Тёмный Восход

Глава 2 Кот и Бобёр

Раздался хлопок лопнувшего пузыря от жвачки. За ним ещё один, и ещё несколько. Затем полилась мелкая барабанная дробь этих звуков!

Клычков недовольно пошевелил левым плечом и растянул рот в гримасе.

Воспоминания осыпались прахом, как песочная фигура под палящим полуденным солнцем. В уши опять сыпались звуки магнитофона, перемежающиеся грохотом пузырей. Мир стал скучным и привычным.

Брунгильда лениво оторвалась от полупустого гранёного стакана с бургундской кровью. Освободила руку и вынула из-под себя трофей — мобильный телефон.

Брови на лице Брунгильды слегка приподнялись! Красотка повернула голову на длинной шее вполоборота и кротко подняла восточные очи на Клычкова.

Она обнаружила, что Андрей Андреевич закрыл глаза и сидит, повесив мощные руки в коротких парусиновых рукавах вниз, за подлокотники. Его седая лохматая голова склонилась к правому плечу.

— Нет! — тихо и низко пророкотал Андрей Андреевич и переместил голову на другое плечо.

— Но он уже здесь?!

— Гнать взашей, тем более он к этому приспособлен!

— Я не сумею! — проговорила низким голосом кокетливая Брунгильда.

Она оторвалась от старика и с интересом всматривалась в сторону лестницы из сада на веранду. Зимний ветер раскачивал лампочку под потолком. От этого по всей террасе, пугая и отталкивая темноту прыгали тени. От потрёпанных перил до жёлтой стенки из бруса.

При каждом порыве ветра снопы ярких бело-жёлтых снежинок залетали на веранду. Маленькие скрипучие сугробы смотрелись по-рождественски очень мило на фоне пары вампиров.

Нега и праздность царили на старой террасе. Два вампирских существа вместо того, чтобы наполнять себя живительной влагой, текущей по сосудам, венам и аортам теплокровных существ, возлежали в своих креслах и ничегошеньки не делали.

Атмосфера в эту зимнюю ночь будто бунтовала в этих местах. Лампа опять жалобно взвизгнула от ветра под потолком.

Полутень на входе с лестницы опять качнулась. Оттуда на плохо сбитые некрашеные доски пола выползло мокрое, серое существо кошачьей породы. У него обвисли от сосулек усы и грязными лапами оно оставляло неровные мокрые следы.

В зубах существо тащило рыжего и полудохлого бобра. Его хвост, похожим на узкое весло, волочился за этой диковинной процессией и тоже оставлял тёмный мокрый след.

Кошкоподобное подтащило ошарашенную жертву к креслу, где возлежал Андрей Андреевич Клычков. Аккуратно возложило бобра к его ногам. Затем оно село, подобрав лапки под себя, жмуря необыкновенные глаза от неровного света качающейся лампы.

Бобёр лежал пластом, не в силах двинуться. Он сильно нервничал от стремительных перемен в своей, неприхотливой к изяществу, бобровой жизни. В нём шевелился только крупный чёрный нос, привычно производя разведку местности.

— Вас он прислал! — томно протянула вампирша Козинская.

Кошачье существо помялось на передних лапках. Затем открыло большой алый рот с розовым язычком и притворно зевнуло. Его ярко-фиолетовые глаза с деланным равнодушием перекатились в сторону вампирши. Та замерла от восторга с полунаполненным гранёным стаканом в руке.

— Его давно уже никто не присылает! Так… посылают! — пророкотал Клычков из глубин плетёного кресла.

Кошка неопределённого пола вскочила на ноги, взъерошила шерсть и стала сушиться. Она сильно размахивала мохнатым телом из стороны в сторону. Грязные капли полетели в окружающее пространство…

Андрей Андреевич брезгливо поджал белые ступни в шлёпках и выпрямился в кресле:

— Тише, ты, старый шатун! Тут тебе не коврик у Зинаиды Порфирьевны! — прохрипел он. Звук фразы в низких обертонах казался жутковатым и на самом деле, замогильным.

— Ура! У нас сегодня ещё один кавалер! Шампанское господам! — нетрезвая Козинская вскочила на ноги. Безупречность тела подчёркивал пурпурно-фиолетовый пеньюар баронессы Туппенберг.

Её слегка качнуло, но она с этим легко справилась и потянулась к бутылке мутного стекла с длинным горлышком.

На клич никто не откликнулся и шампанского не принесли.

— Позвольте представить, барышня! — едким, недовольным тоном опять захрипел Клычков, — кот Мотолыжников собственной персоной! Да не один, с каким-то господином!

Андрей Андреевич осторожно и недоверчиво потыкал шлёпанцем в мокрую тушку, сложенную у его кресла.

Несомненно, бобёр был жив, но предпочёл до лучших обстоятельств изображать мёртвого. Жизнь в нём выдавал двигающийся в определении ситуации нос, склонившийся в ту сторону, откуда шёл звук.

— Ах, какой котик! — воскликнула Брунгильда. Её нежная рука потянулсь к коту Мотолыжникову. Она желала погладить мокрое и грязное существо:

— А мне написали, что другой будет.

Г-жа Козинская икнула, прикрыла рот рукой и виновато смежила веки. Но через мгновение заговорила как ни в чём не бывало:

— Трансформации, очеловечивание, устные языки ему свойственны?

Старик в кресле промолчал. Тогда вампирша затараторила с неясной надеждой:

— Мы могли бы мило поболтать и посидеть в тихом укромном месте, чтобы не обеспокоить вас, дражайший Андрей Андреевич!

Вампир Клычков поднял руку. Он остановил мечтания роковой спутницы лёгким взмахом ладони:

— Мы? Он здесь по другому вопросу. Так ведь, Семён? — Андрей Андреевич наклонился и попытался взглянуть в глаза коту Мотолыжникову. Но тот жеманно отвернулся.

— Всё он может, но… ленится. Сильно ленится. Ленится до такой степени, что единственное, чего ему не лень, так это менять свой пол. И то по сильным душевным обстоятельствам, как-то: любовь там, измена… и всё такое.

Заинтригованная вампирша во все глаза разглядывала кота с таким необычным и изящным свойством организма.

Между тем, незаметно для себя, Брунгильда цедила пьянящую вишнёвую кровь французского разлива, обогащённую всякими интересными тонами.

Кот, польщённый столь весомым представлением публике, поднял хвост трубой. Важно шагая с вытягиванием лап, он подошёл к Клычкову и попытался потереться о его ногу. Бобёр в смятение чувств лежал рядом, закрыв глаза, нос его перестал двигаться.

Кот коротко и тонко мяукнул!

— Вижу. Утечь желает, господин бобёр, — проговорил Клычков, поглаживая огромной бугристой ладонью с синими когтями большого мокрого кота. Тот прохаживался туда-сюда около его ног с изгибами мощного тела.

— А на кой ты его сюда приволок? — нежно гундел Клычков.

Мотолыжников заурчал, как сломанный вентилятор. И начал что-то рассказывать, ускорив свои изгибания у стоп хозяина заведения и беспрерывно мяукая.

В глазах и складках губ вампира Клычкова, как солнечные зайчики от горной речки на прибрежных камнях заиграли светлые отблески. Ужасное твердокаменное лицо чуть смягчилось.

Андрей Андреевич смеялся! Он смотрел на разговорившегося кота Мотолыжникова. Прихлопывал обеими ладонями по креслу и, можно сказать, хохотал, как умел. В полном молчании и с неизменным свирепым выражением лица.

— Что? Что такое?! — встрепенулась Брунгильда! Бобёр приоткрыл один глаз и задвигал опять носом.

— М-да…, дела, — прохрипел Клычков и задумчиво кивнул в сторону Мотолыжникова, — он этого несчастного бобра выжимать здесь собрался!

— Как интересно! — вздохнула женщина-вамп. Она пристально смотрела сквозь опустевший стакан, держа его в воздухе немёрзнующей голой рукой. — А зачем?

Ей хотелось совершить ещё один подход к бутылке из мутного стекла!

Но хозяин положения уже не дремал и мог не одобрить такой фривольности. Тем более в отношении коллекционной крови. В этой глуши, на отшибе среднерусской возвышенности она появлялась неизвестными и таинственными способами.

«Уж не контрабанда ли?!» помыслила госпожа Козинская.

Вампирша разглядывала длинную бутылку мутного стекла, отвлёкшись от истории с котом Мотолыжниковым.

Артистичного бобра настолько покоробила реплика о возможном отжиме, что он перестал прикидываться неживым. В ужасе, перебирая передними когтями по полу, несчастный грызун пополз в сторону, куда глаза глядят, от кресла Клычкова.

Задние лапы он волочил по полу и поэтому смотрелся совершенно ужасно — израненным полуживым бобром. Его воля к бегству была неуместна и излишня от невозможности дальше жить в таком плачевном состоянии.

Мотолыжников подскочил к еле ползущему бедняге, прижал его передними лапами к доскам пола, обнюхал и самодовольно взглянул на Андрея Андреевича.

— М-да…, — произнёс задумчивый вампир Клычков, — вот здесь закавыка!

— Семён много путешествует. Знакомится с местными обычаями, пробует яства разные, — здесь хозяин замедлился в своей речи и неодобрительно посмотрел на кота, — но не забывает нас, своих старых и верных друзей.

— На днях в шкуре персидской кошечки он посетил славный русский город Ярославль. Местная живность ему не понравилась. Кровь не горяча! — вампир замолчал задумавшись.

— Нет в ней бурления и энергии жизни, — продолжил он. Пальцами старик изобразил фигуру, похожую на щепоть и протянул её в сторону Мотолыжникова.

— Ксс, ксс, — зашипел Андрей Андреевич. Зашевелил пальцами, как будто бы сыпал корм коту. Тот встрепенулся, вытянул шею и стал вынюхивать конструкцию из мощных и кривых пальцев старого вампира. На предмет, а что ему предлагают.

Но ничего не почувствовал. Семён Мотолыжников осторожно подошёл ближе к руке и аккуратно её обнюхал со всех сторон несколько раз. Опять пусто!

Не теряя надежды, Мотолыжников сел на задние лапы и стал вызывающе умываться. Временами мяукая и ожидая, что его кошачье терпение, наконец, будет удовлетворено приличной подачкой.

Андрей Андреевич принялся гладить за кошачьим ухом, приговаривая:

— Зачем тебе энергия жизни, Семён? Ты же нежить! Причём нежить ленивая и неповоротливая. Многое умел когда-то. Мог и поговорить, и беседу поддержать, и читать. Компьютеры починял, и даже, к твоей чести, будет сказано, два раза в философских диспутах участвовал.

Кот Мотолыжников прикрыл огромные фиолетовые глаза. Речи о былых приятных днях услаждали натуру. Его усатая голова слегка покачивалась в знак согласия с необычайным красноречием старинного приятеля.

Бобёр меж тем снова принялся ползти ради самообмана спасения, но уже в направлении лестницы с веранды.

Однако Семён оказался начеку! Он напрыгнул на бедное животное, прижал его и начал покусывать. Впрочем, это бобру особого беспокойства не доставило. Водонепроницаемая шкура особенно не воспринимала кошачьих зубов.

Кот заходил вокруг своей жертвы. Через минуту он принялся выводить неприятные гортанные звуки над бобром, выгнув спину и вытянув вверх хвост.

Вампир Клычков с интересом выслушал его и сказал:

— Ладно! Переведу сие речи для убогих и юных созданий, пренебрёгших уроками мастера в своё время. Оне думали, что пить людей можно и так, без тяги к совершенству и к образованию.

Старик грозно посмотрел на притихшую от этих слов Брунгильду Козинскую. Та вжалась в глубины кресла, прячась от свирепого взгляда.

Клычков отворотился от ведьмочки. Смягчил голос и пересказал странную и неуместную для вековых вампиров историю Семёна Мотолыжникова на просторах русского нечерноземья.

— Этот, — он указал на израненного бобра, — есть деликатес для нас, служителей определённой обрядности. Преподнесённый котом той же обрядности.

Голос Андрея Андреевича зазвучал ясно и громко. Даже всхлипы и стоны ветра на веранде казалось утихли от его мощи:

— Ежели его, бобра, хорошо выжать или отжать… Не имею чести знать, какой глагол здесь есть правильный! То получится чудо как нужный и полезный нашему брату, кровососу и паразиту, напиток — «струя бобра» называется.

— Этому знанию Мотолыжников обучился, пока его в Ярославль по Большому Владимирскому тракту везли. Был он тогда в своих интересах персидской кошкою и очень любопытствовал, как бы подальше от стольных городов держаться. Верно, Семён?!

Кот сидел на бобре и перебирал по нему передними лапками с выпущенными огромными когтями. Мотолыжников урчал от наслаждения хриплой речью вампира Клычкова и жмурил правый фиолетовый глаз в подтверждение.

— Однажды Мотолыжников был разбужен попутчиками своими, приличной семьёй, людьми хорошего вкуса и…, — тут Андрей Андреевич вдруг причмокнул и замер на некоторое время.

Старик посмотрел с сомнением на отдалённую бутылку бургундской. Замерли и остальные члены общества, неожиданно сложившегося на летней веранде уединённого и брошенного хозяевами дачного домика.

Бобёр уже никуда не полз, а лежал молча под Мотолыжниковым в оцепенении, оптимистично ожидая неизвестности.

Кот был горд оказаться нежданным, но приятным гостем. Дорогой и экзотический подарок «а-ля русс» приятствовал присутствующим особам, изысканным во вкусах. Так ему казалось!

Брунгильда же закрыла глаза и предалась внутренним ощущениям. Ей осознавать чужие речи стало трудно. Бургундское произвело своё кровавое дело, оставив в ней лишь приступ женского ожидания.

Немая сцена продлилась недолго! Клычков преодолел минутную слабость, мощно двинул кадыком и продолжил пересказ поучительной истории похождений одного кота, своего хорошего приятеля:

— И был на длинном поводке выведен из остановившейся иномарки на прогулку у поселения с красивым наименованием «Львы».

— Там в придорожной траве и пыли шла оживлённая торговля обычными пустяками: пирожками, яблоками, огурцами, наливками, вареньем, грибами. В общем всякой всячиной, так интересной окостеневшим за время тряски по пути в славный город Ярославль движенцам.

— Кошке Дорофее, ею в тот длинный и пустой день был наш Мотолыжников, нужно было по… — вампир сделал паузу, криво подмигнул Брунгильде правым глазом, — нужно было по делам отлучиться…

И она отлучилась!

Но, прежде чем убыть по делам, Мотолыжников перво-наперво обманным путём посадил на свой поводок одного местного шелудивого кота-простофилю.

Этот дурачок вылез из пропылённой травы. Оглядевшись, он по-хозяйски решил познакомиться с прекрасной персидской красавицей, не чуя подвоха.

Тонкости особой породы и устройства кошачьего вампира привели исследователя в ступор. Местный кот нюхал и водил носом по разным частям тела неожиданно возникшего субъекта и никак не мог понять кто это — он или она.

Простофиля тосковал в нерешительности. Не знал, как себя вести, и мялся передними лапами по придорожному щебню. Семён быстро накинул на него свой модный ошейник и был таков в ту же траву.

Бывшие хозяева призывали и умоляли криками вернуться прекрасного перса. Им вторили истошные вопли свободолюбивого местного кота. Шум и гам долго носились по окрестностям, но нашему красавцу уже было не до них.

Семёну неожиданно сделалось хорошо!

Океан новых и позабытых запахов обрушился на него! Свобода! Страх быть пойманным окончательно покинул кота. Улики в излишнем совращении юных и не очень особ, а также в вампирском зубовтыкании остались где-то далеко.

Мотолыжников широко вздохнул, залез в кусты и принялся мыться! Долго вылизывал всякие места на своём теле и ждал озарения.

Озарение — это когда перед тобою, к примеру, дорога раздваивается и ты не знаешь, куда идти!

Всё вокруг хорошо: и солнышко, и птички, но, какою же дорогою идти дальше? Правой или левой? Вдруг щелчок в голове, вспышка, шаг влево и путь выбран! Без всякого сожаления и переживания.

И неважно, прав ты или не прав! Конечно, прав! Даже если не прав!

Коту Семёну нужны были озарения! Он ими жил!

Мотолыжников из кустов озирал окрестности своим фиолетовым взором. Но внутреннего позыва двинуться куда-нибудь не было!

Вдруг Семён обнаружил и с изумлением уставился на табличку, прикрученную проволокой к чахлой березке.

Деревце криво росло около суетливой толстой бабки в тёмном платке с выбивающимися космами седых волос.

На табличке были написаны крупными красными буквами два слова: «Струя бобра!». Под ними шрифтом поменьше: «Укрепляет иммунитет, нужна для либидо и эрекции, усиливает потенцию! Изготовлено из качественного бобра — местного жителя!». Далее был дорисован чёрным фломастером длинный и несуразный телефонный номер.

Два слова «Струя бобра» произвели на нашего Мотолыжникова сильный эмоциональный эффект.

Он не знал, что это такое! Но наш кот научился ценить жидкости. В силу тёмной потусторонней внутренней природы и вечности, где он пребывал последнюю сотню лет. Особенно ту, которая своими тёплыми толчками напитывала живые организмы всякими биологически полезными веществами.

Кот очень смутно представлял, как он, этот бобёр, выглядит. Но сам факт отжима таинственного зверя, возможно, добровольного, привёл Семёна в полное изумление.

Ему представилось как, выпучив глаза и приоткрыв рот, сей зверь отдаёт всего себя и свою полезную кровь в виде струи окружающим. Мотолыжников испытал полный восторг. Старому прохиндею-вампу страшно захотелось отведать этакой вкуснятины!

Эта идея была приравнена к озарению и оттого должна была быть осуществлена немедля!

Поэтому котяра вылизался, потянулся во весь свой немалый рост и побежал рысцой вперёд. Он временами смешно задирал лапы, чтобы перешагнуть через сучок или ветку, лежащую на пути по поиску неведомых бобров и их струй.

Бобёр Ниофан был молод, заносчив! В нём бунтовали гормоны, которое не давало покоя обоим семействам на берегах реки Мазиха, у великого озеро Неро Ярославской области.

У бобров брачный сезон длился с января по февраль. Ниофан по случаю какого-то генетического сбоя готов был спариваться всегда и везде.

Он терроризировал всех особей противоположного пола. Пытался по случаю уединиться с каждой бобрихой чтобы овладеть ей грубо, без нежности, без подхода, без заигрываний и всяческих любовных уговорах.

Ему не везло! Никто не шёл ему навстречу. Из моральных и иных, принятых в патриархальных бобровых семействах, соображений. Ниофан ходил в девственниках и страдал.

Даже несмотря на то, что выгляд у него был молодецкий! И хвост, и перепончатые лапы, и выразительная подслеповатая мордаха в пышно торчащих во все стороны усах.

А уж как была хороша длинная непромокаемая шерсть с рыжим отливом! Всем бобрам бобёр! Но, к сожалению, сильно молодой и от этого крайне неразумный!

Ниофан грезил плотской любовью, мечтал о ней всегда и везде!

Он уже осознал, что жизнью располагает одною. В ней есть короткие зимы и вёсны, когда девчонки пахнут по-особенному.

Хвост у него — крепкий, хвала всё той же генетике. Бобёр так крутил и вертел им, что девки исподтишка приглядывались и принюхивались к моложавому вертихвосту.

Каждый вечер, выбравшись из воды и отряхнувшись, Ниофан начинал «ерепениться». Важно бегал по берегу взад и вперёд на виду у всех. Принюхивался и усиленно грыз всякие деревяшки перед какой-нибудь оставленной без пригляда молодухой.

Старые бобры сердито выговаривали мокрому сердцееду,

— Эй, Ниофан, — булькали они, проплывая мимо, — чего тебе не хватает? Плотина есть, хатки целы, берега держаться.

— Масштаба! — отвечал бобёр и отбрасывал хвостом отгрызенную щепу.

Ему не хватало нежного существа с густым мехом цвета запечённого каштана и взглядом, способным растопить лёд на весенней воде.

В таком разобранном состоянии Ниофана застал Семён Мотолыжников на берегу старой запруды, мимо которой вампирское животное шагало на своих мягких лапах.

Андрей Андреевич замолчал. Его глаза блуждали по присыпанной снегом террасе дачного домика, озарённой неверным жёлтым светом, раскачивающейся лампы.

«В горле пересохло!» — вальяжно, про себя отметила Брунгильда. И поменяла положение своих прекрасных обескровленных бледных ног.

Она прикрыла глаза. За опущенными веками лучше спрятаться от всепроникающего взора старого вампира. Мадам Козинской не хотелось выдать месторасположение бутыли с изысканной бургундской кровью. Но прекрасной вампирше в который раз не повезло!

— Бутылочку можно? — проскрипел из своего кресла замогильным басом Клычков.

Делать было нечего, и ёмкость была возвернута её изначальному владельцу.

Тот опустошил всё до дна, вылив в огромный бокал все остатки. После чего долго присматривался через него к окружающей действительности.

Она, действительность, была и скудна, и скучна одновременно. Даже сквозь прекрасное венецианское стекло с потемневшей иностранной кровью.

Вампир Клычков расстроенно крякнул и поднёс бокал ко рту. Мощными тремя глотками, с шевелением кадыка на кряжистой шее он выпил сию чашу до дна. Затем поставил бокал на пол около кота.

Тот задрал от удивления голову и хвост вверх. Старый вампир с удовлетворением посмотрел на него и опять откинулся в своё кресло. Андрей Андреевич закрыл глаза и минуту сидел обездвижено.

— Продолжить, что ли?! — затем спросил он. И, не дождавшись ответа, заговорил…

Всегда приятно вместе с каким-нибудь старым закадычным другом провести время. Можно не спеша разговаривать, приправляя речи глотком испытанного веселящего напитка.

Особенно хорошо лёжать в уюте и безопасности у его ног. Или в другом прекрасном месте неподалёку. Кот Мотолыжников всегда холил и лелеял в себе такие безмятежные желания. Но друзей в силу своего мерзкого характера не имел.

Он всегда вредил и интриговал!

За это его изгнали из Ордена Кровавого Заката. После продолжительного расследования и распутывания хитросплетений эпизодов, накрученных злобным котом,

Всё случилось в подземных криптах, вблизи разрушенного бенедиктианского монастыря около деревушки Сент-Аманде-Коль среди лесов Перигора.

В те времена Семён Мотолыжников имел другое труднопроизносимое имя.

Ради чего наш кот подменил перстень «Вечное солнце заката» старейшему члену Ордена он и сам не ведал. Почти слепой старик не уловил разницы дрожащими пальцами.

Перстень был почти тот же, но из простого золота с прекрасным рубином. Семён то ли хотел украсть его, то ли выпендриться перед монахом Бенедиктом. Ныне усопшим врагом своим, гонявшем кота метлой и крёстным знамением почём зря.

Только виз-за выходки блудного Семёна Мотолыжникова Орден лишился покровительства самого Лорана Красного, одного из восемнадцати прямых потомков Каина Серебряного.

Обряд не желал совершаться! Положенного не происходило! Сколько ни крутил обезумевший от стыда и укора чести древний вампир на своём заскорузлом пальце фальшивое «Вечное Солнце заката». Тьма не сгустилась, молнии не сверкнули, и день не сменился ночью!

Слухи о скандале разлетелись всюду. Во все филиалы и подразделения. Когда они достигли ушей самого Лорана, тот разгневался не на шутку.

Сначала Великий Наследник хотел разогнать несчастный Орден. Но затем постановил виновника отыскать, наказать! Ордену же постановил отработать сей недосмотр и беспечность увеличением подати в два раза.

И правда, зачем опустошать столь плодородные места! Кто-то из конкурентов всё равно появится на освободившейся территории.

Наглого Мотолыжникова вышвырнули из Ордена вон, на свободные хлеба. Много времени с тех утекло, но неприкаянная кошка-кот ничуть не изменился. Желая искушённым и чёрным сердцем всем добра, Семён приносил бесконечные беды и несчастия фактом своего появления.

«Жизнь бобра — как старая плотина!» — думал тем временем Ниофан, глядя мрачно в воду, — «Если в трёх местах течёт, то долго не продержится…».

Он предавался унынию и размышлениям от неудовлетворённости и одиночества на берегу славной реки Мазихи.

«Странное дело, не дают!» — Ниофан в задумчивости грыз неторопливо попавшееся ему под лапу высохшее бревно.

«То ли я с изъяном, то ли девки все пуганые…!» — в голове у него застряла картинка, где он страстно обнюхивал и пытался тереться о бобриху Иллирию. Та вздумала в одиночестве всплыть неподалёку от Ниофана сегодня пополудни.

Но и тут не сложилось! Иллирия сначала не оказывала особого сопротивления. Но затем расширила свои маленькие глазки от ужаса и быстро-быстро исчезла с места возможного сладострастия. Видимо, узнала по запаху, кто перед ней так вертится и могуче чихает. Опять не повезло!

— Вечер добрый, — мягкий голос влился в уши утомлённого переживаниями бобра.

Грызун оторвался от древесины, поднял голову и принюхался.

Недалеко от него вытянулось по земле живое существо неопределённого вида и пола. Огромные фиолетовые глаза излучали дружелюбие и любовь.

Они находились на большой круглой голове с длинными усами. Голова, в свою очередь, торчала вверх из лежащего на боку, вытянутого и покрытого шерстью персикового цвета тела.

Сзади вздымался, подрагивал и с щелчком укладывался обратно на землю длинный хвост. Неизвестный зверь не был похож на хищника, но Ниофан на всякий случай подобрался ближе к воде.

— Вы бобёр?! — наугад спросил кот Мотолыжников. Натуральная воспитанность взыграла в нём. Адское животное принялось нараспев выводить вежливые вопросы и сентенции.

— Впрочем, вижу, что бобёр, а не какая-нибудь капибара, — проявил осведомлённость Семён. Он решил, что перед ним всё-таки искомое существо и угадал!

Мяукающий оратор принялся за своё любимое и ритуальное дело — он начал убалтывать!

— Народец вы, как я вижу, работящий и усердный. Звёзд с небес не хватаете, но дела делаете правильно и со смыслом. Только искание в вас есть, такое бесконечное искание, что аж дух захватывает, — понёс котище.

— Вот ты кто? — вдруг спросил нежданный пришелец у вконец ошалевшего бобра. Ниофан не разобрал ни слова из мяуканья Мотолыжникова. Но придвинулся поближе к вялотекущей воде и зашмыгал в смятении чёрным носом.

Кота как будто прорвало! Ему в ответах вовсе нужды не было. Он приподнялся, приосанился, отставил в сторону правую лапу и продолжил свою околесицу:

— Ты хозяин здешней жизни. А понимаешь ли ты это?! Конечно, нет. Оттого, что тёмен ты, работящ, но тёмен.

— И семейка твоя не просвещённая, и отцы, и праотцы твои в темноте умственной жили. Как могли, как умели, как прадеды их наущивали, и всё такое…!

— Но ты оглянись, — котяра обвёл лапой темнеющее в вечерних лучах окружающее пространство. Из него торчали неровные кусты и кривые берёзы. Тут и там на земле валялись стволы деревьев.

— Оглянись, родной. С моими мозгами да твоими …эээ, зубами и лапами мы же здесь всё устроим не хуже, чем там, на их заграничных Лазурных берегах.

Наконец, Ниофан уловил тон речей Мотолыжников. В нём шевельнулось что-то. Он вдруг ощутил, что всё вокруг не просто так.

Слишком сладко мяукал неизвестный зверь в опустившейся на землю вечерней тишине. Всё умиротворилось, и деревья, и речка, и даже поваленные на берегу стволы. Бобру стало казаться, что мир внимает невесть откуда взявшемуся оратору и замирает от его взмахов.

Да, они, бобры, жили, как умели. Строили плотины, запасали кору, делали ходы. Но никто ведь не говорил, что можно иначе. Что есть способ по-другому жить!

— Цени жизнь, бобёр, — разливался над просторами реки Мотолыжников, — свободную и несвободную. Этот мир создан несправедливым, и он таким был, есть и будет всегда. Отсюда и до скончания веков.

— Ну если борцы за справедливость не уничтожат его раньше времени.

Посреди тихой воды в предзакатном отсвете небес, как поплавки стали появляться головы любопытных бобров. Они приплыли сюда посмотреть, кто это так шумит на берегу.

Сойка-пересмешница с негодованием подняла рыжую, в чёрную крапинку голову из гнезда и стала крутить ею из стороны в сторону, вопрошая, что происходит.

— Вершина жизни, бобёр, это смерть, — нёс околесицу кот, одновременно полегоньку пододвигаясь к Ниофану.

Грызун, несмотря на внутреннюю тревогу, окончательно замер у самой кромки воды. Он внимательно слушал. И что удивительно, пытался понять мяукающие завывания чудного зверя с ярко-фиолетовым взглядом. Эти глаза чудесного цвета, округлые, большие вобрали Ниофана со всеми его чаяниями, страстями и вывернули наизнанку.

Глаза моргнули. Веки опустились и поднялись словно крупная птица неторопливо взмахнула крылом, и опять уставились на Ниофана.

— Смерть, — вещал хозяин глаз, — это не конец, а вспышка, самая неожиданная и яркая. Понимаешь ли?! Это момент, когда всё, что ты построил, прожил, накопал, отпахал — взлетает вверх, или падает вниз, в вечность.

— Но, — Семён поднял лапу и помахал ею указующе, будто выступал с кафедры съезда философов, — только если жизнь прожил, а не гнил как пень в этом болоте!

— А как же ты жил здесь?! Какими тропами-дорожками ты попал сюда, бобёр?! — две большие фиолетовые луны глаз Семёна уже висели над Ниофаном.

В них очарованный бобёр увидел свет любви и отчаяния. Ему захотелось нырнуть туда… И долго плыть в их феерическом сиянии, отдаваясь неведомому течению неизвестной и призрачной жизни.

Котяра обвёл огненным взором окрестности. Он сам поверил в то, что болтал! Мотолыжникову захотелось трансформации и чуда, которые ему мог когда-то были подвластны.

Но проклятая Сехмет едва не убила в той злосчастной таверне Семёна. Кровожадная и пугающая львица, слепленная из ярости и смерти. Дурная натура сыграла злую шутку с тем, кто ныне в шкуре кота-кошки душераздирающе завывал над тихой рекой.

Ради бравады и показного безрассудства молодой человек вызвал на спор древнего демона одним малоизвестным заклинанием.

Демон появился, готовый вонзить свои страшные клыки во всякого, кто встанет на его пути. Львица подошла среди замолчавшей от ужаса компании к молодому вампиру и склонила над ним голову. Взгляд прозрачных без зрачков глаз обратил в неподвижное изваяние тело наглеца, посмевшего вызвать её.

Но она не убила Семёна Мотолыжникова! Не забрала остатки его души с собой!

Демон коснулся окаменевшего тела цветком священного лотоса и закрыл глаза. После этого он торжественно удалился в кровавый туман, висевший над столом в грязном питейном заведении.

Дым рассеялся, все ахнули и разбежались кто куда. Вместо молодого и горячего красавца на его месте сидел столбом огромный кот с ярко-фиолетовыми глазами. Куда исчез вихляющий своим тонким и могучим телом молодой забияка и проныра оставалось только гадать.

Сойка пискнула и вспорхнула на ветку пониже.

— Но как же ты жил здесь!? Без меня? — тёплые, мягкие и могучие кошачьи лапы обняли Ниофана. С необыкновенной силой они сжали его, ломая кости и разрывая внутренние ткани, но боли бобёр уже не чувствовал…

Клычков замолк, наступила тишина!

Брунгильда приподнялась на лежанке и элегантно опёрлась на локоть. Она с любопытством разглядывала израненного бобра.

Кот бесчувственно вылизывал правую заднюю ногу, некрасиво вытягивая её. Временами останавливался и тоже посматривал на бобра.

Тот лежал пластом перед ними и плакал. Мелкие градинки слёз по одной выкатывались из его маленьких, круглых глаз и блистали на морде. Он оплакивал и себя, и ту ночь когда для него всё переменилось. И ушедший, погасший фиолетовый свет, в который ему так и не удалось нырнуть.

Вдруг, видимо, от порыва ветра, взвизгнула лампа. Свет пошатнулся на оголённой для зимней стужи дачной веранде.

Раритетный кассетник громко щёлкнул. Из него понеслись неверные дрожащие звуки старого русского романса «Разлука, ты разлука — чужая сторона».

Сначала сквозь шипение и треск мужской голос пел под такт вальса. Чуть позже он сменился на женский. Коверкая слово «канарейки» на ужасное «кинарейки», бабский голос продолжила излагать грустную историю.

Музыка оборвалась. Начались громкие разговоры кто, кого за что любит и тоже остановились. Раздался кошачий визг. Неугомонный баритон песню возобновил и закончил словами: «Не лучше ль повенчаться и друг друга любить».

Прослушав этот концерт, вся компания позабыла о несчастном Ниофане.

Андрей Андреевич протянул могучую руку и щёлкнул по магнитофону синюшным ногтем. Аппарат затих, затем в динамиках раздался чей-то протяжный вздох, и затянулась в который раз развесёлая песенка про холодный ветер и батарейку.

Тут у Брунгильды зазвонил телефон. Вампир Клычков недовольно посмотрел в её сторону, но звук песенки убавил. Брунгильда Козинская нехотя поднесла бывшую трубку Романа Акакьевича к своему уху и закрыла глаза, чтобы не лицезреть искривлённую от негодования вампирскую физиономию старика.

— Халло, — произнесла приятная во всех отношениях ведьмочка низким грудным голосом с лёгким придыханием, — привет, мой король!

Она приоткрыла правый глаз и слегка скосила его на Клычкова. Дед хотя и пытался сохранять невозмутимость, но напряжённо ворочался в кресле, стонавшим от этого страшным скрипом.

Голос в трубке что-то быстро защебетал. Правая тонкая, едва обозначенная бровь слушательницы поехала медленно вверх, глаза полностью открылись.

«Интересная картина», — перекатилось в голове Андрея Андреевича: — «Будто подмигнула мне!».

— Кто летит?! Куда летит? — затараторила простым, отчаянно любопытным голосом госпожа Козинская.

Она ожила, села, с изящным изгибом тела на своём лежаке, и стала накручивать на палец левой руки чёрные крашеные локоны волос. Трубка продолжала визгливо щебетать и изрыгать фразы.

Брунгильда прикрыла её рукой и, изогнувшись в сторону начальственного кресла, радостно, с ехидством и торжеством выкрикнула:

— Он здесь! Он летит в Магнитогорск! Без Варлаама!

И вернулась к телефону!

Но тот уже молчал — разговор был неотвратимо окончен. Абонент высказал всё, что ему не терпелось сообщить Брунгильде Козинской. И, наверное, мчался далее по своим делам, держа телефон под рукой для быстрого деления чепуховой информацией с теми, кому, по его мнению, она была важна.