тебе за твою жизнь или есть чем гордиться в ней? Или, может быть, есть и за что стыдиться и есть чему восторгаться?

— Сбереглась ли твоя бессмертная душа или истёрлась о будни. Откуда ты выводил поступки свои? Из души или холодного расчёта?

Испытуемому на стуле стало нехорошо! Он очевидно терзался всё больше и больше от этой беседы. Он видел её важность и не понимал, для чего она нужна.

Тело его ёрзало по стулу, вихрь чувств и мыслей снова превратился в маленький крутящийся ураган и заполнил комнату.

Но главного он никак не мог сформулировать. Произнести такое, чтобы укрепиться духом и пройти нынешнее испытание.

Жизнь его, длинная и извилистая, начала постепенно проявляться разными эпизодами, однозначными и не очень, приятными. И теми, о которых он позабыл, выгнав их вон из памяти.

— Жил как все, — проговорил Испытуемый и вздохнул.

— А помнишь свой сон? Про девушку Юлю? — не унимался дотошный Казимир Иванович. Испытуемый кивнул и вытер глаза рукавом пижамной рубахи.

— Так и не встретил её, — отметил полушёпотом Испытуемый и ещё раз протёр глаза рукой.

Свет настольной лампы падал на сгорбившуюся фигуру. На опущенную седую голову. Выхватывал из темноты неровную линию плеч в пижаме.

Казимир Иванович наблюдал себя из своего таинственного сумрака и думал: «Неужели это я? Отчего я такой неуверенный и неготовый к этой встрече?!».

Тут же себе ответил: «Редко кто готов! Знаем твёрдо и верим, что будет день завтрашний, похожий на сегодняшний, как сегодняшний похож на вчерашний!».

Мысли его затуманились и подступила грусть: «Но когда-то будет перемена, ожидаемая, но вместе с тем неожиданная, и исчисление дней для всякого кончится!».

— Наверное, я умер. — голос Испытуемого прозвучал громко и чётко. Он подобрался, выпрямился на своём стуле и стал говорить, обращаясь к судящей стороне:

— Но я не готов к смерти. И никто не готов. Теперь я вижу, что она не похожа на сон. И мне тяжело об этом думать.

— Я жил, как и другие — то торопясь, то не зная, куда девать время. Много ли радости было у меня, много ли счастья? Я не знаю!

— У меня остались только память и страх. Память о счастье, хотя это не само счастье. И страх за неотвратимо укорачивающуюся жизнь.

— Что ты хочешь от меня? Чтобы я покаялся и исповедался перед тобой? Так я этого не умею, не приучен!

— Говори, — попросил Испытуемого Казимир Иванович, — продолжай, пожалуйста!

— Я и говорю, что я вам неинтересен.

— Я такой, как все, как Ионыч из шестой палаты, как Пётр Семёнович из восьмой. Мы жили, пожили, да ничего не нажили. Наше время кончилось ещё лет тридцать тому назад, а к новому мы до сих пор не привыкли!

— Был ли я добр? Наверняка!

— Был ли я злым? Тоже наверняка!

— Грешил ли я? Опять-таки, наверняка!

— Осознаю ли я это? Теперь точно осознал. Здесь, перед вами.

— Хочу ли я это осознавать? Нет, не хочу!

— Эти мысли затмевают остатки света в моей душе. Мы все идём по жизни сюда, усталые и равнодушные, и не знаем, в какой момент между прошлым и будущим остановимся, чтобы встретиться с вами и поговорить.

— Отпусти ты меня, мил человек!

Испытуемый смотрел прямо в лицо Казимир Ивановичу. Глаза его были наполнены мольбой и слезами. Он скрестил большие руки в нечистых пижамных рукавах на груди своей, крепко прижав ладони к куртке.

Судья смотрел на него и чего-то ждал ещё, но Испытуемый молчал.

Тогда Казимир Иванович сказал:

— Иди.

Потом встал, нащупал кнопку на ламповой подставке и выключил свет.

Старик очень устал! Ему не хотелось уходить от этого стула. От стола с одинокой лампой, от привычной сумрачной неизвестности.

Испытуемый сделался родным ему существом. Всё знающим о нём, всё понимающим о нём и ни разу не осудившим его. Хотя, наверное, было за что! За оставленную в другом месте жизнь и за суровые воспоминания о ней.

«Ну что ж, сказать больше нечего!» — подумал Казимир Иванович. Принялся ощупывать глазами темноту в надежде что-нибудь там увидеть. Надежда не оправдалась — оттуда проистекали звенящее молчание и сгустившийся сумрак.

Всё здесь затаилось в ожидании, когда Испытуемый слезет с этого шаткого стула и начнёт своё движение в выбранном направлении.

«К выходу? К исходу? Куда…?» — вопрошал внутри Казимира Ивановича комок сжавшихся в страх неизвестности нервов.

Казимир Иванович опёрся рукой на стол в намерении подняться, но не поднялся, а откашлялся и всё-таки спросил неизвестно кого.

— А можно мне узнать… что это за место? Где я нахожусь? — он подумал о нескромной сути вопроса из-за ясности ответа. Но не смог сдержать себя и добавил — В каком учреждении?

— Не у кого спрашивать, — издалека словно ветром принёсся слабый звук ответа. Спрашивающий находился уже в другом месте. Но уши опустошённого Испытуемого услышали его, — пройдите к вратам!

— А разве вы меня не направите? — ещё раз спросил Казимир Иванович без всякой надежды быть услышанным. Скорее даже не произнёс, а подумал про себя. Он совсем загрустил, понимая, что отвечать больше ему не станут.

Казимир Иванович встал. Потоптался около стула, определил маршрут в обход невидимого стола справа.

С теплотой постарался запомнить напоследок это загадочное место. Лампу с родным конторским изгибом. Но не стал стараться, вздохнул и пошёл.

Вся скромная обстановка собеседования уехала куда-то назад и в сторону, как уезжают декорации с театральной сцены.

Сначала он учащал шаги, инстинктивно стараясь не опоздать. Потом пошёл медленнее, прогулочным темпом.

Вокруг него плыл туманный сумрак, в котором ничего не ощущалось. Была полная тишина: не было звуков ходьбы, ни ударов сердца, ни учащённого дыхания, каковые случаются при быстром и долгом передвижении.

Казимир Иванович решился закрыть глаза. Заложил руки за спину и побрёл своей тайной тропой. Он вспомнил любимые прогулки в парке имени Свиридова, где он некогда нагуливал аппетит, сон, и прочие полезности для организма.

«Стой, раз, два!» — родилось у него в голове Казимира Иванович. Мужчина встал и открыл глаза.

Перед ним были две двери. Широкая и узкая! Обшарпанная и очень обшарпанная. Торчали прямо посреди сумрачного тумана.

Та, что шире, была не заперта, в ней просвечивала щель, и она даже время от времени глухо постукивала, как будто от сквозняка, хотя никакого движения атмосферы не было.

Старик подошёл к ней. Рука его потянулась и дотронулась до поверхности — холодной на ощупь и бугристой от странной резьбы на ней.

Казимир Иванович нащупал на двери металлический цветок и рядом чуть большее металлическое лицо с провалами для глаз. С широко открытым ртом и языком, вывалившимся оттуда.

«Что я ищу? Ответа или покоя? Или просто мне надо встать, передохнуть и брести дальше в неизвестность среди этой вечной серой тьмы?».

Рука его дрожала на отполированном лбу металлической головы, торчащей из украшения на двери.

«Здесь нет места усталости и отчаянию, к чему мне отдых!» — сказал он себе в очередной раз и пошёл к узкой двери.

Испытуемый опять вытянул руки перед собой и упёрся в неровные вертикальные доски двери.

Она была наглухо закрыта. Старый сторож стал искать ручку или замок на ней, но ничего такого не нашёл.

Старик стоял вплотную к двери, упёршись лицом в неё, и изучал в оцепенении ближайшую доску. Он разглядел какие-то неясные неровности в темноте и больше ничего!

Испытуемый ещё раз толкнул дверь, но она даже не шелохнулась! Тогда Казимир Иванович повернул к широкой двери, сделал к ней шесть шагов и толкнул её. Та легко поддалась его усилию, распахнулась на всю свою ширину, и Испытуемый вошёл в неё…