Тёмный Восход

Глава 15. Просители Часть 1

«Муть жизни всё-таки лучше ясности смерти», — рассуждал про себя Анатолий Ненасытный.

Он прохаживался по террасе дачного домика, прислушиваясь к скрипу досок на полу. Звук был сухим и надтреснутым, похожим на мысли в его голове.

Его терзала неопределённость. Терзала уже не в первый раз. Всё из-за этого внезапного появления Романа Акакиевича Дюна — старого студенческого друга.

Толян хромал на правую ногу. От этого он хватался за разные подпорки, попадавшиеся на его пути: перила, спинки стульев и даже за стены.

Техник-смотритель доковылял до кресла и с облегчением опустился в него.

Толик скрестил руки на груди, спрятав их в рукава куртки. Он опустил голову в капюшон — так, что из-под него торчал только кончик носа, красного от ветра и зимней стужи.

— Простите, к Роману Акакьевичу — это куда?

Толик откинул капюшон и поднял небесно-голубые глаза. Перед ним стоял необыкновенный человека. Тощая фигура незнакомца слегка склонилась над ним.

Необыкновенность склонившегося к нему заключалось в том, что этот человек был лицом одухотворённым. Его ласковые и внимательные глаза с каким-то особенным прищуром, осматривали Анатолия с ног до головы.

Руки, скрещённые в пальцах, пошевеливались у маленького подбородка. Лицо мужчины излучало расторопность и всякое возможное угодие в случае доброго к нему расположения.

Анатолий невольно засмотрелся на его руки.

Из собранных ладоней мужчины, словно капли крови, вывалились небольшие гранатовые четки. Они рассыпались бусинками по тыльной стороне его кисти, поблескивая в скудном зимнем свете.

«Отец святой, что ли!» — промелькнуло в голове у Толика. Но одежда гостя совсем не походила на церковное облачение, и он поспешил прогнать эту мысль.

Человек продолжал стоять над Анатолием. Он хлопал небольшими водянистого цвета глазами и явно нервничал.

— Здравствуйте, — сказал Толян.

— Ах, да. Добрый день, — неуверенно промямлил тощий и слегка переменил позу, склонившись теперь перед техником-смотрителем в явной форме.

— Как же вы так неслышно…?! — удивился Толик.

Но не стал продолжать пустую фразу. Махнул рукой в сторону входной двери с террасы в домик и мотнул подбородком.

— К Роману Акакьевичу — это туда! Вон в ту дверь!

Одухотворённое лицо, было, вскинулось идти, куда ему указали, но вдруг осеклось. Человек повернулся к Толику, и, явно сомневаясь в своём праве на такой вопрос, проникновенно спросил:

— Как он сегодня, в добром расположении духа? Не суров ли?

— Не знаю, — вежливо отозвался Толян. — я его сегодня не видел!

Фраза, казалась, потрясла тощего мужчину. Он уставился на Анатолия и минуту молчал, переваривая услышанное. Глубокая дума отразилась на бледном лице с мелкими чертами.

Губы незнакомца зашевелились в беззвучном шёпоте, бусинки чёток в его в руках затряслись и побежали вверх.

Наконец, одухотворённый человек пришёл в себя и спросил негромко:

— А он вообще там?

Толик пожал плечами и улыбнулся для ободрения неожиданного посетителя:

— Там, там!

«Проситель!» — окончательно утвердилось определение в голове сибайского техника-смотрителя.

Мужчина набрался храбрости. Напустил на себя серьёзность и со словами: «Я всё-таки схожу!» отправился к входной двери в дом. Перед нею он встал, помялся, вздохнул и костяшкой пальца, произвёл лёгкий стук по дверной поверхности.

Толик с интересом наблюдал за развитием сюжета. Реакции никакой на стук не последовало. Тощий стал мяться перед дверью, перебирая ногами на одном месте, точно скаковая лошадь перед забегом.

— Вы сильнее стучите, сильнее, он там! — подбодрил его Анатолий.

Мужчина добавил ещё одну костяшку и пару раз стукнул несколько сильнее.

— Кто там?

Голос господина Дюна прозвучал неожиданно громко и отчётливо. «Проситель» приоткрыл дверь, внёс туда свою голову по самые плечи и с мольбой в голосе спросил:

— Разрешите, Роман Акакьевич!

— Входите, раз уж пришли!

Тощий весь втиснулся в дверную щель. Повернулся, и бросил последний взгляд на Анатолия — смесь удовлетворения и некоей озабоченности.

Толик хотел помахать ему рукой, но дверь за просителем захлопнулась. На веранде снова воцарилась покойная зимняя тишина.

Толик запахнулся поглубже в меховую накидку. Взял расписную чашку и подставил её под носик электронагревателя. Нажал кнопку сбоку, глядя на чёрные цифры температуры воды.

Ничего не произошло… Он вдавил кнопку сильнее.

На этот раз из носика полился кипяток. Толик наполнил чашку, плеснул заварки и замер за столиком в предвкушении. Его ждало маленькое чудо: горячий пар, глоток ароматного крепкого цейлонского напитка и тишина.

Анатолий уже протянул руку, чтобы подобрать два белых маленьких кирпичика из пачки сахара…

И тут идиллия рухнула.

За перилами веранды поднялась какая-то возня. Случился топот ног, раздались призывы не торопиться, чтобы не уронить.

Чьи-то шаги заскрипели и затопали по лестничным ступеням. На веранду взобрались двое: немолодые, сердитые мужчины. Они тащили длинный, продолговатый и плоский предмет, тщательно обёрнутый в специальную бумагу.

Предмет был тяжёлым и неудобным в переносе, особенно для заднего человека. Он суетился, заглядывал вперёд то с левой, то с правой стороны от плоскости вещи.

Пара влезла на площадку террасы и остановилась посередине, тяжело дыша. Передний мужик с раскрасневшимся лицом зло взглянул на Толика. Увидел его готовность к чаепитию и гневно выкрикнул высоким голосом:

— Куда ставить?

Толян онемел. Он сидел, не слыша вопроса, открыв от удивления рот. Рука застыла над коробкой с сахаром.

— Слышь ты, оголтелый! Куда ставить, я тебя спрашиваю? — повторил мужичок. Но ноги уже несли его к стенке с дверью, куда скрылся предыдущий «проситель»

Только тогда до Толика дошла суть вопроса. Он вскочил, чтобы прийти на помощь этим двоим, измученным своей странной ношей.

— Так, туда и поставьте! К стенке прислоните!

С глухим стуком предмет опустили на пол короткой стороной и опёрли о жёлтую стену. Мужики сразу принялись развязывать верёвки и сдирать бумагу.

— Нехорошо всё это, нехорошо! — услышал Анатолий глухие причитания заднего переносчика, более мелкого. Тот с унынием рвал и срывал бумагу.

— Не ной! — сердито оборвал его передний. — Мы люди маленькие: нам сказали взять и доставить, вот мы взяли и доставили!

После этого он подошёл к Толику и посмотрел в его глаза взглядом строгим и изучающим.

— Вижу, по адресу мы явились! — заключил он, оторвавшись от обомлевшего под тяжёлым гипнотическим взглядом Толика.

Но тут же добавил:

— Вам, дорогой вы мой, курить надо поменьше, а также рассуждать про себя. Думы, они портят душу и кровь. А вам надо быть молодцом в будущем, возможно, даже в ближайшем.

Пока Анатолий переваривал этот совет, второй мужичок с громким хрустом сминал бумагу в один ком.

— Ну что, Луис, всё? Распаковал? — первый явно повеселел. Его рыжие, цвета опала, глаза на выкате заблестели от возбуждения:

— Какая красота! Какая силища! Роман Акакьевич будет рад. Несказанно рад.

Он ликовал — то ли оттого, что избавился от тяжести ноши, то ли от гордости за выполненную работу. Посмотрев ещё раз на Толика, мужчина поднял на прощание руку.

После махнул второму, уныло стоящему неподалёку с комом бумаги под мышкой, мол, пошли. Оба странных переносчика быстро исчезли с террасы вон.

Мужчина с рыжими волосами вцепился зубами в горло несчастного еретика. Его левая ладонь железной хваткой сжала кисть вытянутой назад руки противника. Обнажённое тело натягивалось на выставленное вперёд и упёршееся в спину колено.

Кисти обоих грешников окаменели в схватке. Напряжённые суставы выпирали, вены вздулись как тугие жгуты. Натянутые сухожилия рвались от животной страсти к смертоубийству.

Но в этом месте смерти не могло быть!

Флорентиец вцепился свободной рукой в рыжую шевелюру Джанни. Он пытался отодрать его голову от своего горла. Но мощную шею Джанни Скикки, казалось, никакая сила не в состоянии перебороть.

Пальцы левой руки рыжего сгребли в складки кожу сбоку, на рёбрах несчастного алхимика Кавальканти. Он изгибался в крике от ужаса происходящего.

Джанни Скикки здесь не мог никого уничтожить. Но он неивствовал в дикой злобе и у него не было иного выхода. Безумие овладело флорентийцем, убив в нём человека.

Но, впрочем, никто тут не оставался человеком. У десятого рва находились лишенцы и фальсификаторы. Для них времени больше не существовало.

Эти двое дрались до полного измождения вздутых мышц уже более полтораста лет, изумляя глядящих на них совершенством обнажённых тел и страстью роковой борьбы.

— Да, здесь смерти нет! Но есть вот этот ужас! — прошептал Анатолий, не в силах отвести взгляд. Его сияющие глаза расширились от грандиозного воплощения антимира, в котором дрались эти двое.

— Как нет смерти? Это и есть смерть, — господин Дюн стоял чуть сзади Толяна, — посмотри, как она прекрасна. Сколько эмоций, борьбы, страха и безумия.

Толян молчал, всматриваясь в сплетённые тела.

— И это лишь слабый отпечаток в человеческом изумлении. Результат того, что представил обыкновенный смертный о вечности, которую нельзя вообразить.

Его приятель скрестил руки на груди, и с какой-то тёмной радостью, внимал битве двух грешников.

— Мне кажется, — прервал молчание Анатолий, — это не просто борьба! Эти двое — части одного целого. Половинки единого, обречённого на вечное страдание. Они сами себя прокляли, поддавшись гнусности и минутному порыву.

Он обернулся и посмотрел на Романа:

— В жизни — минута, а здесь — окаянная вечность. И в этом… ты прав! Есть некая извращённая гармония.

— Эх, мой друг Анатолий, гармония не может быть извращённой! — отрезал Роман Акакиевич. — Она либо есть, либо её нет. Тут каждый выбирает для себя!

В это время зазвонил мобильный телефон. Дюн прервался на полуслове, вытащил аппарат из кармана и впился взглядом в экран. Номер не определился, но всплыло короткое сообщение:

«С вами будет разговаривать лицо особой важности! В течение пяти минут!».

Минуты как раз истекли. Олигарх нажал на значок вызова.

— Добрый день! — произнёс Роман Акакьевич. Внимательно выслушав звонящего, он как-то окислился лицом. Анатолий увидел, как глаза его сузились, под кожей на лице заходили желваки.

— Нет! — выговорил Дюн, и его голос теперь звучал ясно, громко и устрашающе неторопливо. — Я к вам никого не посылал! Но пожелания законны и требуют удовлетворения! Безоговорочного!

Он сделал паузу, после продолжил, чеканя каждое слово:

— Да, до шестого января! Вы же на нашей стороне, не так ли?

Трубка что-то невнятно пробормотала в ответ. Постепенно лицо Романа смягчилось, вернув себе привычное удовлетворенное выражение:

— Я буду ждать подтверждения ваших слов, — уже спокойнее добавил он, — пусть ваши помощники свяжутся с моими и обговорят детали дела. Прямо сейчас. Я не понимаю, о каких ночных просителях вы говорите. Давайте оставим эту тему!

— Спите тихо и спокойно. Здоровый сон — залог правильных и полезных дневных дел. Всего хорошего! — закончил разговор наставительным тоном господин Дюн.

Олигарх осторожно положил телефон на стеклянную поверхность столика рядом с чашкой уже остывшего чая. Роман попытался снова погрузиться в созерцание борьбы грешников, но не смог, магия была разрушена.

Он тяжело вздохнул и сел в кресло. Там достал чистые листы бумаги и ручку. Положил один листок на колено и начал по нему водить ручкой.

Толик тоже оторвался от разглядывания картины. Он присел рядом. Ему не нравилось роль «свиты» студенческого товарища, взлетевшего на недосягаемую высоту.

Толян посмотрел на Романа. Тот сидел, закинув ногу на ногу, с белыми листами на коленке. Это до удивления напомнило древний сюжет, когда-то виденный Анатолием.

«Ленин в Смольном» — всплыло в уме название очень популярной в своё время творения. Толик хихикнул, издав средний между хрюканьем и иканием звук!

Роман Акакьевич поднял на него непонимающий взгляд. Посмотрел суровым взором и опустил голову опять к листам.

— Понимаешь ли ты, Анатолий, как жизнь наша изменится в ближайшее будущее! — пробурчал олигарх, не отрываясь от письма.

— Так куда уж лучше! — отвечал Толик с горьким вздохом, — Ты и так изменил мою жизнь до полной её неузнаваемости. Чем я занимаюсь?! Ничем! Возишь меня как декоративную собачку повсюду с неясной для меня целью. Зачем я тебе? Какой тебе от меня прок?

Роман Акакьевич что-то дописал, наконец отложил ручку и откинулся в кресле:

— Ты жалуешься, Толя?! Странно. Сейчас у тебя всё есть: персональная машина, которая стоит больше всей твоей прежней жизни, внимание людей, до которых тебе раньше было как до звёзд… О тебе пишут, тобой интересуются!

Дюн остановился, подумал, затем продолжил:

— Ты нужен мне, вот и всё. Или тебе хочется обратно в свой Сибай?

Анатолий промолчал. В Сибай ему пока не хотелось, хотя мыслишки о былом убогом счастие порой посещали его. Он потёр переносицу, ясно понимая: его душе теперь неуютно ни здесь, ни в любом другом месте.

— Рома, я потерялся, — глухо, по-детски начал Толик, — меня нет ни в прежней спокойной жизни, ни в этой, которую ты для меня придумал. Меня теперь нигде нет! Я потерял желания, я не знаю чего хочу!

Его приятель задумчиво покачал головой:

— Это ненадолго. Ничего не хотеть — это тоже надо уметь. Надо учиться жить и с этим. Потерпи, привыкнешь.

Он протянул исписанный листок Толику. Тот взял его осторожно. Поднёс к глазам, потом перевернул и всмотрелся в него.

На листке был выведен некий знак. Равносторонний треугольник, направленный вершиной вверх. Внутри него были изображены три спирали, берущие начало из каждого угла. Они закручивались по часовой стрелке, образуя вокруг центра листа пустое пространство.

В самом центре — крошечная точка, получившаяся из двух маленьких окружностей, вставленных одна в другую. Под ним убористым, но хорошо различимым почерком был выписан текст.

Толик всмотрелся в него и начал, шевеля губами, читать его:

«Отсюда была, есть и будет сила прошлого, настоящего и грядущего, берегущая судьбу.

Было болью — станет силой, было тенью — станет светом.

Пепел обернётся снова пламенем, из пламени родится уголь и увидишь, как ложь мешается с правдой.

Придёт враг, не бойся его, придёт друг, любящий тебя, будь осторожен с ним, ибо в словах его будет скорбь вселенская.

И эта скорбь о тебе! Отныне ты — прядильщик, плетущий себе дороги, и ты — путник, идущий по этим дорогам под сенью моей, хранящей твой дух, твою радость и твою печаль!»

Толян хмыкнул и посмотрел вопросительно на Романа. Тот улыбнулся!

— А это, друг мой Толик, оберег для тебя, — проговорил олигарх, — мало ли чего может произойти.

— Оберег, — медленно повторил Толик, словно пробуя слово на вкус, — а зачем он мне?

Роман поднялся, потянулся всем телом так, что в суставах раздался явный хруст, и подошел вплотную к Анатолию. Его взгляд изменился: еще секунду назад это были глаза озабоченного друга, но теперь они потяжелели и наполнились странным, пугающим светом.

— Ты человек не военный и не воинственный, дрался в последний раз в детстве, — произнес Дюн с мягким, но тяжелым нажимом. — храни этот листок у себя на груди. Чтобы тебе не навредили! Считай это моей причудой.

— Слушай, Ром, — Толик сглотнул, — я эти ваши вещи не очень понимаю.

— Понимать и не надо, Толя, — мягко, но с нажимом произнёс Дюн. Его глаза изменились, секунду назад они были глазами озабоченного человека, но сейчас вдруг потяжелели и наполнились каким-то странным светом. — Достаточно носить. Считай это моей причудой!

Толик пощупал листок пальцами. Бумага показалась странно плотной, почти как пергамент. Кончики пальцев от прикосновения к ней слегка закололо, словно от слабого разряда тока. Он опять сглотнул и неловко свернул лист, сунув его вовнутрь, за пазуху куртки…