Тёмный Восход

Глава 17. Из тюрьмы

Казимир Иванович сидел на бетонном полу камеры и смотрел в маленькое зарешеченное окно. Он видел кусочек голубизны неба с медленными верхушками пальм, надменно качающихся от ветра.

Это отвлекало от бетонного однообразия. Пальмы за колючей проволокой казались чужими, свободными и главное, абсолютно равнодушными к жалкой участи разглядывающего их заключённого.

Камера была тесной для десяти человек.

Русский арестант всё-таки думал, что ему повезло — тюрьма была битком набита людьми. Что творилось в других местах, он не знал, но догадывался о страшном человеческом переполнении.

Его ближайшими соседями по полу были трое: Рауль, мелкий молчаливый водитель грузовика, обвинённый в глупой краже, и два брата-близнеца, Педро и Хуан, не то и не в том месте что-то сболтнувшие.

Братья посматривали на Казимира Ивановича с оценивающим любопытством и лениво обсуждали загадочного русского, считая его между собой «белым» и «богатым».

El Ruso — так его здесь стали звать после того, как выяснилось откуда он.

Однажды, когда солнце уже садилось, окрашивая все поверхности в цвета апельсина, Казимир Иванович оторвался от бесконечного ожидания неизвестности на своей подстилке. Его руки зашевелились, он подобрал валявшиеся обрывки бумаги.

И из них сделал бумажного журавлика и маленькое подобие дракона. Поставил их на окно, и они загорелись алым кровавым цветом от уходящего солнца.

Латиносы потянулись смотреть и обсуждать невиданные игрушки. Зэки громко и быстро лопотали на испанском, весело окидывали взглядами старика, некоторые ободряюще хлопали его по плечам.

Бетонные стены здесь как барабаны — от них всё отражается и усиливается — голоса, шаги, прочие звуки. Даже тягучие мысли, казалось, отскакивали от них неясным низким гулом. В камере поднялся шум и ропот.

Во входной двери заскрежетали ключи. Она отворилась, и в помещение вошёл старый Эль Сархенто — сержант охраны, крепкий мужчина с лицом, похожим на стёртую сандалию.

Охранник прикрикнул на расшумевшихся арестантов. Те ему со смехом что-то отвечали, и один из них указал на шершавый подоконник.

Сержант подошёл к окну, поднял лицо и начал разглядывать две бумажные фигурки, стоящие там. Его щёки и лоб тоже приняли красный цвет заката.

Глаза живо, с интересом задвигались среди сетки морщин, осматривая произведения Казимира Ивановича. Он, не поворачиваясь, что-то громко спросил.

«El Ruso!» — ответило ему несколько голосов. Тогда служивый человек повернулся и приблизился к Казимиру Ивановичу.

Лицо его не было как обычно жёстким и равнодушным. В глазах зажегся интерес к странному заключённому, сержант начал горячо говорить, разводя и сжимая ладони:

— Русский! — хрипел Сархенто. — Моя дочь, она любит эти… как их… танцующих бабочек. У неё скоро день рождения! Сделай несколько штук для неё!

Сержант увидел, что русский не понимает, о чём он говорит. И тогда старый охранник ткнул пальцем в направление окна, затем перевёл его на себя.

До Казимира Ивановича дошло, что охраннику понравились его бумажные затеи, и он хочет их получить. Русский поднял с пола обрывок бумаги и потряс им перед Эль Сархенто.

Тот понимающе покачал головой и, шаркая по полу своими огромными ботинками, удалился прочь. Вскоре охранник вернулся и с торжественным видом вручил Казимиру Ивановичу небольшую кипу серых листов.

— Вот, El Ruso! — замахал он крупными ладонями перед лицом заключённого, — на, делай!

Казимир Иванович кивнул ему. Посмотрел в спину уходящего охранника, сел на свои лежащие на полу тряпки и аккуратно сложил листки друг на друга.

Оказалось, руки помнят то, что делали когда-то с любовью и старанием для родных маленьких, горящих глазёнок, доверчиво внимающих деду.

Мужчина сложил не только примитивных журавликов. Он сделал лотосы, лилии, миниатюрных драконов и даже каких-то забавных и неуклюжих человечков.

Через пару дней Казимир Иванович выложил всё, что ему удалось, на окне перед решёткой. Там образовалась целая выставка, и люди в камере принялись толпиться у окна и бурно обсуждать эту невидаль.

Они бережно брали в руки хрупкие бумажки, подносили к глазам и с восторженным цоканьем показывали их друг другу. Казимир Иванович не понимал, о чём они говорят, но увидел, что его сложенные в фигурки бумажки людям понравились.

На третий день в камере появился Эль Сархенто.

Наш арестант указал ему на окно. Тот подошёл туда, рассмотрел всё, что там для него было приготовлено, и даже заурчал от удовольствия.

Сержант вынул из кармана большой целлофановый пакет и аккуратно собрал в него поделк. Он помолчал, разглядывая Казимира Ивановича, и ушёл.

Прежде чем захлопнуть за собой дверь, он обернулся и громко что-то всем сказал. На минуту в камере воцарилась тишина, но потом всё пошло, потекло по обычному тюремному порядку.

Снова потекли серые дни заключённого, похожие друг на друга, как песчинки в пустыне. Солнце по утрам через решётки размазывалось по полу и стенкам большими белыми полосами и ложилось на бетон так густо, будто его намазали маслом.

Пахло чем-то кипящим: в дальнем углу жарили арепы для тех, у кого хватало кукурузной муки себе на завтрак. Ветер с реки Ориноко иногда заносил влажную пыль через решётчатые окна, в которых не было стёкол. От этого жара и духота в камере чуть-чуть спадали, и всем становилось легче.

Казимир Иванович просыпался до общего подъёма и переклички. Он лежал, не желая открывать глаза, и слушал, как ровно дышит во сне Рауль, худой как тростинка, и маленький, как двенадцатилетний пацан.

Из всех здешних обитателей один этот несчастный водитель вызывал у него жалость и сострадание. Парень всё время молчал и к нему в дни посещений тоже никто не приходил.

После утренней переклички русский шёл к большому Дону Менору, где ему выдавали кружку воды. При этом обязательно Дон Менор выговаривал, чтобы русский не забыл её вернуть.

Большой Дон грохотал на всю камеру своим басом. Хватал нашего человека за рукав, тыкал пальцем в жестяную кружку и затем грозно размахивал тем же пальцем перед носом Казимира Ивановича.

Сначала Казимир Иванович пил всю воду из кружки, утоляя ночную жажду. Но потом научился ею умываться, выливая малую толику из кружки на более или менее чистый кусок материи и обтираясь этим куском.

Казимир Иванович оказался полезным заключённым в тюрьме "Виста Хермоса".

Его выходка с бумажными фигурками не прошла даром. Благодаря сержанту Эль Сархенто и его неутомимому языку, растрезвонившему по всему блоку о золотых руках этого загадочного сидельца.

К нему стала стекаться всякая «дрянь», как именовал сломанную рухлядь Казимир Иванович, на починку и восстановление. Наш арестант не возражал. В череде мелких ремонтов день становился рабочим и быстро уплывал прочь.

Вечером старик с достоинством и удовлетворением засыпал, довольный ушедшим днём и тем, что он сделал. За услуги местные платили по-разному: едой, мылом, умывальными принадлежностями. Однажды — даже дали денег, которые, к небольшому огорчению Казимира Ивановича, пропали из-под его постилки через день.

В дни визитов в камеру число людей в ней удваивалось или даже утраивалось. Огромное количество народу — дети, матери, жёны, другие мужчины сидели, лежали, бродили и бегали впритирку друг к другу.

Просторы камеры сжимались до малого. Пришедшие были многочисленными членами семей заключённых.

Они от радости галдели и шумели, сидели и носились по небольшому пространству. Испуганный Казимир Иванович и Рауль прятались от них в самый дальний угол. Женщины доставали из пакетов пластиковые контейнеры с рисом, фасолью, говяжьим мясом и давали немного тем, к кому никто не приходил.

Как-то совсем крошечная девочка тронула Казимира Ивановича за рукав: «Señor, ¿me arregla?», и протянула ему игрушечную машинку, у которой отвалилось колесо.

Она была чудо как хороша и скорее походила на родную, славянскую породу. Русые, собранные в две косички волосы, белая кожей с розовым румянцем на щеках и василькового цвета глаза. Глаза были широко распахнутыми и доверчиво глядящими на незнакомого ей мужчину.

Казимир Иванович осмотрел машинку. Что-то поправил в ней, и игрушка снова поехала, ровно и уверенно, как отечественный «ЗИЛ» по накатанной колее.

Девочка улыбнулась и сказала: «Gracias, Senor», складывая слова по слогам. Её мать, жгучая брюнетка, женщина с усталым красивым лицом, внимательно посмотрела на Казимира Ивановича.

С какими-то словами протянула ему кусочек сладкого бисквита. Тут в Казимире Ивановиче возродилось отчаяние, утихнувшее в тюремных буднях.

Слёзы брызнули из его глаз, он поклонился женщине и исчез из её удивлённого взгляда в свой безымянный угол. Где разделил эту сладость с молчаливым и равнодушным к жизни Раулем.

Ночью пошёл дождь. Дожди здесь приходили без предупреждения и долгих русских сборов с громами и всполохами молний в далёких и мрачных тучах.

Они были хлёсткими. Быстро начинались, разрастались до потоков воды и уходили неожиданно, вдруг умолкнув и обрушив на всех оглушающую тишину.

Было темно, за стенами лилась и дробилась на миллионы шумных капель падающая с неба вода, Казимир Иванович не спал, слушал и пытался утонуть в грохоте звуков. Раствориться в этой свободной и никем не ограничиваемой стихии.

Наконец, он нашёл и пододвинул к себе клочок бумаги и сделал на ощупь бумажный кораблик. Старик сидел в темноте, трогал свою спасительную, маленькую, крайне ненадёжную шлюпку и ждал.

Решение всего этого ребуса, этой жизненной его коллизии было близко. Он это чувствовал, но никак не мог догадаться каким оно будет.

Ему стало ясно, что наступило время покинуть этот чужой дом! Он уйдёт, уйдёт обязательно, но вот как и куда, это было ему совсем неясно! А впрочем, всё равно!

Казимир Иванович поднялся и понёс свою бумажную лодку к окну, к свободе. Возможно, за бетонными стенами тюрьмы она утонет и пропадёт от лихой природной стихии, но зато успеет побыть свободной.

Старый человек перешагивал через скрюченных, шевелящихся во сне соседей. Огибал измученные тела, подвешенные в гамаках, стараясь не задеть и не разбудить никого.

В сложенных ладонях он нёс хрупкий бумажный кораблик — бесценный клочок. Который сейчас покинет это замкнутое людьми страшное пространство и уплывёт на волю.

«У каждой клетки есть щель, а от каждой щели лежит дорога в неизвестную даль. Пусть кораблик плывёт по его пути, а я двинусь, — по-своему», — шёл и думал седой, отчаявшийся жить мужчина!

Он дошёл до окна, поставил кораблик на край и щелчком пальцев сбросил его в ревущую от дождя и свободы заоконную темноту.

На следующий день за ним пришли.

Казимир Иванович сидел перед очередным разобранным вентилятором со снятым стопорным кольцом и долго, терпеливо вычищал слипшийся песок из подшипника. Пальцы у него были слишком широкие для узких испачканных внутренних мест, и старик крутился на своём тряпье.

Искал, чем бы выковырнуть песок из укромного уголка металла. На плечо его легла тяжёлая рука, и над ним прозвучал неожиданный голос:

— El Ruso!

Казимир Иванович испуганно поднял глаза и увидел охранника, равнодушно смотрящего на него. Человек в служебной форме мотнул головой в сторону выхода и сделал шаг назад, уступая дорогу арестанту.

«Надо идти», — понял Казимир Иванович. Тяжело поднялся, накинул на плечи остатки куртки и пошёл к выходу.

Охранник громко затопал за ним, вся камера внимательно смотрела, как уводят загадочного русского старика. Рауль помахал ему вслед рукой.

Но арестант, понуро пробирающийся к выходу между людьми и тряпками, лежащими на полу, этого не увидел. Рауль тяжко вздохнул и привычно закрыл глаза, опершись затылком о шершавый бетон стены.

В кабинете Рим Карлович подскочил и спрыгнул со своего стула навстречу Казимиру Ивановичу. Он был весел и светился от новых, известных только ему обстоятельств и знания о заключённом.

Энрико Карвахаль сидел на своём месте спокойный и безучастный ко всему происходящему в его кабинете. Он вёл себя как сторонний наблюдатель, которого происходящее перед его носом не касается.

— Приветствую, сердечно приветствую вас, уважаемый Казимир Иванович! — высоким голосом запричитал уполномоченный представитель российского посольства в Венесуэле.

Его огромный живот затрясся в такт его словам. Лоб и жирное лицо лоснились от пота.

Но он забыл о платке, поскольку тянул обе руки в направлении Казимира Ивановича. Старик стоял в нерешительности перед ним, перед свободным стулом и развалившемся там, за столом капитаном.

— А я за вами, уважаемый Казимир Иванович! — воскликнул торжественно рыжий толстяк и махнул рукой в сторону капитана, — забираю вас на свободу, сегодня, прямо сейчас!

Рим Карлович поворотился к команданте и что-то по-испански ему сказал, в ответ получил кивок головы. Энрико Карвахаль оторвался от стула спиной, выпрямился и пододвинул левой рукой в сторону рыжего толстяка листки бумаги, лежащие на столе.

Рим Карлович пристроил свою задницу на стул и сказал замершему перед ними старику:

— Надо уладить формальности, Казимир Иванович! Присаживайтесь поближе к столу и распишитесь-ка в этих бумагах!

Пожилой узник сел на придвинутый с противоположной от капитана стороны стола стул. Рим Карлович пододвинулся тотчас к нему. Перевернул листы бумаги перед заключённым и ткнул толстым пальцем с аккуратным ногтем в графу, отчёркнутую прямоугольником.

— Не забыли, как расписываться, Казимир Иванович? — попытался пошутить толстяк, — вот здесь и здесь поставьте вашу драгоценную подпись.

Старик поднял на него глаза. Под его тяжёлым и недоверчивым взглядом Рим Карлович счёл нужным прокомментировать то, под чем надо расписаться:

— Надо, надо, Казимир Иванович! Это про то, что вы остались всем довольны в столь благопристойном государственном учреждении.

Что вас никто не притеснял и для вас были соблюдены все международные нормы обращения с иностранными заключёнными!

Вы же не будете иметь претензии к государству Венесуэла, не правда ли?!

Он замолчал и уставил свой сияющий уверенностью взгляд в лицо задумчивого старика.

— Не буду! — пробормотал Казимир Иванович.

— Не имею и всем доволен! — добавил он кое-как и склонился над бумагой. Пальцы его плохо слушались, старик скрёб ими по столу, пытаясь схватить тонкую ручку. Наконец, у него получилось зацепить её и он поставил короткие закорючки в указанных ему местах.

— Вот так, вот так! — удовлетворённо хмыкнул представитель посольства и направил подписанные бумаги обратно под равнодушный взгляд капитана.

Тот взял их, поднёс к своим глазам, просмотрел и произнёс длинную фразу на испанском. Рим Карлович внимательно её выслушал, ответил и поднялся, указав рукой бывшему заключённому тоже встать.

— Из камеры есть что забрать? — спросил у Казимира Ивановича Рим Карлович.

Старик отрицательно покачал головой и потухшим взором посмотрел на рыжего толстяка.

— Ну что же, тогда пойдёмте, Казимир Иванович! — сказал представитель посольства, приставил два пальца правой руки к рыжей голове и кивнул ею сидящему в молчании капитану. Тот слегка кивнул в ответ, и они вышли.