Тёмный Восход

Глава 16. Соль мажор

Василий любил гитарный аккорд соль мажор.

Он медленно провёл большим пальцем руки сверху вниз по гитарным струнам. Слушал, как басовая соль украшала низким тоном мажорный и оттого светлый аккорд.

Затем Ангел поменял положение пальцев на грифе. Склонял голову ближе к инструменту. Закрыв глаза внимательно слушал стройный и благозвучный аккорд на основе до мажор.

Точного названия он не помнил, но оно было "страшным". Септ аккорд или даже что-то с повышенной «ундицимой».

Василий не любил чистый звук открытой струны. Потому что он начинает гулять по всей неровной гитарной деке. Звучит уж очень объёмно, и оттого не выразительно.

Зато, если зажать указательным пальцем ми на пятом ладу второй струны и тронуть её, то можно получить настоящее наслаждение. Звук сочится и капает густой, сладкий, как падающий мёд с чайной ложки.

Василий тянул эту ми для мяукающего бенда и слушал звучание до бесконечности. Звук плыл и истончался в глубине инструмента, как голос живого существа, молящего о чём-то своём.

Жёлто-оранжевый лучи редкого в эту пору солнца влетели в окно. Они бродили по пыльному воздуху и утыкались в светло-зелёные унылые обои квартирной стены.

В струях света взмывали вверх и планировали вниз мелкие пылинки.

Около окна стоял небольшой письменный стол и стул одинакового плотного бежевого цвета. На столе возвышалась белая лампа с абажуром. Под ней лежала открытая на семнадцатой странице тонкая книга.

Створка окна, выходящая в комнату, была приоткрыта. На ставню неуклюже была накинута занавеска. Поэтому свободно ставня двигаться не могла, наверное.

Дуновения холодного ветра из открытой форточки были слабыми. Но силы их доставало для страниц в книге. Листы шевелились и пытались перевернуться. Но опадали на своё место.

На стуле, чуть сбоку от стола сидел Ангел Василий. Тонкими пальцами трогал гитару и слушал её.

Она была великолепна — верхняя дека из массива ситхасской ели. Корпус розового дерева удобен и достаточно лёгок.

Левая рука держала гриф из клёна, гладкий и идеально отстроенный. Форма его была не толстая и не тонкая, с чёткими, невыпуклыми ладами. Корпус покрыт глубоким лаком и играл отблеском вечернего солнца на своих глянцевых боках.

«Да!» — подумал Ангел Василий. Склонив голову и широко открыв глаза, он слушал звук после удара по струнам.

«Гитара — хороша, не врёт!».

Он построил пальцами левой руки какую-то фигуру выше двенадцатого лада и опять тронул струны. Прислушался и услышал, как инструмент певуч и точен в верхнем регистре.

«Великолепно! Держит строй и всё тут!» — восхитился Ангел и задумался, чтобы такое ему исполнить.

Когда-то он был крепким любителем гитарной игры. То есть извлекал звук не простым ударом по струнам.

Василий применял некоторые приёмы и переходы между аккордами. В основном опирался на извлечения интересного и порой необычного звучания.

Поддержать подвыпившую компанию песней у него редко получалось. Да и то в те времена, когда он сам выпивал.

Всегда находились люди, которые громче играли. Лучше и звонче пели, Василий берёг свою гитарную любовь, особо не показывая её никому.

Народ чаще всего просил простых песен. Василий тоже их любил, но вот толком ничего дать не мог. Потому как текстов целиком никогда не мог запомнить.

Наверное, в душе он был настоящим музыкантом, для которого инструмент был всем. Начав за здравие в своих песенных упражнениях на публике, ангел терялся в словах.

Бросал играть на полуслове и искал, кому бы поскорее отдать гитару. Для более бойкого поддержания компанейского духа.

В гулкой квартире с грохотом и эхом ожили часы с древней кукушкой. Они отбили три часа пополудни и долго ещё успокаивались, производя в пустоту негромкое внутреннее жужжание.

Ангел, кряхтя и с неудовольствием, отставил от себя инструмент. Ещё раз окинул взглядом гладкие обводы, погладил струны рукой. Затем поднялся и аккуратно положил гитару на небольшой диван, стоящий у стенки напротив.

Василий подошёл к столу и всмотрелся в книгу, лежащую открытой на пыльной поверхности. Он увидел стихи:

«…с именем моим не будет покоя,

с песней моей ты не уснёшь,

там, где должны быть свобода и воля,

опутает нас бесконечная ложь…»

Наверху было отчёркнуто малиновой строкой, по-видимому, имя автора. Его звали странно и совершенно бессмысленно — Эйссер.

Василий увидел этого Эйссера — маленького человечка, наполненного всяческими страданиями о своей безызвестности. Невысокий и чернявый, он всё время двигался и суетился.

Вбегал во всяческие учреждения. Носился по ним, хлопотал и совал под нос недовольным редакторам листы с отпечатанными текстами.

Редакторы принимали их и едва взглянув, отодвигали обратно. Через некоторое время недовольный поэт удалялся от них.

Часто огорчённый и несолоно хлебавши. Он, как и любой творец, искал славы и денег, искал и не находил.

Времена изменились!

Они то ли улучшились, то ли ухудшились для поэтов. Так вышло, что их развелось очень много, и заявить о себе стало легко. Но без всякой личной пользы!

Эйссер этого никак не хотел принять, так как родился и возмужал при других обстоятельствах и нравственных запросах. Во времена его юности к пишущим стихи отношение было почти благоговейное.

Но он тогда и не помышлял о творчестве. Его стихи были, возможно, и неплохи, но поэтическая стезя для человеков теперь стала далеко не главной.

Стерев из своего сознания печальное зрелище мятущегося поэта, Ангел Василий вздохнул. Нашёл на столе чистый лист бумаги и чернильное перо.

Он сел на стул, положил лист перед собой на свободное место стола и опять задумался. Надо было оставить важную записку хозяину квартиры. Который должен был появиться здесь через два с половиной часа.

Отщёлкнув замок, он ворвётся в своё когда-то любимое жильё. Бросит на комод в прихожей пальто в капельках от растаявших снежинок.

Скинет красивые ботинки и быстрым шагом подойдёт сюда, к столу. С изумлением уставится на записку, возьмёт её в руки и оглянется. Как будто автор текста притаился сзади него.

Это Василий видел. Но вот текст записки для него он пока не понимал и не ощущал.

Ангел сжал губы и сел на стул. Он нашёл свободное место на столе, аккуратно положил лист и принялся писать.

Василий вывел красивым почерком на бумаге:

«Уважаемый Олег Петрович! Прошу Вас не удивляться сему письму и прошу Вас прочесть его обязательно!

Так как от Вашего будущего решения по предмету, описанному в оном, будет зависеть многое, почти всё. И в Вашей дальнейшей жизни, и в жизни Ваших близких, а также в судьбе очень многих людей, включая…».

Ручка замерла. Василий приостановился и задумался кого бы сюда вписать. Он решил начать с людей, которых Олег Петрович боится и уважает в силу сложившихся служебных отношений.

Ангел начал выводить полностью имя, отчество и фамилии столбиком, по одной персоне на строчку. Должности же он сокращал и коверкал, уповая на сметливость будущего чтеца и на его природное чутьё.

После двадцатой записи очередного человека бумага грозилась окончиться, и Василий подумал, что сложившегося перечня людей и чиновников уже достаточно для уверенности в точном прочтении его записки.

«Хватит!» — решил Ангел, перевернул листок бумаги и перешёл к главной теме своего письма.

«В далёкой стране Венесуэле в тюрьме Виста Хермоса в камере номер девять на полу по совершеннейшей нелепости находится наш соотечественник — Казимир Иванович!

Его положение отчаянное! Он не говорит по-испански! А если б даже и говорил, то ни коим образом не смог бы пояснить, как он туда попал.

Ему нужна помощь, и помощь срочная!

Я прошу Вас, уважаемый Олег Петрович, исправить эту оплошность и вернуть сего российского гражданина на Родину! Я знаю и уверен, что это в совершеннейшей Вашей возможности!

Осознавая исключительность и неожиданность просьбы, хочу подтвердить Вам с нашей стороны некоторое участие в Вашем нынешнем расположении.

Предполагаемое участие, возможно, будет настолько спасительным от того благого дела, которое Вы способны учинить для указанного лица, что Вы и представить себе не можете!

Между тем для Вашего представления о том, какие сферы заинтересованы в возвращение этого гражданина РФ на её территорию. Для сего факта подтверждаю степень нашей информированности обо всех Ваших земных делах и приключениях.

Вплоть до отношений с господином Дюном, включая просьбу Вам от некоего лица о вспомоществовании ему, вашему приятелю Роману Акакьевичу!

Будьте так милосердны, уважаемый Олег Петрович, к судьбе бедного и очень нужного на Родине далёкого пленника — Казимира Ивановича!

Это Вам и зачтётся, и за это Вам благодатью воздастся! Аминь!».

Письмо было завершено! Василий его прочёл два раза и остался недоволен некоторой порывистостью изложения.

Понимая характер очень важного человека, Олега Петровича, он очень надеялся на благополучный исход дела. Ангел знал, что последний, пребывает в некоей сумятице и нервозности от недавних происшествий с ним.

Василий верил, что получатель письма отойдёт от привычной жизненной схемы «Ты мне, я тебе» и пойдёт навстречу пожеланию из этой записке.

«И всё же хотелось быть убедительней, даже, может, и для себя самого», — подумалось Ангелу Василию.

Нужно наговорить, верней описать светлые перспективы для спасения Олега Петровича из его нынешней ситуации, да и вообще спасти заблудшую душу. Но Василий понимал пределы своих полномочий и никогда за них не выходил.

Ангел поднялся со стула. Аккуратно сложил листок пополам и поставил его на книжку.

За окном на тонкой ветке сидела нахохлившаяся птица и недобро посматривала внутрь квартиры. Видела она Василия или нет тот не понял.

Дунул ветер, ветка раскачалась, и птица улетела. От этого порыва воздуха от окна записка Ангела завалилась набок.

Василий поморщился. Схватил сложенный листок и унёс в прихожую. Там положил на комод, придавив крупным камнем розового цвета.

Он решил, что теперь-то Олег Петрович уж точно обратит внимание на его послание и прочтёт столь трепетный текст. После этого он вернулся в комнату со столом, стулом и инструментом. Подошёл к дивану и хотел было поднять гитару, но не сделал этого, а только вздохнул и исчез.

Квартира когда-то принадлежала матери Олега Петровича. В ней он рос, мужал и отсюда стартовал в большой и грязный мир, где довертелся, докрутился до немыслимых высот.

Две комнаты и крохотная кухня, обставленные когда-то покойной матушкой были тайным гнездом Олега Петровича. Нынешний крупный руководитель иногда прятался здесь от всяческих невзгод и тревог.

Так когда-то, давным-давно он скрывался здесь же, в детской, в тёплой постели от ночных страхов под одеялом.

Место было в нынешней жизни уважаемого Олега Петровича уединённым, тайным и почти мистическим. Тут он пребывал в состоянии человека, свободного от кандалов, прибивающих его к уже пройденной и заслуженной жизни.

По квартире мог ходить голым, читать стихи, играть на гитаре, вслух ругать кого угодно или даже просто гримасничать перед зеркалом. За порогом квартиры матушки наш хозяин жизни становился лицом ответственным.

Правильная, принятая в соответствии с занимаемым положением жизнь ожидала его вне этих стен. Во внешнем, завязанном на нём мире, где окружающие с подобающим осознанием относились к значительности Олега Петровича.

В этот раз Олег Петрович мягко прикрыл за собой входную дверь. Старался не хлопнуть ею, чтобы назойливая соседка не услышала, что в квартире кто-то появился.

Хотел бросить пальто на комод, но остановился. Большой розовый камень лежал на нём сверху сложенного листка бумаги.

Мужчина невольно удивился. В прошлое посещение здесь ничего подобного не было. Особенно этого, размером с небольшой булыжник, странного цвета камня.

Нехорошее, даже дурное, предчувствие зашевелилось в душе вошедшего, но раньше времени паниковать не имело смысла. Олег Петрович снял с себя пальто, скинул лакированные ботинки, схватил бумагу с камнем и прошёл в комнату.

Там как будто бы всё было по-прежнему, только окно приоткрыто, и из-за этого в квартире казалось достаточно холодно.

Положив предметы из своих рук на стол, Олег Петрович засуетился около окна, одёргивая занавеску и закрывая раму на старый, непослушный шпингалет.

Затем он придвинул стул к столу, сел на него, развернул лист записки и принялся внимательно изучать его содержание. Прочтя раза два или три, Олег Петрович опустил от недоумения руки вниз и призадумался. На лице его отразилась гримаса отчаяния.

Им играли! Причём у неведомых затейников находились аргументы, которым он не мог ничего противопоставить.

И значит, они были гораздо сильнее его, а этого Олег Петрович не любил. Он думал, что его время оставаться пешкой в чужой игре давно прошло!

Уже лет двадцать как он сам расставлял и перемещал фигуры на жизненных досках. Будучи удачливым игроком, конечно, он рисковал временами, но рисковал аккуратно.

Ва-банк давно уже не ходил, заботясь о том, чтобы потери были наименьшими. Риск — дело благородное, только Олег Петрович к благородству давно уже отношения не имел.

Ему были известны правила и участники! Игра всех устраивала и всем приносила немалую, а иногда, прямо сказать, огромную выгоду.

От этих правил объявилась тонкая прослойка вершителей и устроителей общества в свою пользу. Олег Петрович ощущал себя до недавнего времени уважаемым членом его.

Нельзя сказать, что он был счастлив от этого своём спокойствии и уверенности. Но доля самоуважения выросла в нём до непомерных размеров. И вдруг всё оборвалось!

В этот раз разыгрывалась неведомая, филигранная партия, по абсолютно иным правилам. С использованием чего-то совершенно необыкновенного, неведомого.

Даже, можно сказать, потустороннего. Во что трезвый и скептический ум Олега Петровича верить до сих пор отказывался.

Розовый камень лежал перед ним на семнадцатой странице поэтического сборника и своим видом надсмехался над Олегом Петровичем.

Кто автор этого послания? Как эта записка с камнем гадкого цвета попала в запертую квартиру?

Кто такой этот венесуэльский пленник? Откуда такая осведомлённость о его приватных делах и встречах?

Перед столом сидел грустный, поникший человек с опущенными плечами. Вопросы роились в его голове е и не находили ответа ни в нём, ни в окружающей родной обстановке.

Но самое главное: в полном тумане находились последствия непослушания и невыполнения этих странных просьб, обрушившихся на Олега Петровича в последнее время. Мир, выстроенный им с таким усердием и тщательностью оказался необыкновенно хрупким.

Мужчина вздохнул и покачал головой. Затем достал телефон, набрал на нём номер и поднёс к уху в ожидании соединения.

Но вызываемый абонент не взял трубку.

Олег Петрович смачно выругался. Встал со стула и прошёл на кухню, где наполнил электрический чайник водой. Поставил его на нагревающую подставку и включил.

Он присел за круглый стол. На нём была цветастая матерчатая скатерть. Огромным бежевый абажур свисал сверху.

От него в потолок уходил чёрный трос. Вокруг троса спиралью вился белый провод.

Мужчина придвинул к себе красивую чайную чашку и стал трогать указательным пальцем тонкую серебристую ложку в ней. Ложка от этого производила периодический звук удара о фарфоровую поверхность.

Чайник, наконец, забурлил, замигал разноцветными огоньками и с щелчком отключился.

Олег Петрович встал и собрался, было, устроить себе вкусный чай, но в это время завибрировал телефон.

— Здорово! Да, звонил! Есть к тебе одно дело…

Говорили они минут двадцать. Олег Петрович, начав разговор по-деловому, закончил его на ноте умолительной и просящей.

Абонент, не понявший такого напора от старого товарища, в конце концов нехотя согласился. Разговор был окончен.

Мужчина на кухне выглядел теперь плохо. Лицо пошло красными пятнами, глаза лихорадочно блестели.

Он бросил мобильник на стол. вскочил и как лев в клетке принялся бродить взад-вперёд по маленькой кухне.

— Ну, если тебе очень надо…! — передразнил он того, с кем говорил мерзким фальцетом.

— Мне это нафиг не надо, мой друг Макарий! — он встал у окна и начал говорить в него. — Но, если б ты знал! Если б только ты знал…какие чудеса есть на свете.

Олегу Петровичу захотелось смачно выругаться и сплюнуть на пол. Но он этого делать не стал. Побоялся поганить родное гнездо, где бы покойная мать его б не поняла.

— Дюн, Дюн! Что за джокера ты получил? И где ты, как тебя достать? — тихо проговорил он, глядя в белое окно…